Глас науки
Миссис Эсдейл из Линденса, пригорода Берчиспуля, славилась выдающимися научными достижениями. Будучи почетным секретарем женского отделения местного Эклектического общества, она не переставала блистать на небосводе науки. Поговаривали, что во время лекции профессора Томлисона с многообещающим названием «О перигенезе пластидулы» она была единственной женщиной в аудитории, сумевшей проследить мысль докладчика до конца названия. В уединенном Линденсе она поддерживала Дарвина, высмеивала Майварта, подвергала сомнению Геккеля и качала головой над работами Вайссмана со столь глубоким знанием предметов, что это вызывало восхищение у университетских профессоров и ужас у тех немногих студентов, которые отважились посетить ее ученый, но тем не менее гостеприимный дом. У миссис Эсдейл имелись, конечно же, очернители, что является привилегией человека исключительных заслуг и добродетелей. Дамы злобно шептались о зазубривании текстов из энциклопедий и учебников перед каждым ученым собранием и о тщательности, с которой в ее доме разговоры искусно переводились на темы, знакомые хозяйке. Также ходили сплетни, что все ее выступления писались мужской рукой и эти выступления сия честолюбивая дама заучивала наизусть, а затем выдавала их за импровизированное проникновение в не до конца изведанные области современной науки. Поговаривали даже, что иногда эти небольшие информационные блоки перемешивались у нее в голове, так что, к великому недоумению слушателей, после лекции по энтомологии она вдруг пускалась в геологические дебри и наоборот. Все это было досужей болтовней злых языков, но те, кто хорошо ее знал, сходились во мнении, что она в высшей степени очаровательная и умная особа.
Было бы странно, если бы миссис Эсдейл не пользовалась популярностью среди местных ученых, поскольку ее прелестный дом, ухоженный сад и все гостеприимство, которое может обеспечить ежегодный доход в две тысячи фунтов, всегда были к их услугам. На подстриженных лужайках летом и у камина в гостиной зимой велись возвышенные разговоры о микробах, лейкоцитах и стерилизации бактерий. Здесь худые аскетичные материалисты из университета провозглашали первичность жизни наперекор кругленьким и толстеньким ортодоксам из кафедрального собора. В разгар горячей дискуссии, когда научные доказательства сталкивались с косной верой, одно слово умной вдовы или же кстати затеянная ее очаровательной дочерью Роуз перебранка о ключах всегда возвращали мир к его изначальной гармонии.
Роуз Эсдейл только что исполнилось двадцать лет, и она считалась одной из красавиц Берчиспуля. Ее лицо, возможно, было чуть длинновато для полного соответствия канонам красоты, однако девушку выделяли красивые глаза, доброжелательное выражение лица и здоровый румянец. Ни для кого также не являлось тайной, что по завещанию отца она могла по своему усмотрению распоряжаться ежегодным доходом в пятьсот фунтов. С подобными преимуществами и куда менее красивая девушка, чем Роуз Эсдейл, могла произвести фурор в благородном обществе провинциального городка.
Весьма затруднительно организовать научный салон в частном доме, однако подобная трудность не смутила мать и дочь. В то утро, о котором я пишу, они сидели рядышком, обозревали результаты своих трудов и радовались тому, что все было сделано и оставалось лишь принимать поздравления друзей. С помощью Руперта, сына хозяйки дома, во всех частях Берчиспуля были собраны предметы, представляющие научный интерес. Теперь они были расставлены на длинных столах в гостиной. Более того, привезенные в дом диковинки переполнили комнаты для приема гостей, хлынули по широким ступеням вниз и наводнили столовую и коридор. Вся вилла превратилась в музей. Образцы флоры и фауны с Филиппинских островов, панцирь галапагосской черепахи, лобная кость горного быка, подстреленного капитаном Чарльзом Бизли на охоте в Тибетских Гималаях, палочки Коха, выращенные на желатине, – все это и множество других экспонатов украшали столы, на которые в то утро смотрели дамы.
– Мама, у тебя все получилось просто прекрасно, – сказала дочь, вытянув шею, чтобы поцеловать мать в качестве поздравления. – Как же ты смело решилась на все это!
– Думаю, что вот так будет в самый раз, – довольно промурлыкала миссис Эсдейл. – Очень надеюсь, что фонограф не подведет. Ты ведь знаешь, что на последнем заседании Британской ассоциации содействия развитию науки я уговорила профессора Стэндертона повторить под запись его замечания о происхождении червеобразной медузы.
– Вот ведь забавно! – воскликнула Роуз, глядя на похожий на ящик аппарат, возвышающийся на почетном месте в центре гостиной. – Подумать только, эта коробка из дерева и металла заговорит, как человек.
– Едва ли, дорогая. Конечно же, эта штука не скажет ничего больше того, что в нее сказано. Ты прекрасно это знаешь. Но я очень надеюсь, что она будет работать как следует.
