Роковой выстрел

Это копия объявления, которое, возможно, было замечено многими читателями в лондонских утренних газетах в начале текущего года. Полагаю, что в определенных кругах оно вызвало значительное любопытство, и было высказано множество догадок касательно личности Октавия Гастера и существа выдвинутых против него обвинений. Когда я заявляю, что предостережение было опубликовано по моей просьбе моим братом, адвокатом Артуром Купером Ундервудом, следует помнить, что я более других имею право дать авторитетные разъяснения.

До настоящего времени мои ужасные и смутные подозрения в сочетании с горем от утраты любимого человека накануне нашей свадьбы не позволяли мне изложить события минувшего августа никому, кроме моего брата. Однако теперь, оглядываясь назад, я могу свести воедино множество неприметных фактов, складывающихся в цепочку доказательств, пусть недостаточных для суда, но все же способных оказать некое влияние на общественное мнение.

Поэтому я изложу без преувеличений и пристрастий все произошедшее с того дня, как этот человек, Октавий Гастер, появился в Тойнби-Холле, и до большого состязания по стрельбе из винтовки. Мне известно, что многие высмеивают сверхъестественное или то, что наши скудные умы к нему относят. Я также знаю, что моя принадлежность к женскому полу будет воспринята как фактор, принижающий ценность моих свидетельств. Могу лишь заявить, что никогда не была слабоумной или слишком впечатлительной и что многие люди придерживаются об Октавии Гастере такого же мнения, что и я.

Теперь перейдем к фактам. Все началось в доме полковника Пиллара в Роборо, в очаровательном графстве Девон, где мы проводили начало осени. Я уже несколько месяцев была обручена с его старшим сыном Чарли, и все надеялись, что наша свадьба состоится до окончания каникул.

Чарли уверенно шел к получению ученой степени и, в любом случае, имел достаточно средств, чтобы быть практически независимым, я тоже не сидела без гроша.

Старый полковник был в восторге от этого союза, моя мать тоже. Так что, с какой стороны ни посмотреть, наше будущее представлялось безоблачным.

Поэтому неудивительно, что тот август казался очень счастливым. Даже самые жестокосердные представители рода человеческого смягчились бы, наблюдая полную гармонию в Тойнби-Холле.

Там гостил лейтенант Дэзби, или Джек, как его все называли, только что прибывший из Японии на борту военного корабля «Шарк» и состоявший в тех же отношениях, что и мы с Чарли, с сестрой моего жениха Фанни, так что мы могли оказывать друг дружке определенную моральную поддержку.

Кроме того, там были младший брат Чарли, Гарри, и его закадычный друг по Кембриджу, Тревор.

И, наконец, моя мать, милейшая пожилая дама, сияющими глазами смотревшая на нас сквозь очки в золотой оправе и с готовностью устранявшая малейшие трудности, которые только могли возникнуть перед двумя молодыми парами. Она неустанно рассказывала нам о своих сомнениях, опасениях и страхах, когда молодой, блестящий Николас Ундервуд отправился вслед за нею в провинцию и отрекся от «Крокфордса» и «Таттерсоллса» ради дочери деревенского священника.

Не могу не упомянуть также доблестного старого воина – хозяина дома, с его бородатыми шутками, подагрой и напускной суровостью.

– Не знаю, что такое нашло на нашего старика, – говаривал Чарли. – С того дня, как ты здесь, Лотти, он ни разу не обругал либеральное правительство. Сдается мне, что, если он не выпустит пар, этот ирландский вопрос его доконает.

Возможно, в уединении своих апартаментов ветеран вознаграждал себя за воздержание в течение дня.

Ко мне он, похоже, питал особенно теплые чувства, которые проявлялись во множестве знаков внимания.

– Вы славная девочка, – как-то вечером прошептал он, обдав меня ароматом портвейна. – Чарли с вами несказанно повезло! Он оказался куда разборчивее, чем я думал. Попомните мои слова, мисс Ундервуд, вы убедитесь в том, что наш молодой джентльмен не так глуп, как кажется!

Отпустив этот двусмысленный комплимент, полковник важно накрыл лицо платком и отправился в объятия Морфея.

Как же хорошо я помню день, когда начались все наши несчастья!

Ужин закончился, мы перешли в гостиную, окна которой были открыты, чтобы впустить напоенный нежными ароматами южный ветерок.

Моя мать сидела в углу, занятая вышивкой и время от времени изрекала какую-нибудь азбучную истину, которую добрая старушка считала своим личным открытием, основанным на жизненном опыте.

Фанни и молодой лейтенант уютно устроились на диване, а Чарли беспокойно вышагивал по комнате.

