Хозяин Черного замка

Это произошло в те дни, когда немецкие армии наводнили Францию, а разрозненные силы молодой республики были отброшены за Эн на севере и Луару на юге. Три широких потока вооруженных людей медленно, но неудержимо надвигались со стороны Рейна, поворачивая то к северу, то к югу, разделяясь, сливаясь, но в результате единой мощью образуя огромное озеро вокруг Парижа. Из этого озера вытекали реки поменьше – одна на север, другая на юг, к Орлеану, и третья в сторону Нормандии. Многие немецкие солдаты впервые в жизни увидели море, когда въезжали верхом в его волны около Дьеппа.

Французов одолевали черные, горькие мысли при виде этой позорной картины, омрачающей прекрасный лик их страны. Они сражались, но были побеждены. Они вступали в бой с целыми роями кавалерии, с бесчисленной пехотой и всесокрушающей артиллерией – и не могли с ними справиться. Захватчиков нельзя было поразить в их массе, но один на один или десять на десять французы могли сражаться с ними на равных. Доблестный француз все еще был способен заставить немца пожалеть о том дне, когда тот оставил берега Рейна. Таким образом, среди битв и осад велась и другая, неизвестная война – война отдельных людей, с злодейскими убийствами с одной стороны и жестоким возмездием – с другой.

От этой новой войны очень сильно пострадал полковник фон Грамм, командир 24-го Познанского пехотного полка. Он занял небольшой нормандский городок Лез-Андели, а его аванпосты располагались в близлежащих деревушках и на хуторах. Французских войск не было на пятьдесят миль вокруг, однако каждое утро ему приходилось выслушивать мрачные рапорты то о найденных мертвыми на своих постах часовых, то о пропавших без вести фуражирах. От этих известий полковник приходил в ярость, хутора начинали пылать, а деревни трепетали от страха, но на следующее утро все повторялось сначала. Как ни старался, полковник не мог одолеть невидимого врага. Однако сделать это было не так уж трудно, поскольку по некоторым признакам можно было заключить, что все эти злодейства совершает одна и та же сила.

Полковник фон Грамм попробовал прибегнуть к насильственным способам, но потерпел неудачу. Деньги могли бы принести больше пользы. Он оповестил округу, что за сведения о злоумышленниках будет выплачено пятьсот франков. Ответа не последовало. Размер вознаграждения увеличили до восьмисот франков. Окрестные крестьяне оставались неподкупны. Тогда, разъяренный убийством капрала, полковник поднял сумму до тысячи франков. Ему удалось купить душу Франсуа Режана, работника на ферме, чья нормандская тяга к золоту пересилила французскую ненависть к захватчикам.

– Так ты говоришь, что знаешь, кто совершил все эти злодейства? – спросил прусский полковник, с отвращением глядя на человека с крысиным лицом, одетого в синюю рубаху.

– Да, господин полковник.

– И это был…

– Вы говорили о тысяче франков, господин полковник…

– Ни гроша, пока я не проверю твоих слов! Ну говори, кто убивал моих солдат?

– Граф Юстас из Черного замка.

– Ты лжешь! – злобно вскричал полковник. – Благородный и знатный человек неспособен на такие преступления!

Крестьянин пожал плечами.

– Ясное дело, вы не знаете графа. Все так и есть, господин полковник. Я говорю вам сущую правду и не боюсь, что вы меня проверите. Граф из Черного замка – человек жестокий, даже в лучшие времена таким был. Но в последнее время он совсем озверел. Это, знаете ли, из-за смерти его сына. Тот воевал под Дуэ, где его взяли в плен, а потом бежал из Германии и по дороге встретил свою смерть. Он был единственным ребенком у графа, и мы все думаем, что после его смерти тот тронулся. Теперь он со своими крестьянами охотится за немецкими военными. Не знаю, скольких он прикончил, но всем убитым он вырезает на лбу крест, потому что это его фамильный герб.

Это было правдой. У всех убитых над бровями был вырезан Андреевский крест – похоже, охотничьим ножом. Полковник наклонился и провел пальцем по лежавшей на столе карте.

– До Черного замка отсюда не больше четырех лиг .

