Бразильский кот

Как же тяжело молодому человеку с изысканным вкусом, большими надеждами и связями в высшем обществе не иметь ни гроша в кармане, ни какой-нибудь профессии, при помощи которой этот грош можно было бы заработать! Дело в том, что мой отец, человек добродушный и жизнерадостный, настолько глубоко уверовал в благополучие и доброе расположение своего старшего брата-холостяка лорда Саутертона, что счел само собой разумеющимся отсутствие для меня, его единственного сына, необходимости когда-либо в будущем самому зарабатывать себе на жизнь. Он полагал, что если для меня и не найдется вакансии в огромном поместье Саутертона, то уж наверняка сыщется какая-нибудь должность на дипломатической службе, являющейся прерогативой нашего привилегированного класса. Он умер слишком рано, чтобы понять, насколько ошибся в своих расчетах. Ни дядя, ни государство не замечали меня и не проявляли ни малейшего интереса к моей карьере. Время от времени мне присылали пару фазанов или корзину с зайцами – и это все, что напоминало мне о том, что я являюсь наследником Отвелл-хауса и одного из богатейших поместий страны. Пока же я был холост, вел светский образ жизни и снимал апартаменты в особняке Гросвенор, занимаясь лишь голубиной охотой и игрой в поло в Херлингеме. С каждым месяцем мне становилось все труднее и труднее уговорить заимодавцев продлить мои кредиты или одолжить денег в счет будущего наследства. Скорый крах ожидал меня, и я все яснее видел его неотвратимое приближение.

Я тем острее ощущал свою бедность, что помимо богача лорда Саутертона и все остальные мои родственники тоже были людьми довольно состоятельными. Ближайшим из них был Эверард Кинг, племянник отца и мой двоюродный брат, который прожил в Бразилии полную приключений жизнь и вернулся на родину, чтобы наслаждаться своим состоянием. Мы так и не узнали, как он его составил, но оно, похоже, было немалым, поскольку он купил поместье Грейлендс близ города Клиптон-он-зе-Марш в графстве Суффолк. В первый год своего пребывания в Англии он проявлял ко мне не больше интереса, чем мой скряга дядюшка, но одним летним утром, к моей великой радости и облегчению, я получил письмо с предложением в тот же день приехать и некоторое время погостить в Грейлендс-корт. Меня ожидал довольно долгий визит в суд по делам о банкротстве, и это приглашение показалось мне едва ли не посланным самим провидением. Если бы мне удалось сойтись с этим незнакомым родственником, я бы мог еще выпутаться. Ради семейной чести он не позволил бы мне пойти ко дну. Я велел слуге собрать чемодан и в тот же вечер отправился в Клиптон-он-зе-Марш.

После пересадки в Ипсвиче небольшой местный поезд доставил меня на маленькую станцию посреди поросших травой холмов, где петляла неторопливая речка с высокими илистыми берегами, свидетельствующими о том, что туда достают приливы. Меня никто не встретил (после я узнал, что моя телеграмма запоздала), так что я нанял двуколку в местной таверне. Кучер, оказавшийся радушным человеком, без устали расхваливал моего родственника, и от него я узнал, что мой кузен прямо-таки очаровал всю округу. Он устраивал школьные праздники, разрешал гулять в своем имении, участвовал в благотворительных подписках – словом, его благожелательность и щедрость были столь велики, что кучер мог объяснить это лишь желанием выдвинуться в парламент.

От хвалебных речей кучера мое внимание отвлекла очень красивая птица, сидевшая на придорожном телеграфном столбе. Сперва я подумал, что это сойка, но птица была больше, а ее оперение ярче. Кучер тотчас пояснил ее появление тем, что она принадлежит тому самому человеку, к которому мы ехали. Было похоже, что одним из его хобби было приспособление заморских животных к нашим условиям: из Бразилии он привез немало зверей и птиц, которых, как он рассчитывал, можно будет разводить в Англии. Когда мы миновали ворота Грейлендс-парк, я воочию убедился в его намерениях. Пятнистый олень, забавная дикая свинка, кажется пекари, иволга с роскошным оперением, броненосец, странный переваливающийся с боку на бок зверек, похожий на растолстевшего барсука, – вот лишь некоторые из животных, которых я заметил, пока мы ехали по извилистой дорожке.

На ступеньках дома собственной персоной стоял незнакомый мне кузен мистер Эверард Кинг. Он заметил нас издалека и догадался, что в двуколке приехал я. Вид у него был доброжелательный и какой-то домашний. Ему было лет сорок пять – круглое добродушное лицо, покрытое тропическим загаром и испещренное бесчисленными морщинками. В белом чесучовом костюме, с сигарой в зубах и в большой панаме на голове он выглядел настоящим плантатором. Такую фигуру легко представить себе на веранде бунгало, но на фоне широкого английского каменного особняка с массивными флигелями и палладианскими колоннами у входа она выглядела совершенно неподходяще.

– Дорогая! – воскликнул он, обернувшись через плечо. – Дорогая, вот и наш гость! Добро пожаловать, добро пожаловать в Грейлендс! Чрезвычайно рад познакомиться с вами, дорогой кузен Маршал, и весьма польщен тем, что вы решили почтить своим присутствием наш сонный деревенский уголок.