Я сидела у окна, мечтательно глядя на бескрайнюю пустыню Дартмура, которая простиралась далеко за горизонт, сверкая и переливаясь багряными отсветами в лучах заходящего солнца, кроме тех мест, где высились массивные холмы.

– Послушайте, – заметил Чарли, подойдя к окну, – просто преступление терять такой вечер.

– Да к черту вечер! – возразил Джек Дэзби. – Ты слишком зависишь от погоды. Мы с Фан никуда не двинемся с этого дивана, верно, Фан?

Юная леди подтвердила свое намерение оставаться на диване, поудобнее устраиваясь на подушках и дерзко глядя на брата.

– Объятия лишают воли, верно, Лотти? – со смехом произнес Чарли, обращаясь ко мне.

– Да уж, совершенно, – ответила я.

– А я вот помню, когда Дэзби был первым затейником в Девоне. Теперь же поглядите на него! Фанни, Фанни, тебе за многое придется ответить!

– Не обращай на него внимания, дорогая, – произнесла из угла моя мать. – И все же мой опыт всегда подсказывал мне, что для молодых людей лучше всего умеренность. Бедный Николас тоже так думал. Он никогда не ложился спать, не перепрыгнув каминный коврик. Я часто говорила ему, что это опасно, но он продолжал это делать, пока однажды вечером не упал на каминную решетку и не порвал мышцу на ноге, из-за чего хромал до самой смерти, потому что доктор Пирсон принял разрыв за перелом и наложил ему шины, отчего у него стало сводить колено. Говорили, что тогда доктор был не в себе из-за того, что его младшая дочь проглотила полупенсовик. Это и послужило причиной его ошибки.

У матери была странная манера уклоняться от темы разговора и время от времени делать отступления, отчего было довольно трудно припомнить, о чем же изначально шла речь. Однако на этот раз Чарли решил запомнить все, чтобы извлечь пользу из ее слов.

– Как же метко вы все изложили, миссис Ундервуд, – сказал он. – Мы ведь весь день не выходили из дома. Послушай, Лотти, до заката еще целый час. Может, спустимся к реке и постараемся поймать форель, если твоя матушка не возражает?

– Повяжи что-нибудь на шею, дорогая, – проговорила моя мать, чувствуя, что ее перехитрили.

– Хорошо, дорогая, – откликнулась я. – Сбегаю наверх и возьму шляпку.

– А на обратном пути полюбуемся закатом, – сказал Чарли, когда я направилась к двери.

Спустившись вниз, я увидела, что мой возлюбленный нетерпеливо ждет меня с рыболовными снастями в руках.

Мы прошли по лужайке и миновали открытые окна гостиной, откуда на нас смотрели три лукаво улыбавшихся лица.

– Обниматься – это совершенно аморально, – заметил Джек, задумчиво глядя на облака.

– Просто ужас, – согласилась Фан, и все трое расхохотались так, что разбудили спавшего полковника. Мы слышали, как они наперебой пустились объяснять шутку озадаченному ветерану, который явно отказывался оценить ее по достоинству.

Мы прошли по извилистой тропке, вышли за калитку, откуда начиналась дорога на Тависток. Чарли на мгновение замешкался, похоже, не зная, куда повернуть.

– Может, спустимся к реке дорогая? – предложил он. – Или же поищем ручей на вересковой пустоши?

– Как хочешь, мне все равно, – ответила я.

– Что ж, я выбираю ручей. Возвращаться оттуда будет дольше, – добавил он, с любовью глядя на стоявшую рядом фигурку в белой шали.

Найденный нами ручей протекал по наиболее безлюдному участку местности. По тропке до него от Тойнби-Холла несколько миль, но мы были молодыми и сильными и двинулись к нему, не обращая внимания на камни и заросли дрока.

Во время прогулки мы не встретили ни одной живой души, кроме нескольких тощих девонширских овец, которые задумчиво на нас посмотрели и пару минут шли следом, словно гадая, что же заставило нас вторгнуться в их владения.

Уже почти стемнело, когда мы добрались до ручья, который журчал в небольшом ущелье и, извиваясь, устремлялся вдаль, в сторону Плимута.

Над нами высились два огромных каменистых утеса, между ними сочилась вода, образуя внизу маленькую заводь. Это было любимое место Чарли, и днем там было довольно мило, но теперь, когда в блестевшей воде отражалась луна, а на утесах играли тени, оно казалось чем угодно, только не уютным гнездышком.

– Дорогая, я, пожалуй, не стану сегодня рыбачить, – сказал Чарли, когда мы уселись на поросшем мхом берегу. – Мрачное местечко, не правда ли?