– Три лиги и километр, господин полковник.

– Ты знаешь это место?

– Я там работал.

Полковник фон Грамм позвонил.

– Накормите его и пока что задержите, – велел он сержанту.

– За что же задерживать, господин полковник? Я ведь все рассказал.

– Ты пойдешь туда проводником.

– Проводником? А как же граф? Что, если я попадусь ему в лапы? Ой, господин полковник…

Пруссак взмахом руки заставил его замолчать.

– Немедленно пришлите ко мне капитана Баумгартена.

Явившийся по его приказанию офицер был средних лет, голубоглазый, с тяжелой челюстью и закрученными пшеничными усами. Лицо у него было кирпично-красное, лишь там, где каска защищала его от солнца, проступала белизна, будто слоновая кость. Был он совершенно плешивым, блестящая кожа туго обтягивала череп, и младшие офицеры шутки ради подкрадывались к нему сзади и поправляли усы, глядя в его лысину, как в зеркало. Баумгартен был несколько медлительным, но надежным и храбрым солдатом. Полковник полагался на него в делах, где более решительный офицер мог оказаться в опасности.

– Нынче вечером вы отправитесь в Черный замок, – сказал полковник. – Я дам вам проводника. Арестуете графа и доставите его сюда. Если его попытаются выручить, застрелите его не месте.

– Сколько людей взять, господин полковник?

– Мы окружены шпионами, и наш единственный шанс взять его – до того, как он узнает, что за ним идут. Большой отряд привлечет внимание. С другой стороны, вам нельзя рисковать быть отрезанными.

– Можно двинуться на север, будто бы на соединение с генералом Гёбеном. Потом я сверну на дорогу, которую вижу на карте, и дойду до замка прежде, чем о нас узнают. В таком случае двадцати человек…

– Очень хорошо, капитан. Надеюсь увидеть вас с пленником завтра утром.

Стоял холодный декабрьский вечер, когда капитан Баумгартен с двадцатью гренадерами выступили из Лез-Андели и направились на северо-запад по большой дороге. Через две мили отряд внезапно свернул на узкую, изрытую колеями лесную тропинку и быстро двинулся к цели. Мелкий холодный дождь шелестел в высоких тополях, шуршал в поле по обе стороны от тропы. Капитан шагал впереди рядом с ветераном, сержантом Мозером, крепко державшим за руку французского крестьянина. Тому успели шепнуть, что если они попадут в засаду, то первая пуля достанется ему. Сзади в темноте шли двадцать гренадеров, пряча от дождя лица и чавкая сапогами по размокшей глине. Они знали, куда и зачем идут, и эта мысль придавала им сил, поскольку они хотели поквитаться за погибших товарищей. Они понимали, что это работа для кавалерии, но кавалерия была на передовой. К тому же было бы куда более уместным, чтобы полк сам отомстил за своих погибших.

Они вышли из Лез-Андели около восьми вечера. В половине двенадцатого их проводник остановился у огромных железных ворот с двумя высокими колоннами по краям, украшенными геральдическими знаками. Примыкавшей к колоннам стены давно не было, но ворота по-прежнему возвышались над кустами терновника и травой. Пруссаки обошли ворота и тихо двинулись по длинной дубовой аллее, покрытой слоем опавших листьев. В конце нее они остановились и осмотрелись.

Прямо перед ними стоял Черный замок. Выглянувшая из-за туч луна заливала старый дом холодным серебристым светом. Замок был выстроен в форме перевернутой буквы Г, с низкой сводчатой дверью и рядами окон, напоминающих открытые пушечные порты военного корабля. Здание венчала темная крыша, по углам переходившая в круглые нависающие башенки. Замок безмолвно стоял в лунном свете, в небе над ним проносились рваные черные тучи. В одном из окон на первом этаже горел одинокий огонек.

Капитан шепотом отдал приказания. Кто-то двинулся к входной двери, кто-то обошел дом сзади. К западу и востоку были посланы наряды. Баумгартен с сержантом осторожно подкрались к освещенному окну.