После столь радушного приема я тотчас же почувствовал себя легко и непринужденно. Однако ему понадобилась вся его сердечность, чтобы сгладить холодность и даже неучтивость его жены, высокой женщины с изможденным лицом, пришедшей на его зов. Она была, по моему разумению, бразильянка, хоть и превосходно говорила по-английски, и я связал ее недоброжелательность с незнанием наших обычаев. Однако ни тогда, ни после она не пыталась скрыть, что я в Грейлендс-корт гость нежелательный. Разговаривала она, как правило, вежливо, однако ее слишком выразительные темные глаза говорили мне, что с самого начала она от всей души желала, чтобы я поскорее вернулся в Лондон.

Тем не менее долги слишком сильно угнетали меня, а мои замыслы относительно родственника делали мое пребывание там жизненно необходимым, так что я не поддался ее давлению, перестал обращать внимание на ее холодность и постарался ответить взаимностью на сердечный прием хозяина дома.

Тот не жалел усилий, чтобы устроить меня с наибольшими удобствами. Комната моя была очаровательна. Он умолял меня сообщать ему обо всех моих желаниях. Меня так и подмывало ответить, что незаполненный чек удовлетворит все мои чаяния, но я понимал, что на начальной стадии нашего знакомства это было бы преждевременно. Ужин был великолепен, и когда мы потом сидели за сигарами и кофе, который специально доставляли с его плантации, мне казалось, что славословия кучера были вполне оправданны и что я никогда раньше не встречал такого сердечного и гостеприимного человека.

Однако, несмотря на все свое добродушие, он оказался обладателем сильной воли и взрывного темперамента. В этом я убедился на следующее утро. Странная антипатия, которую питала ко мне миссис Кинг, оказалась настолько сильной, что за завтраком она вела себя едва ли не агрессивно. Однако ее намерения сделались ясными, когда ее муж вышел из комнаты.

– Самый удобный дневной поезд – в двенадцать пятнадцать, – сказала она.

– Но я не думал уезжать сегодня, – ответил я, откровенно сказать несколько дерзко, поскольку твердо решил, что этой женщине не удастся меня выставить.

– Ну, если вам так угодно… – проговорила она и умолкла, глядя на меня с нескрываемым вызовом.

– Я уверен, – ответил я, – что мистер Кинг сообщит мне, если сочтет, что я злоупотребляю его гостеприимством.

– Что такое? Что такое? – раздался голос, и в комнату вошел Кинг. Он услышал мои последние слова и по выражению наших лиц понял все остальное. Во мгновение ока его добродушное лицо сделалось совершенно зверским.

– Могу я попросить вас выйти, Маршал? – произнес он. (Должен заметить, что меня зовут Маршал Кинг.)

Он закрыл за мной дверь, и через секунду я услышал, как он вполголоса начал что-то негодующе высказывать жене. Грубое нарушение законов гостеприимства явно задело его за живое. Я не имею обыкновения подслушивать, поэтому вышел на лужайку. Вскоре я услышал за спиной торопливые шаги, и передо мной оказалась хозяйка дома с бледным от волнения лицом и красными от слез глазами.

– Муж просил меня извиниться перед вами, мистер Маршал Кинг, – проговорила она, потупив взор.

– Прошу вас, ни слова больше, миссис Кинг.

Ее темные глаза вдруг сверкнули.

– Глупец! – исступленно прошипела она и, резко повернувшись, бросилась к дому.

Оскорбление было столь дерзким и непереносимым, что я лишь ошарашенно смотрел ей вслед. Я так и стоял на лужайке, когда ко мне подошел хозяин дома. Он снова сделался веселым и приветливым.

– Надеюсь, жена извинилась за свои глупые слова, – сказал он.

– О, да… Да, конечно!

Он взял меня под руку, и мы стали прогуливаться по лужайке.

– Не принимайте все это всерьез, – говорил он. – Меня невыразимо огорчило бы, если бы вы сократили свой визит хоть на час. Дело в том – ведь между родственниками не должно быть никаких секретов, – что моя жена невероятно ревнива. Она терпеть не может, если кто-то, мужчина или женщина, оказывается между нами. Ее идеал – необитаемый остров и только мы одни. Это дает вам ключ к пониманию ее поступков, которые, надо признаться, в этом аспекте приближаются к мании. Скажите же мне, что больше не будете об этом думать.

– Нет, конечно же, нет.

– Тогда закурите сигару и пойдемте посмотрим на мой маленький зоопарк.

На осмотр ушел почти весь день. Я увидел птиц, зверей и даже рептилий, которых он вывез из Бразилии. Кто-то разгуливал свободно, кого-то держали в клетках, а некоторые и вовсе жили в доме. Хозяин с воодушевлением рассказывал о своих успехах и неудачах, о рождениях и смертях и, словно мальчишка, вскрикивал от удовольствия, когда рядом с нами из травы вылетала какая-нибудь яркая птица или какой-нибудь диковинный зверек прятался в кустах. Наконец он повел меня по коридору, который тянулся через все крыло здания. В конце него оказалась тяжелая дверь с подвижной заслонкой, рядом с ней торчала рукоятка, соединенная с колесом и барабаном. Проход перекрывала решетка с массивными прутьями.

– Хочу показать вам жемчужину своей коллекции, – произнес хозяин. – После недавней смерти детеныша в Роттердаме в Европе остался всего один экземпляр. Это бразильский кот.