– Руперт ею займется, когда вернется из сада. Он разбирается в механизмах. Ой, мама, я так волнуюсь!
Мисс Эсдейл озабоченно поглядела на дочь и ласково погладила ее по пышным каштановым волосам.
– Я все понимаю, – сказала она. – Понимаю.
– Мама, сегодня вечером он ждет ответа.
– Слушай свое сердце, дитя мое. Я ничуть не сомневаюсь в твоем здравом смысле и благоразумии и не стану тебе ничего навязывать в таком деле.
– Какая же ты добрая, мама. Конечно, как говорит Руперт, мы очень мало знаем о Чарльзе… о капитане Бизли. Но то, что нам известно, говорит в его пользу.
– Совершенно верно, дорогая. Он музыкален, весьма начитан, с добрым характером и, разумеется, очень хорош собой. С его слов также явствует, что он вращается в очень высоких сферах.
– В высшем обществе Индии, мама. Он был близким другом генерал-губернатора. Ты сама слышала, как вчера он говорил о семье Дарси, о леди Гвендолин Ферфакс и лорде Монтегю Гросвеноре.
– Что ж, дорогая, – покорно произнесла миссис Эсдейл. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочешь. Я не стану тебе ничего навязывать. Замечу лишь, что возлагала большие надежды на профессора Стерса.
– Ой, мама, он такой некрасивый!
– Однако вспомни о его репутации, дорогая. Ему чуть за тридцать, а он уже член Королевского общества.
– Мама, я не могу. Не смогла бы, даже если бы он был единственным мужчиной на свете. Ой, как же я волнуюсь! Ты представить себе не можешь, какие у него серьезные намерения. И ответ ему я должна дать сегодня вечером. Гости соберутся через час. Может, нам уже пойти к себе переодеваться?
Обе дамы встали, и тут на лестнице послышались быстрые мужские шаги, и в комнату влетел бойкий молодой человек с кудрявой шевелюрой.
– Все готово? – спросил он, пробежав глазами по столам, уставленным экспонатами.
– Готово, дорогой, – ответила мать.
– О, как хорошо, что застал вас обеих, – сказал он, глубоко засунув руки в карманы. Лицо у него было встревоженное. – Вот о чем хотел с вами поговорить. Слушай, Роузи, пофлиртовать, конечно, очень хорошо, но ты же не настолько глупа, чтобы всерьез думать об этом Бизли?
– Мой дорогой Руперт, постарайся не быть таким резким, – осадила его мать, взмахнув рукой.
– Видеть не могу, какая между ними идиллия. Не хочу показаться злым, Роузи, но я не могу спокойно смотреть, как ты гробишь свою жизнь из-за человека, в котором нет ничего хорошего, кроме глаз да усов. Будь умницей, Роузи, и ничего ему не говори.
– Вот в этом вопросе у меня, Руперт, гораздо больше прав решать, чем у тебя, – с достоинством заявила миссис Эсдейл.
– Нет уж, матушка, ведь я смог кое-что узнать. Молодой Чеффингтон из стрелкового полка знавал его в Индии, он говорит…
Но сестра прервала его откровения.
– Мама, я не собираюсь здесь оставаться и слушать, как его за глаза поливают грязью! – решительно воскликнула она. – О тебе он слова плохого не сказал, Руперт, и я не знаю, отчего ты так на него нападаешь. Это жестоко, не по-родственному!
Роуз резко развернулась и бросилась к двери. Ее щеки пылали, глаза сверкали, грудь вздымалась от негодования. Мать последовала за ней, бормоча слова утешения. На пороге она обернулась и сердито посмотрела на сына. Руперт Эсдейл стоял, еще глубже засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Его терзало чувство вины, но он не знал, в чем именно себя винить: в том ли, что наговорил слишком много, или в том, что сказал слишком мало.
Прямо перед ним на столе стоял фонограф с подсоединенными к нему проводами и батареей, полностью готовый развлекать гостей. Когда взгляд его упал на прибор, Руперт медленно вынул руки из карманов, с вялым любопытством подключил батарею и запустил машину. Из фонографа раздался резкий хриплый звук, будто кто-то откашлялся, после чего высокий шипящий голос, тонкий, но ясно различимый, начал читать лекцию знаменитого ученого.
– Из всех интересующих нас вопросов, – заметил ящик, – вставших перед нами в свете последних исследований низших видов морской фауны, наиболее значим механизм ретроградной метаморфозы, характерный для усоногого рака. Разделение аморфной протоплазменной массы…
Тут Руперт Эсдейл отключил батарею, и смешной звякающий голос умолк так же внезапно, как и раздался.