Их взорам предстала небольшая, скудно обставленная комната. Пожилой человек в ливрее читал потрепанную газету при свете оплывавшей свечи. Он сидел, откинувшись на спинку деревянного стула, положив ноги на ящик, на табуретке рядом с ним стояла бутылка белого вина и полупустой бокал. Сержант просунул в окно игольчатое ружье, и человек с криком вскочил на ноги.

– Тихо, иначе убью! Дом окружен, бежать бесполезно. Выходите и отоприте дверь, или вам не поздоровится.

– Бога ради, не стреляйте! Сейчас открою! Открою!

Человек бросился из комнаты, по-прежнему сжимая газету в руке. Через мгновение взвизгнули старые замки, заскрипели решетки, низкая дверь распахнулась, и пруссаки ворвались в вымощенный камнем дворик.

– Где владелец Черного замка, граф Юстас?

– Хозяин? Его нет дома.

– Это в такую-то ночь? Убью, если врешь!

– Это правда, мсье. Его нет.

– И где же он?

– Не знаю.

– Чем занимается?

– Не могу сказать, мсье, не надо наставлять на меня пистолет. Вы можете меня убить, но не заставите сказать того, чего я не знаю.

– И часто он отсутствует в такой час?

– Частенько.

– А когда возвращается домой?

– Перед рассветом.

Капитан Баумгартен хрипло выругался. Выходит, он зря проделал весь этот путь. Человек в ливрее, очевидно, говорил правду. Этого следовало ожидать. Но, по крайней мере, можно обыскать дом и убедиться, что графа нет. Поставив часовых у парадной двери и черного хода, капитан с сержантом погнали перед собой дрожащего дворецкого, чья свеча в трясущейся руке бросала причудливые пляшущие тени на старинные гобелены и низкие, обшитые дубом потолки.

Они обыскали весь дом, от огромной, вымощенной камнем кухни и до столовой на втором этаже с хорами для музыкантов и почерневшими от времени панелями на стенах, но нигде не увидели ни души. На самом верху, на чердаке, они обнаружили Мари, жену старого дворецкого. Других слуг граф не держал, и нигде не было ни малейших следов его присутствия.

Прошло немало времени, прежде чем капитан Баумгартен удовлетворился результатами осмотра. Дом было трудно обыскивать. Узкие лестницы, где мог пройти только один человек, связывали между собой извилистые коридоры. Стены были такими толстыми, что невозможно было услышать происходящее в соседней комнате. Тут и там красовались огромные камины, а окна были чуть ли не на шесть футов утоплены в стены. Капитан Баумгартен топал ногами, срывал портьеры и тыкал саблей в углы. Если где и можно было спрятаться, то таких мест ему отыскать не удалось.

– Я вот что подумал, – сказал он, наконец, по-немецки сержанту. – Ты присматривай за этим субъектом, чтобы он ни с кем не общался.

– Слушаюсь, господин капитан.

– Поставь четверых в засаду у парадного и черного входа. Похоже на то, что ближе к утру птичка вернется в гнездышко.

– А что с остальными, господин капитан?

– Пусть поужинают на кухне. Дворецкий подаст им мяса и вина. Ночь ненастная, и здесь лучше, чем на дороге.

– А вы сами, господин капитан?

– Я поужинаю здесь, в столовой. Дрова в камине есть, можно развести огонь. Если случится тревога, зовите меня. Эй, ты, что ты можешь подать мне на ужин?

– Увы, мсье, было время, когда я мог бы ответить: «Все, что пожелаете». Теперь могу лишь предложить бутылку молодого кларета и холодного цыпленка.

– Вполне подойдет. Пошлите с ним солдата, сержант, и пусть он пощекочет его штыком, если тот захочет шутки шутить.

Капитан Баумгартен был старый вояка. В восточных землях, а до того в Богемской кампании он научился хорошо обустраиваться на территории неприятеля. Пока дворецкий собирал ему ужин, он занялся приготовлениями к комфортному ночлегу.