– А чем он отличается от любого другого кота?

– Скоро увидите, – со смехом ответил он. – Будьте добры, отодвиньте задвижку и загляните внутрь.

Я сделал, как было сказано, и увидел большую пустую комнату, вымощенную каменными плитами, с маленькими зарешеченными окошками в противоположной стене.

В центре комнаты, вытянувшись в золотом пятне солнечного света, лежал огромный зверь размером с тигра, но цвета черного дерева. Это был просто чудовищных размеров ухоженный кот, и он свернулся, греясь на солнце, как это делают все кошки. Был он таким грациозным, таким мускулистым, таким дьявольски притягательным, что я не мог отвести от него глаз.

– Ну разве он не великолепен? – с восторгом спросил хозяин.

– Восхитителен! Я в жизни не видел столь благородного существа.

– Кто-то называет их черными пумами, но на самом деле это вовсе не пума. В нем почти одиннадцать футов от носа до хвоста. Четыре года назад он был комочком черного пуха, таращившим два желтых глаза. Я купил его новорожденным детенышем в сельве в верховьях Риу-Негру. Его мать закололи копьями после того, как она убила десять индейцев.

– Значит, они очень свирепые?

– Это самые коварные и кровожадные звери на свете. Скажите о бразильском коте индейцу из джунглей, и тот бросится наутек. Они предпочитают людей другой добыче. Этот парень еще не попробовал свежей крови, но, если отведает, его уже не остановишь. Сейчас он никого не терпит у себя в логове, кроме меня. Даже Болдуин, наш конюх, не осмеливается к нему подойти. Что же до меня, то я ему и мать, и отец.

Говоря это, хозяин, к моему изумлению, открыл дверь и, проскользнув внутрь, тотчас же закрыл ее за собой. При звуках знакомого голоса огромный изящный зверь поднялся, зевнул и принялся ласково тереться круглой черной головой о бок хозяина, пока тот похлопывал и поглаживал его рукой.

– А теперь, Томми, марш в клетку! – велел он.

Чудовищных размеров кот подошел к одной из стен и свернулся калачиком под решетчатым навесом. Эверард Кинг вышел, взялся за железную рукоятку, о которой я сказал, и стал ее поворачивать. При этом находившаяся в коридоре решетка начала перемещаться в комнату сквозь щель в стене и закрыла переднюю часть навеса, тем самым образовав надежную клетку. Когда она встала на место, Кинг снова открыл дверь и пригласил меня пройти в комнату, в которой стоял резкий, затхлый запах, характерный для крупных хищников.

– Вот так у нас все работает, – сказал Кинг. – Днем даем ему побегать и поразмяться в комнате, а на ночь запираем в клетку. Можно выпустить его, вращая рукоятку в коридоре, или же, как вы видели, запереть его внутри. Нет-нет-нет, а вот этого делать нельзя!

Я просунул руку между прутьями решетки, чтобы погладить блестящий вздымающийся бок. Кинг вырвал ее с самым серьезным видом.

– Говорю же вам, он опасен. Не думайте, что если я вольно себя с ним веду, то это можно и остальным. Он очень разборчив в друзьях, верно, Томми? Ага, он чует, что ему несут обед. Правда, малыш?

В вымощенном каменными плитами коридоре раздались шаги, зверь вскочил на лапы и принялся ходить туда-сюда по узкой клетке, сверкая желтыми глазами. Его красный язык при этом дрожал между неровными рядами белых зубов. Вошел конюх с куском сырого мяса на подносе и просунул его сквозь решетку коту. Тот подцепил его когтями, потащил в угол и, зажав мясо лапами, принялся его рвать, время от времени поднимая окровавленную пасть и поглядывая на нас. Зрелище было зловещее, но завораживающее.

– Неудивительно, что я в нем души не чаю, верно? – сказал хозяин, когда мы вышли наружу. – Особенно если учесть, что я его вырастил. Нелегко было привезти его сюда из самого сердца Южной Америки, но здесь он в полной безопасности и комфорте – как я уже сказал, наилучший экземпляр во всей Европе. В зоопарке прямо-таки умирают от желания заполучить его, но я никак не могу с ним расстаться. Что ж, думаю, я успел изрядно надоесть вам своим хобби, и нам не остается ничего лучшего, как последовать примеру Томми и отправиться пообедать.

Мой южноамериканский родственник был настолько поглощен своим имением и его диковинными обитателями, что мне сперва показалось, будто внешний мир его почти не волнует. Однако вскоре я понял, что интересы у него были, причем весьма насущные, – я заключил это из количества получаемых им телеграмм. Их приносили в разное время, и он всегда читал их с самым неподдельным нетерпением и волнением. Иногда мне казалось, что они касаются результатов скачек или торгов на фондовой бирже, но, в любом случае, он был занят неотложными делами за пределами низин Суффолка. Ни в один из шести дней моего пребывания у него в гостях он не получил менее трех телеграмм, иногда же их число доходило до семи или восьми.