Молодой человек с улыбкой смотрел на говорливый аппарат из дерева и металла. Внезапно улыбка его стала шире, в глазах заплясали озорные огоньки. Он хлопнул себя по бокам и в экстазе принялся танцевать, словно в голову ему пришла гениальная мысль. Очень осторожно он вынул из фонографа металлические пластины с записью лекции ученого профессора и отложил их в сторону. Затем вставил в прорези чистые пластины для записи, после чего, взяв фонограф под мышку, скрылся в своей комнате. За пять минут до прибытия первых гостей аппарат снова стоял на столе, готовый к работе.
Нет ни малейших сомнений в том, что открытие научного салона миссис Эсдейл прошло успешно. Все было просто замечательно. Гости смотрели в микроскопы, брались за руки, чтобы ощутить электрические разряды, восхищались галапагосской черепахой, лобной костью горного быка и всеми остальными экспонатами, которые миссис Эсдейл раздобыла с таким трудом. Вокруг них собирались группки дискутирующих знатоков. Декан богословского факультета в Берчиспуле, негодующе выпятив губу, слушал, как профессор Маундерс, держа в руке окаменелость триасового периода, с жаром опровергал ветхозаветную догму о шести днях творения. Кружок специалистов погрузился в спор рядом с чучелом утконоса. Миссис Эсдейл переходила от группы к группе, знакомила, поздравляла и смеялась с грациозностью и тактом ученой светской дамы. У окна сидели капитан Бизли с пышными усами и дочь хозяйки дома – они обсуждали свои личные проблемы, древние, как триасовые отложения, и, возможно, столь же непонятные.
– Право же, мне нужно идти помогать матушке принимать гостей, капитан Бизли, – наконец сказала Роуз и шевельнулась, словно бы пытаясь встать.
– Не уходите, Роуз. И не называйте меня капитан Бизли, зовите меня просто Чарльз. Прошу вас!
– Ну ладно, Чарльз.
– Как мило это звучит из ваших уст! Нет-нет, не уходите. Я не вынесу разлуки с вами. Я слышал о любви, Роуз, но как же странно, что я, прожив всю жизнь в блеске и веселье света, лишь здесь, в маленьком провинциальном городке, узнал, что такое настоящая любовь!
– Вы так говорите, но это лишь мимолетное увлечение.
– Нет, нисколько. Я никогда вас не покину, Роуз, никогда, если только вы меня не отвергнете. Не будьте же столь жестоки, не разбивайте мне сердце!
Он смотрел на нее печальными голубыми глазами, и в них была такая бездна страдания, что Роуз едва не расплакалась от жалости.
– Мне было бы очень жаль причинить вам хоть какую-то боль, – дрожащим голосом ответила она.
– Тогда обещайте мне…
– Нет-нет, сейчас не время об этом говорить. К тому же все собираются у фонографа. Пойдемте же послушаем. Это так забавно. Вы когда-нибудь слышали фонограф?
– Нет, никогда.
– Он вас несказанно позабавит. И я уверена, что вы никогда не догадаетесь, о чем он станет говорить.
– И о чем же?
– О, не скажу. Сами услышите. Давайте сядем у двери, там прохладнее.
Заинтригованные гости окружили аппарат. Раздалось шиканье, когда Руперт подключал провода, в то время как его мать медленно помахивала рукой в белой перчатке, словно в такт словам, которые должны были донестись из агрегата.
– Как насчет Люси Араминты по прозвищу «Перышко»? – вскричал скрипучий голос.
Среди слушателей раздались ропот и хихиканье. Руперт скосил глаза на капитана Бизли и увидел, как у того отвисла челюсть, глаза едва не вылезли из орбит и резко пожелтело лицо.
– А как насчет малышки Марты Хоувдин из Кенсальского хора? – сипло спросил голос.
Хихиканье сделалось громче. Миссис Эсдейл смущенно оглядывалась по сторонам. Роуз расхохоталась. Челюсть у капитана отвисла еще ниже, а лицо из желтого сделалось зеленоватым.
– А кто припрятал туза в офицерском казино в Пешаваре? Кто потом проигрался в пух и прах? Кто…
– Боже правый! – вскричала миссис Эсдейл. – Что за чушь? Машина сломалась. Выключи ее, Руперт. Это не речь профессора. Но, боже мой, куда же делся наш друг капитан Бизли?
– Боюсь, ему стало нехорошо, мама, – ответила Роуз. – Он выбежал из комнаты.
– Не так уж ему и плохо, – возразил Руперт. – Вон он, несется по улице, аж пятки сверкают. Не думаю, однако, что мы когда-нибудь увидим капитана снова. Но я должен извиниться. Я перепутал пластины. Похоже, лекция профессора Стэндертона записана вот на этих.
Роуз Эсдейл стала Роуз Стерс, и ее муж – один из самых перспективных местных ученых. Несомненно, она гордится его умом и растущей известностью, однако нет-нет да и вспомнит о голубоглазом капитане, гадая, отчего же он так странно и внезапно ее покинул.