Он зажег десять свечей в стоявшем на большом столе канделябре. Камин уже разгорался, дрова весело трещали, испуская дым и разбрасывая искры. Капитан подошел к окну и выглянул наружу. Луна снова скрылась, шел сильный дождь. Он слышал глухие завывания ветра и видел темные силуэты деревьев, склонявшихся под его порывами. Это зрелище придавало особый уют месту, где он расположился, а также аромат холодному цыпленку и вину, которое принес дворецкий. После долгого перехода он устал и проголодался, поэтому швырнул саблю, каску и кобуру на соседнее кресло и набросился на еду. Поужинав, он налил бокал вина, закурил сигару и огляделся по сторонам.

Он сидел в небольшом круге яркого света, игравшего на его серебристых эполетах и бросавшего отблески на его обветренное лицо, густые брови и пшеничные усы. За пределами этого круга царил полумрак, и очертания огромного обеденного зала утопали в тени. Две стены были отделаны дубовыми панелями, две другие украшали выцветшие гобелены с мчащимися охотниками, собаками и оленями. Над камином красовались геральдические щиты с фамильными гербами семейства и альянсов, в котором оно состояло, и на каждом из них выделялся роковой Андреевский крест.

Напротив камина висели четыре портрета прежних хозяев Черного замка, мужчин с орлиными носами и высокомерными лицами, настолько похожими друг на друга, что крестоносца от кавалера времен Фронды можно было отличить лишь по одежде. Отяжелевший после ужина капитан Баумгартен откинулся на спинку кресла и смотрел на портреты сквозь клубы табачного дыма, размышляя о превратностях судьбы, волею которой он, уроженец балтийских берегов, ужинал в родовом гнезде гордых нормандских аристократов. Но огонь обдавал приятным теплом, и веки капитана отяжелели, подбородок медленно опустился на грудь, и свет от десяти свечей замерцал на широкой белой лысине.

Внезапно легкий шум заставил его вскочить на ноги. На мгновение не до конца проснувшемуся капитану показалось, что ему навстречу шагнул один из портретов. У стола на расстоянии вытянутой руки стоял человек громадного роста – стоял безмолвно и неподвижно, не подавая никаких признаков жизни, если не считать яростного блеска глаз. Он был черноволос и смугл, с острой бородкой и большим орлиным носом, к которому словно бы стремились все черты его лица. Щеки его были в морщинах, как лежалое яблоко, но широкие плечи и костистые узловатые руки свидетельствовали о силе, которую не успела подорвать старость. Он стоял, скрестив руки на мощной груди, на губах его застыла улыбка.

– Прошу вас не беспокоиться и не искать оружие, – произнес он, заметив, что пруссак бросил взгляд на опустевшее кресло, куда сложил свою амуницию. – Вы, с позволения сказать, поступили несколько опрометчиво, расположившись в доме, где за каждой стеной скрыт потайной ход. Возможно, вас позабавит, если я скажу, что за вашим ужином наблюдали сорок человек. А? Что такое?

Капитан Баумгартен шагнул к нему, сжав кулаки. Француз поднял правую руку с зажатым в ней револьвером, а левой швырнул немца обратно в кресло.

– Прошу вас, сидите спокойно, – сказал он. – Вам нет необходимости беспокоиться о своих солдатах. О них уже позаботились. Удивительно, как эти каменные полы не позволяют услышать почти ничего из того, что происходит внизу. От командования вас освободили, так что теперь вам нужно думать только о себе. Позвольте узнать, как вас зовут?

– Я – капитан Баумгартен из Двадцать четвертого Познанского полка.

– Вы великолепно говорите по-французски, хотя демонстрируете свойственную вашим соотечественникам склонность произносить «п» как «б». Забавно было слышать, как они кричали: «Бощадите! Бощадите!» Вы, наверное, догадываетесь, кто с вами говорит?

– Граф из Черного замка.

– Совершенно верно. Было бы прискорбно, если бы вы побывали у меня в замке, а я не смог бы перемолвиться с вами парой слов. Я много раз имел дело с немецкими солдатами, но офицера встречаю впервые. Мне много о чем нужно с вами поговорить.

Капитан Баумгартен, замерев, сидел в кресле. Он был не робкого десятка, но что-то в манере этого человека напугало его так, что мурашки побежали по коже. Он бросил взгляд по сторонам, но оружие его исчезло, и ему пришлось признать, что он был всего лишь ребенком по сравнению со своим противником-гигантом. Граф взял бутылку из-под кларета и поднес ее к свету.