Я с таким удовольствием провел те шесть дней, что под конец между мною и двоюродным братом установились самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной, где он рассказывал мне интереснейшие истории о своих невероятных приключениях в Южной Америке – настолько отчаянных и безрассудных, что я с трудом мог соотнести их с располагавшимся напротив загорелым коренастым человеком. Я, в свою, очередь, поделился некоторыми воспоминаниями о своей лондонской жизни, которые так его заинтересовали, что он дал мне слово приехать погостить в особняк Гросвенор. Ему не терпелось окунуться в светскую жизнь, и, позволю себе заметить, лучшего проводника в ней он, разумеется, и найти не мог. Лишь в последний день своего визита я решился на откровенный разговор с ним. Я рассказал ему всю правду о своих финансовых затруднениях и близком крахе, после чего испросил у него совета, хотя рассчитывал на нечто более существенное. Он слушал меня внимательно, окутавшись сигарным дымом.

– Но вы же, – сказал он, – являетесь наследником нашего родственника лорда Саутертона?

– У меня есть все основания так полагать, но он никогда не назначит мне содержания.

– Да-да, я наслышан о его скупости. Мой бедный Маршал, вы попали в очень трудное положение. Кстати, вы в последнее время что-нибудь слышали о здоровье лорда Саутертона?

– С самого моего детства он все время в критическом состоянии.

– Именно что – скрипит, да так, что всех нас перескрипит. До наследства вам наверняка еще далеко. Господи, ну и положеньице у вас!

– Я надеялся, сэр, что вы, зная о моих затруднениях, могли бы ссудить…

– Ни слова больше, мой мальчик! – добродушно воскликнул он. – Мы обговорим это нынче вечером, и даю вам слово, что сделаю все, что в моих силах.

Я не жалел, что мой визит приближался к концу, поскольку неприятно ощущать, что один из живущих в доме жаждет твоего отъезда. Желтоватое лицо миссис Кинг и ее лихорадочно горящие глаза становились мне все более ненавистны. Откровенно она мне больше не грубила – ее останавливал страх пред мужем, – но в своей безумной ревности дошла до того, что не замечала меня, никогда со мной не заговаривала и всеми силами старалась сделать мое пребывание в Грейлендсе как можно более неприятным. В последний день ее поведение сделалось столь вызывающим, что я наверняка бы уехал, если б не вечерний разговор с хозяином, который, как я надеялся, должен был поправить мое финансовое положение.

Разговор этот состоялся поздно, поскольку мой родственник, получивший в тот день гораздо больше телеграмм, чем обычно, после ужина заперся у себя в кабинете и вышел лишь тогда, когда все в доме отправились спать. Я слышал, как он ходил и запирал двери, что обычно всегда делал по вечерам, и вот, наконец, он вошел ко мне в бильярдную. Его плотную фигуру облегал халат, на ногах были красные турецкие домашние туфли без каблуков. Устроившись в кресле, он налил себе стакан грога, и я не мог не заметить, что виски в нем было куда больше, чем воды.

– Да уж, – проговорил он, – ну и вечерок!

Вечер и вправду выдался скверный. Вокруг дома завывал и свистел ветер, зарешеченные окна тряслись и позвякивали, грозя вот-вот вывалиться. На этом фоне желтоватый свет ламп казался ярче, а сигары – ароматнее.

– Ну-с, мой мальчик, – начал хозяин, – мы в доме одни, и впереди целая ночь. Позвольте мне составить представление о положении ваших дел, и я посмотрю, что можно сделать, чтобы привести их в порядок.

Подбодренный этими словами, я пустился в пространные объяснения, где фигурировало все мое окружение – от кредиторов до домохозяина и слуги. Все цифры были у меня в блокноте, я выстроил факты в один ряд и, говорю это не без гордости, дал весьма деловой отчет о своем неделовом образе жизни и плачевной ситуации. Однако я с огорчением заметил, что мой собеседник смотрел на меня пустым взглядом, а его внимание было занято совсем другим. Когда он иногда вставлял замечание, оно было столь безразличным и бессодержательным, что я не был уверен, следил ли он за моими словами. Время от времени он оживлялся и изображал интерес, просил меня повторить или объяснить что-то поподробнее, но тотчас снова погружался в странную задумчивость. Наконец он поднялся и бросил окурок сигары в камин.

– Вот что я вам скажу, мой мальчик, – произнес он. – У меня всегда было плохо с цифрами, так что прошу меня извинить. Вам надо изложить все сказанное на бумаге и рассчитать общую сумму. Я куда лучше пойму все в письменном виде.

Предложение было обнадеживающим, и я пообещал все написать.

– А теперь пора спать. Вот это да, уже час ночи пробило!

Сквозь отдаленный рев бури послышался бой часов. Ветер шумел, словно бурный водопад.

– Перед сном надо проведать кота, – сказал хозяин. – От сильного ветра он нервничает. Составите мне компанию?

– Конечно, – ответил я.

– Тогда идемте тихо и молча, ведь все спят.

Мы тихонько прошли через убранный персидскими коврами вестибюль к дальней двери. В каменном коридоре царила тьма, но на крюке висел фонарь. Хозяин снял его и зажег. Решетки в проходе видно не было, так что я понял, что животное в клетке.

– Пошли! – сказал мой родственник и открыл дверь.

Когда мы вошли, глухое рычание дало нам понять, что буря нервирует зверя. В мерцающем свете фонаря мы увидели огромный черный клубок, свернувшийся в углу клетки и бросавший на белую стену смазанную тень. Зверь злобно бил хвостом по соломенной подстилке.