– Ай-ай-ай! – проговорил он. – Это лучшее, что Пьер смог вам предложить? Мне стыдно смотреть вам в глаза, капитан Баумгартен. Это нужно тотчас же исправить.

Он дунул в свисток, висевший на его охотничьей куртке. Сразу же появился старый слуга.

– Шамбертен из пятнадцатого ящика, – крикнул граф, и через минуту ему бережно, как нянька младенца, принесли покрытую пылью и паутиной бутылку. Граф доверху наполнил два бокала.

– Пейте! – велел он. – Это лучше вино из моих погребов, такого вы не найдете от Руана до Парижа. Внизу есть холодное мясо и пара омаров только что из Онфлёра. Не возражаете против еще одного, более вкусного ужина?

Немецкий офицер покачал головой, однако свой бокал осушил, и хозяин вновь наполнил его, продолжая уговаривать гостя отведать то или иное блюдо.

– В моем доме все к вашим услугам, только прикажите. Ну что же, пока вы пьете, позвольте мне рассказать вам одну историю. Мне так давно хочется поведать ее немецкому офицеру. Она о моем сыне, единственном сыне Юстасе, который был взят в плен и погиб при побеге. История весьма любопытная, и обещаю вам, что вы ее никогда не забудете.

Вы должны знать, что мой сын служил в артиллерии – чудесный юноша, капитан Баумгартен, гордость матери. Она умерла через неделю после известия о его гибели. Его принес нам его товарищ офицер, который до самого конца был рядом с ним. Ему удалось спастись, а Юстас погиб. Хочу рассказать вам все, что он мне сообщил.

Юстаса взяли в плен в Вайсенбурге четвертого августа. Пленных разделили на группы и отправили в Германию разными маршрутами. Пятого числа Юстаса привезли в деревню под названием Лотербур, где немецкий офицер обошелся с ним очень хорошо. Добрый полковник пригласил голодного юношу на ужин, предложил ему лучшее со своего стола, открыл бутылку хорошего вина, вот как я для вас, и угостил сигарой. Позвольте угостить ею и вас?

Немец снова покачал головой. Его охватывал все больший ужас от вида сидевшего напротив человека, с его улыбающимися губами и сверкающими глазами.

– Полковник, как я сказал, хорошо обошелся с моим мальчиком. Но, к сожалению, на следующий день пленных перевезли за Рейн в Этлинген. Там повезло далеко не всем. Капитан Баумгартен, командовавший охраной офицер оказался мерзавцем и негодяем. Ему доставляло удовольствие унижать и оскорблять оказавшихся в его власти храбрецов. В тот вечер, когда мой сын дерзко ответил ему на издевательства, он ударил его в глаз. Вот так!

Звук от удара разнес по залу. Немец подался вперед, закрыл лицо руками, между его пальцами брызнула кровь. Граф снова сел в кресло.

– Этот удар обезобразил моего мальчика, и тот мерзавец начал потешаться над его внешностью. Кстати сказать, сейчас вы тоже выглядите немного комично, и ваш полковник, конечно же, сказал бы, что вы побывали в серьезной переделке. Однако продолжу. Юный возраст и бедственное положение моего сына – в карманах у него не было ни гроша – вызвали жалость у добросердечного майора, и он одолжил ему десять наполеондоров из своих средств безо всяких гарантий. Я возвращаю десять золотых монет вам в руки, капитан Баумгартен, поскольку не знаю имени заимодавца. Я сердечно благодарен ему за доброе отношение к моему сыну.

Гнусный тиран, командовавший конвоем, сопровождал пленных до Дурлаха, а оттуда в Карлсруэ. Он продолжал физически и нравственно издеваться над моим мальчиком, которому дух Черного замка не позволял склониться перед унижениями. Да, этот трусливый негодяй, чья кровь еще обагрит эту руку, посмел осыпать моего мальчика пощечинами, пинать его ногами и вырывать волоски у него из усов. Вот так… и вот так… и вот так!