– Бедный Томми не в духе, – проговорил Эверард Кинг, поднимая фонарь и глядя на зверя. – Прямо-таки черный дьявол, а? Надо его немного покормить, чтобы он успокоился. Прошу вас, подержите фонарь.

Я принял у него фонарь, а он шагнул к двери.

– Кладовка здесь рядом, – сказал хозяин. – Прошу меня извинить, я сейчас.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с резким металлическим щелчком.

От звука лязгнувшей двери у меня замерло сердце. Меня вдруг захлестнула лавина ужаса. От смутного предчувствия чудовищного вероломства я похолодел. Я рванулся к двери, но на внутренней стороне ручки не было.

– Эй! – крикнул я. – Выпустите меня!

– Все в порядке! Не шумите! – ответил хозяин из коридора. – У вас же есть фонарь.

– Да, но как-то не хочется находиться тут взаперти.

– Не хочется? – И он от души расхохотался. – Вам недолго быть одному.

– Выпустите меня, сэр! – со злобой повторил я. – Говорю вам, мне не нравятся такие розыгрыши.

– Именно розыгрыши, – издевательски хмыкнул он.

Сквозь рев ветра я вдруг услышал скрип и визг рукоятки лебедки, а затем – громыхание проходящей сквозь прорезь решетки. Боже правый, он выпускал из клетки бразильского кота!

В свете фонаря я увидел, как передо мной медленно двигалась решетка. В дальнем конце клетки уже образовалась щель примерно в фут шириной. Я с криком вцепился в крайний прут решетки и с решимостью безумца потянул его назад. Я и впрямь обезумел от ярости и ужаса. Примерно с минуту я удерживал решетку на месте. Я знал, что хозяин изо всех сил давит на рукоятку и что он пересилит меня благодаря рычагу. Я уступал дюйм за дюймом, ноги мои скользили по полу, и я неустанно молил, чтобы это бесчеловечное чудовище избавило меня от ужасной смерти. Я взывал к его родственным чувствам, напоминал, что я его гость, умолял сказать, какое зло я ему причинил. Его ответами были подергивания рукоятки, при которых, несмотря на все мои усилия, в прорезь уходили все новые прутья. Меня, вцепившегося в решетку, протащило по всей ширине клетки, пока, наконец, ободрав пальцы и дрожа от ломоты в суставах, я не прекратил бесполезное сопротивление. Я отпустил решетку, она звякнула, и в следующее мгновение я услышал шарканье турецких домашних туфель по коридору и далекий стук двери. Затем воцарилась тишина.

За все это время зверь не шевельнулся. Он неподвижно лежал в своем углу и даже хвостом не дернул. Вид вцепившегося в решетку вопящего человека, которого протащили мимо него, его явно позабавил. Я видел, как его глаза, не мигая, смотрят на меня. Пока я сражался с решеткой, я уронил фонарь, но он продолжал гореть на полу, и я потянулся за ним, думая, что он каким-то образом меня защитит. Но как только я шевельнулся, зверь издал глухое рычание. Я замер, дрожа от страха. Кот (если подобной гнусной твари подходит такое уютное домашнее слово) находился от меня не более чем в десяти футах. Глаза его светились в темноте, словно фосфоресцируя. Они и ужасали, и притягивали меня. Я не мог отвести от них взгляд. Иногда в периоды страшного напряжения природа играет с нами странные шутки, и эти ритмично мерцающие огоньки то угасали, то вспыхивали вновь. Иногда они уменьшались до ослепительно ярких точек, словно электрические искры в темной бездне, затем расширялись, пока дальний угол клетки не наполнялся их неровным зловещим светом. И вдруг они совсем погасли.

Зверь закрыл глаза. Не знаю, есть ли доля правды в старых теориях о превосходстве человеческого взгляда, а может, огромный кот просто задремал, но факт остается фактом: кот не выказывал ни малейшего желания напасть на меня, он просто положил лоснящуюся голову на огромные передние лапы и, похоже, заснул. Я стоял, боясь шевельнуться и вновь пробудить его к злодейской жизни. Но теперь, когда он не пожирал меня плотоядным взглядом, у меня, по крайней мере, появилась возможность собраться с мыслями. Я оказался заперт на всю ночь со свирепым животным. Мое чутье, не говоря уж о словах ловкого негодяя, заманившего меня в эту ловушку, говорило мне, что зверь так же жесток, как и его хозяин. Как продержаться до утра? На дверь надежды никакой, как и на узкие зарешеченные окна. В пустой комнате с каменным полом спрятаться негде. Звать на помощь бесполезно. Я знал, что зверинец располагается во флигеле и что связующий его с главным зданием коридор имеет длину не менее ста футов. К тому же из-за шума бури мои крики вряд ли кто услышит. Оставалось полагаться лишь на свое мужество и свою смекалку.

Тут я посмотрел на фонарь, и меня обдало новой волной ужаса. Свеча оплыла и еле горела. Минут через десять она погаснет. У меня оставалось лишь десять минут, чтобы что-то придумать, поскольку я чувствовал, что если останусь один в темноте с жутким зверем, то не смогу ничего предпринять. От одной мысли об этом меня едва не парализовало. Я в отчаянии оглядел эту камеру смерти, и глаза мои увидели то, что обещало мне… нет, не спасение, но не мгновенную и неизбежную смерть, как остальная часть комнаты.

Я уже говорил, что у клетки помимо передней решетки была еще и крыша, остававшаяся на месте, когда решетку убирали в прорезь в стене. Она была сделана из железных прутьев, положенных с интервалом в несколько дюймов и обтянутых прочной металлической сеткой. Вся конструкция опиралась на массивные стойки по бокам. Она напоминала огромный решетчатый тент, раскинутый над свернувшимся в углу животным. Расстояние между крышей и потолком было примерно два-три фута. Если бы я мог туда залезть и втиснуться между решетками и потолком, незащищенной осталась бы лишь одна сторона. Снизу, сзади и с боков я был бы защищен. Нападение было бы возможно только спереди. Верно, здесь я был бы совершенно беззащитен, но, по крайней мере, не стоял бы на пути у зверя, если бы тому вздумалось походить по клетке. Чтобы достать меня, ему пришлось бы напрячься. Ну, теперь или никогда, поскольку без света ничего не получится. Судорожно сглотнув, я вскочил, вцепился в металлический край крыши и, задыхаясь, повалился на сетку. Я вытянул голову и посмотрел вниз, упершись взглядом в жуткие глазища и раскрытые в зевке челюсти кота. Меня обдало его зловонным дыханием, словно паром из котла с каким-то отвратительным варевом.

Однако кот был скорее заинтригован, нежели разозлен. Грациозно изогнув длинную черную спину, он поднялся, потянулся и встал на задние лапы, одной передней лапой упершись в стену, а другой, с выпущенными когтями, провел по проволочной сетке. Один острый белый коготь порвал мне брюки – надо сказать, что я все еще был в вечернем костюме, – и поцарапал мне колено. Это было не нападение, а скорее любопытство, поскольку после того, как я вскрикнул от резкой боли, он опустился на пол, легким прыжком выбрался из клетки и начал быстро расхаживать по комнате, то и дело поглядывая на меня. Я же полз назад, пока не прижался к стене, съежившись, насколько это было возможно. Чем дальше я забирался, тем труднее было меня достать.

Кот, похоже, раззадорился пуще прежнего и принялся бесшумно и быстро бегать кругами, то и дело проскакивая под моим импровизированным ложем. Удивительно, как такое массивное тело двигалось почти как тень, едва постукивая по полу бархатными подушечками лап. Свеча догорала, и я едва видел зверя. Затем, вспыхнув и зашипев, она совсем погасла. Я остался в темноте один на один с котом!

Смотреть в лицо опасности помогает осознание того, что сделано все возможное. Мне не оставалось ничего, кроме как спокойно ждать развязки. В этом случае не было более безопасного места, чем мое прибежище. Поэтому я вытянулся и лежал тихо, затаив дыхание и надеясь на то, что зверь, возможно, забудет о моем присутствии, если я о себе не напомню. Я прикинул, что на часах было около двух ночи. В четыре уже рассветет. До восхода солнца оставалось ждать не больше двух часов.

Снаружи все так же бушевала буря, и в маленькие окошки непрерывно хлестал дождь. Внутри царило невыносимое зловоние. Я не видел и не слышал кота. Я пытался подумать о чем-то другом, но лишь одна мысль была способна отвлечь меня от ужасного положения, в котором я оказался. Мысль о подлости моего кузена, о его ни с чем не сравнимом лицемерии и его лютой ненависти ко мне. За радушным и приветливым лицом скрывался нрав средневекового хладнокровного убийцы. Чем больше я об этом думал, тем яснее понимал, насколько же хитро все было придумано и исполнено. Он, очевидно, лег спать в одно время с остальными. Без сомнения, у него есть свидетели, которые могли бы это подтвердить. Затем он незаметно проскользнул на первый этаж, заманил меня сюда и бросил. Его версия будет очень простой. Он ушел, оставив меня в бильярдной докуривать сигару. Потом мне вдруг пришло в голову взглянуть на кота. Я вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и попался зверю в лапы. Как можно будет доказать его вину? Подозрения – возможно, что и будут, но доказательств – никаких!

Как же медленно тянулись эти жуткие два часа! В какой-то момент я услыхал глухой скребущий звук – наверное, это зверь вылизывал свою шерсть. Несколько раз в темноте я видел блеск его зеленоватых глаз, но ни разу он не впился в меня взглядом, и я все больше надеялся, что он или забыл о моем присутствии, или же утратил ко мне интерес. Наконец в окошках забрезжил слабый свет. Сначала я различил серые квадраты на черной стене, затем серый цвет сделался белым, и я снова увидел своего ужасного соседа. Увы, и он меня тоже!

Мне сразу стало очевидно, что он настроен куда более агрессивно и кровожадно, чем раньше. Его раздражал утренний холод, к тому же он проголодался. Непрерывно рыча, он быстро расхаживал вдоль дальней стены, усы его злобно топорщились, а хвост метался из стороны в сторону и колотил по полу. Когда кот доходил до угла и поворачивал обратно, он каждый раз глядел на меня с выражением смертельной угрозы. Я понял, что он решил меня прикончить. Однако даже в тот момент я поймал себя на мысли, что восхищаюсь гибкостью и грациозностью дьявольского чудовища, его плавными, волнистыми движениями, блеском его великолепной шерсти и подрагивающим алым языком, свисавшим из иссиня-черной пасти. И все это время глухое угрожающее рычание становилось громче и громче. Я чувствовал, что скоро что-то произойдет.