Немец извивался, пытаясь увернуться. Он был беспомощен в руках гиганта, чьи удары сыпались на него градом. Когда, наконец, ослепленный и едва не лишившийся чувств, он смог подняться на ноги, граф с новой силой швырнул его в дубовое кресло. Капитан плакал от бессильной злобы и стыда.

– Моего сына часто доводили до слез беспрестанными унижениями, – продолжал граф. – Вы поймете меня, когда я скажу, как горько ощущать себя беспомощным в руках дерзкого и бессовестного врага. Но по прибытии в Карлсруэ один младший офицер-баварец, тронутый его страданиями, забинтовал ему лицо. Мне больно видеть, как ваш глаз кровоточит. Позвольте перевязать его шелковым платком.

Граф было наклонился к нему, но немец оттолкнул его руку.

– Я в вашей власти, чудовище! – вскричал он. – Я вынесу ваши надругательства, но не лицемерие!

Граф пожал плечами.

– Я излагаю события в том порядке, в каком они произошли, – сказал он. – Я дал себе слово рассказать все первому немецкому офицеру, с которым мне доведется поговорить с глазу на глаз. Так о чем это я? О молодом баварце в Карлсруэ. Очень сожалею, что вы не позволяете мне применить все известные мне медицинские навыки. В Карлсруэ моего сына заперли в старой казарме, где он просидел две недели. Самым худшим в заточении было то, что грубые и назойливые гарнизонные дворняги издевательски лаяли на него, когда он вечерами сидел у окна. Это напоминает мне, капитан, что вы сейчас тоже находитесь не в раю, верно? Вы вздумали затравить волка, а теперь он сам вот-вот вцепится клыками вам в глотку. Полагаю, вы примерный семьянин, судя по красивой вышивке на рубашке. Впрочем, какая разница – вдовой больше, вдовой меньше, да они и вдовствуют-то недолго. Сядь на место, собака!

Так вот, продолжу свой рассказ. По истечении этих двух недель мой сын с товарищем бежали. Не стану утруждать вас рассказом об опасностях, которым они подверглись, или лишениях, которые они испытали. Достаточно сказать, что для маскировки они переоделись в одежду двух крестьян, которых подстерегли в лесу. Днем они прятались, а по ночам шли. Таким образом они добрались до Ремилли во Франции, и когда до линии фронта оставалась всего миля – всего одна миля, капитан, – они наткнулись на уланский патруль. Ах, разве не прискорбно было попасться в лапы врагу, когда они были почти в безопасности?

Граф дважды свистнул, и в зал вошли трое крестьян с суровыми лицами.

– Они будут играть роль улан, – пояснил граф. – Так вот, их капитан, узнав, что они французские военные в гражданской одежде вблизи немецких боевых порядков, приказал повесить их без суда и следствия. Жан, думаю, что средняя балка самая крепкая.

Несчастного капитана вытащили из кресла и приволокли туда, где с дубовой балки свисала веревка с петлей. Петлю накинули ему на шею, и он почувствовал, как она больно впилась в кожу. Крестьяне схватились за другой конец веревки и замерли в ожидании приказаний. Капитан, бледный, но спокойный, скрестил руки на груди и дерзко взглянул на своего мучителя.

– Вы теперь лицом к лицу со смертью, и по вашим губам я вижу, что вы молитесь. Мой сын тоже смотрел смерти в глаза и тоже молился. Случилось так, что мимо проезжал генерал. Услышав, как мальчик молит о своей матери, он был глубоко тронут, поскольку сам был отцом. Он приказал уланам удалиться и остался с приговоренными к смерти в сопровождении лишь своего адъютанта. Узнав от моего мальчика, что тот – единственный отпрыск знатного рода, что его мать очень слаба здоровьем, он сбросил петлю, как ее сбрасываю я, и расцеловал моего сына, как целую вас я, и отпустил их с товарищем на все четыре стороны, как отпускаю вас я. Желаю вам всего того, что пожелал моему сыну тот благородный генерал, пусть пожелания его и не спасли моего мальчика от лихорадки, которая свела его в могилу.

И капитан Баумгартен, изуродованный, полуослепший и истекающий кровью, шатаясь, вышел под дождь и ветер навстречу суровому декабрьскому рассвету.