Довольно скверно было встретить смерть в такой час. Объятый холодом и страхом, дрожа в своей легкой одежде, я лежал, распластавшись на сетчатой крыше клетки. Я старался приободриться, воспрять духом, и в то же время с той остротой сознания, которая приходит лишь в крайнем отчаянии, искал хоть малейшую возможность спастись. Ясно было одно: если снова выдвинуть переднюю стенки клетки, я наверняка смог бы за ней укрыться. Но как вернуть ее на место? Я едва осмеливался пошевелиться, чтобы зверь не бросился на меня. Медленно, очень медленно я вытянул руку, пока она не нащупала торчавший из стены крайний прут решетки. К моему удивлению, он подался очень легко. Конечно, двигать решетку было трудно, потому что я бы перемещался вместе с ней. Я снова потянул, и она вышла еще на три дюйма. Она явно двигалась на роликах. Я снова дернул… и тут кот прыгнул!

Прыжок был так стремителен и внезапен, что я его не заметил. Я услышал лишь дикий рык, и через мгновение прямо передо мной оказались сверкающие желтые глаза и приплюснутая черная голова с высунутым красным языком и ослепительными зубами. От удара тела зверя прутья решетки, на которых я лежал, затряслись, и я подумал (если вообще мог о чем-то думать в ту секунду), что они лопнули. На мгновение кот повис в прыжке, едва не касаясь меня мордой и передними лапами, в то время как задние цеплялись за проволочную сетку. Я услышал, как когти его заскрежетали по проволочной сетке, и меня чуть не стошнило от зловонного дыхания чудовища. Но прыжок закончился неудачей. Зверь не смог удержаться на месте. Скалясь от ярости и бешено царапая решетку, он медленно качнулся назад и тяжело рухнул на пол, но мгновенно повернулся и, рыча, присел для нового прыжка.

Я понял, что в следующие несколько мгновений решится моя судьба. Зверь кое-чему научился. Во второй раз он не ошибется. Надо действовать стремительно и бесстрашно, если я хочу остаться в живых. В одну секунду у меня родился план. Сняв фрак, я швырнул его на голову чудовищу. Затем спрыгнул с крыши на пол, схватился за край передней решетки и отчаянно потянул ее из прорези в стене.

Она пошла легче, чем я ожидал. Я рванулся к другой стене, таща ее за собой, но по случайности очутился с наружной ее стороны. Сложись все иначе, на мне бы не осталось ни единой царапины. Однако произошла секундная заминка, когда я остановился, чтобы проскочить в оставленную мною щель. Этого оказалось достаточно, чтобы зверь сбросил с головы фрак, которым я его ослепил, и прыгнул на меня. Я ринулся вперед и задвинул за собой решетку, но чудовищу удалось зацепить мою ногу, прежде чем я смог закрыть проем. Ударом огромной лапы он располосовал мне икру и срезал мышцу, как рубанок снимает стружку с доски. В следующее мгновение, истекая кровью и едва не теряя сознание, я рухнул на вонючую солому, а спасительная решетка отделяла меня от зверя, яростно бросавшегося на ее прутья.

Слишком израненный, чтобы двигаться, и слишком слабый, чтобы чувствовать страх, я так и лежал, скорее мертв, чем жив, и смотрел на зверя. Он прижался широкой черной грудью к решетке и тянулся ко мне когтистыми лапами, словно котенок у мышеловки. Он скреб по моей одежде, но, как ни пытался, достать меня не мог. Я слышал о странном онемении, наступающем после ран, нанесенных крупными хищниками, и теперь мне предстояло испытать это на себе, поскольку я утратил ощущение собственной личности и успех или неудача зверя интересовали меня лишь как зрителя, словно я наблюдал со стороны за некой игрой. Постепенно на меня нахлынули непонятные смутные видения, в которых неизменно присутствовали черная морда и красный язык, и вскоре я погрузился в спасительную нирвану, в которой измученные находят благословенный покой.

Восстанавливая ход событий, я заключил, что лежал без сознания порядка двух часов. К действительности меня вернул тот самый резкий металлический щелчок, который стал предвестником моего жуткого приключения. Это была отодвигаемая защелка замка. Затем, еще не окончательно придя в себя, я увидел в проеме открывшейся двери круглое добродушное лицо своего двоюродного брата. Увиденное явно поразило его. Кот, распластавшись, лежал на полу. Я лежал в клетке на спине в одной рубашке и изорванных брюках, вокруг меня расплылась лужа крови. Я как сейчас вижу его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он внимательно вглядывался в меня. Потом закрыл за собой дверь и подошел к клетке, чтобы посмотреть, жив я или нет.

Не могу с точностью сказать, что произошло дальше. В тот момент я совершенно не годился на роль очевидца или хрониста. Помню лишь, что он внезапно отвернулся и уставился на животное.

– Старина Томми! – прокричал он. – Старина Томми!

Потом он подошел к решетке, по-прежнему оставаясь ко мне спиной.

– Сидеть, глупая тварь! – рявкнул он. – Сидеть, сэр! Ты не узнаешь своего хозяина?

Внезапно в моем затуманенном мозгу всплыли его слова о том, что вкус крови может превратить кота в сущего дьявола. Кровь была моя, но расплачиваться пришлось ему.

– Прочь! – завизжал он. – Прочь, сатана! Болдуин! Болдуин! О боже!

Затем я услышал, как он упал, поднялся, потом снова упал. Раздался звук разрываемой ткани. Его крики становились все тише, пока не потонули в тревожном рычании. После, когда я думал, что он уже мертв, я, словно в ночном кошмаре, увидел, как ослепленная, растерзанная и окровавленная фигура бешено мечется по комнате. И это было последнее, что я увидел, прежде чем снова потерял сознание.

Поправлялся я много месяцев. По правде сказать, утверждать, что я полностью выздоровел, нельзя, поскольку в память о проведенной с бразильским котом ночи мне придется опираться на трость до конца моих дней. Конюх Болдуин и другие слуги не могли сказать, что произошло, когда, привлеченные предсмертными криками своего хозяина, нашли меня за решеткой, а его останки – или то, что впоследствии опознали как его останки, – в лапах зверя, которого он вырастил. Они отогнали кота раскаленными прутьями, а потом пристрелили его сквозь дверную щель, прежде чем смогли наконец меня вытащить. Меня перенесли в спальню, и там, в доме моего убийцы, я в течение нескольких недель находился между жизнью и смертью. Из Клиптона вызвали хирурга, из Лондона – сиделку, и через месяц меня смогли довезти до станции, откуда я отправился к себе в особняк Гросвенор.

О болезни у меня сохранилось одно воспоминание, которое могло бы остаться частью нескончаемого калейдоскопа бредовых видений, если бы очень ярко не врезалось мне в память. Как-то вечером, когда сиделки не было в комнате, дверь открылась, и в нее проскользнула высокая женщина в черном траурном платье. Она подошла ко мне и наклонила надо мной свое желтоватое лицо. В тусклом свете ночника я узнал в ней бразильянку, вдову моего двоюродного брата. Она внимательно смотрела на меня, причем с выражением куда более добродушным, чем я когда-либо у нее видел.

– Вы в сознании? – спросила она.

Я едва заметно кивнул, поскольку был еще очень слаб.

– Вот и славно, я хотела лишь сказать вам, что вы сами во всем виноваты. Разве я не сделала все от меня зависящее? С самого начала я пыталась выставить вас из дома. Всеми средствами, кроме прямого предательства своего мужа, я старалась спасти вас от него. Я знала, что у него были веские причины пригласить вас сюда. Знала, что живым он вас отсюда не выпустит. Никто не знал его лучше меня, принявшей от него столько страданий. Я не решалась открыть вам всю правду. Он бы меня убил. Но я сделала для вас все, что могла. Вышло так, что вы оказались мне лучшим другом. Вы освободили меня, а я полагала, что это сделает лишь моя смерть. Мне очень жаль, что вы пострадали, но себя мне не в чем винить. Я же говорила, что вы глупец, глупцом вы и оказались.

Она тяжело вышла из комнаты, несчастная и очень странная женщина, и больше ее увидеть мне не довелось. Получив наследство после мужа, она вернулась на родину, и я слышал, что вскоре она ушла в монастырь в Пернамбуку .

После возвращения в Лондон я еще некоторое время пролежал в постели, прежде чем врачи объявили, что мне можно заниматься делами. Это разрешение не очень-то меня обрадовало, поскольку я боялся нашествия кредиторов, но первым им воспользовался мой адвокат Саммерс.

– Очень рад, что вашей светлости гораздо лучше, – сказал он. – Я долго ждал возможности вас поздравить.

– О чем это вы, Саммерс? Неподходящее время для шуток.

– Вы уже полтора месяца как лорд Саутертон, – ответил он. – Но мы боялись, что, если вы об этом узнаете, это повредит вашему выздоровлению.

Лорд Саутертон! Один из богатейших пэров Англии! Я ушам своим не верил. И тут я вдруг подумал о том, как названное время совпало с моим ранением.

– Лорд Саутертон, наверное, умер примерно тогда же, когда со мной все это случилось?

– В тот же самый день.

Саммерс испытующе посмотрел на меня, и я убежден – поскольку он очень проницательный человек, – что он разгадал истинную суть дела. Секунду он помолчал, словно ожидая от меня подтверждения своих подозрений, но я не видел никакой пользы от раскрытия семейного скандала.

– Да, очень любопытное совпадение, – продолжил он с понимающим видом. – Вам, конечно же, известно, что ваш двоюродный брат был следующим наследником состояния лорда. Так вот, если бы тот тигр или кто там еще разорвал на куски не его, а вас, то теперь лордом Саутертоном был бы он.

– Несомненно, – согласился я.

– И его это чрезвычайно интересовало, – сказал Саммерс. – Я случайно узнал, что он подкупил камердинера покойного лорда Саутертона, и тот каждые несколько часов телеграфировал ему о состоянии здоровья его светлости. Это происходило примерно в то время, когда вы там гостили. Разве не странно, что он хотел быть в курсе всего, зная, что не является прямым наследником?

– Очень странно, – согласился я. – А теперь, Саммерс, принесите-ка мне счета и новую чековую книжку, и начнем приводить дела в порядок.