– Очень, – согласилась я, вздрогнув.

– Просто передохнем, а потом вернемся домой по тропинке. Ты вся дрожишь. Не замерзла?

– Нет, – ответила я, стараясь сохранять присутствие духа. – Не замерзла, но мне немного страшно, хотя это глупо, конечно.

– Черт возьми! – воскликнул мой жених. – Неудивительно, мне ведь тоже не по себе. Журчание воды напоминает хрипы умирающего.

– Перестань, Чарли, ты меня пугаешь!

– Ладно, дорогая, не стоит падать духом, – со смехом сказал он, стараясь ободрить меня. – Давай-ка поскорее сбежим из этого склепа и… Гляди-ка! Видишь? Господи! Что это?

Чарли пошатнулся, отступил назад и поднял вверх побледневшее лицо. Я посмотрела туда же и едва сдержала крик.

Я уже говорила, что заводь, у которой мы стояли, лежала у подножия утеса. Наверху, на высоте примерно шестидесяти футов, стояла высокая темная фигура и смотрела вниз, очевидно на дно неровной впадины, где находились мы.

Луна как раз осветила лежавшие сзади вершины, и на их искрящемся серебром фоне резко читался ломаный, угловатый силуэт незнакомца.

Было что-то жуткое во внезапном и бесшумном появлении этого одинокого странника, особенно в сочетании с мрачным окружающим нас пейзажем.

В немом ужасе я прижалась к жениху и со страхом глядела на возвышавшуюся над нами фигуру.

– Эй, сэр! – крикнул Чарли, переходя от страха к гневу, как это обычно бывает у англичан. – Кто вы и какого черта тут делаете?

– О, я так и думал, так и думал! – отозвался смотревший на нас сверху мужчина и исчез из виду.

Мы слышали, как из-под его ног посыпались камни, и через мгновение он появился на берегу ручья и повернулся к нам.

Сколь ни странной показалась его внешность при первом появлении, при более близком знакомстве это впечатление скорее усилилось, нежели исчезло. Луна полностью осветила его, и мы увидели длинное худое лицо, покрытое мертвенной бледностью, которая казалась еще более зловещей, контрастируя с его ярко-зеленым галстуком.

Кое-как заживший шрам образовывал у уголка рта неприятную складку из кожи, которая придавала всему его лицу донельзя искаженное выражение, особенно когда он улыбался.

Рюкзак за спиной и крепкий посох в руке выдавали в нем путешественника, а непринужденность и изящество, с которыми он приподнял шляпу, приветствуя даму, свидетельствовали о том, что он человек светский.

В его угловатой фигуре и бескровном лице в сочетании с болтавшимся на плечах черным плащом было что-то, неотразимо напоминавшее летучую мышь-кровососа, которую Дэзби привез из своей первой поездки в Японию и которая стала сущим кошмаром для домашней прислуги.

– Прошу извинить за вторжение, – начал незнакомец с легким иностранным акцентом. – Если бы мне не посчастливилось встретить вас, то пришлось бы ночевать под открытым небом.

– Черт бы вас побрал, любезный! – воскликнул Чарли. – Почему же вы не крикнули или как-то иначе не дали о себе знать? Своим появлением на утесе вы насмерть перепугали мисс Ундервуд.

Незнакомец снова приподнял шляпу и извинился за свою оплошность.

– Я шведский дворянин, – продолжал он с какой-то особой интонацией, – и путешествую по вашей прекрасной стране. Позвольте представиться: доктор Октавий Гастер. Быть может, вы подскажете, где бы я мог переночевать и как мне выбраться из этой огромной пустоши.

– Вам очень повезло, что вы наткнулись на нас, – ответил Чарли. – Выбраться отсюда не так-то легко.

– Охотно верю, – согласился наш новый знакомый.

– Здесь и раньше находили неизвестных мертвецов, – продолжал Чарли. – Заблудившись, они ходили кругами, пока не падали от усталости.

– Ха-ха, – рассмеялся швед, – уж мне-то, проплывшему в лодке от мыса Бланко до Канарских островов, не придется умереть с голоду на английской земле. Но как же мне найти гостиницу?

– Послушайте, – произнес Чарли, которого заинтересовали слова иностранца и который был чрезвычайно открытым человеком, – тут на много миль вокруг нет ни одной гостиницы. К тому же позволю себе заметить, что вы и так уже вдоволь находились за день. Идемте с нами. Мой отец, полковник, будет рад вас видеть и оказать вам гостеприимство.

– Как мне благодарить вас за вашу доброту? – воскликнул путешественник. – Честное слово, когда я вернусь в Швецию, то стану везде рассказывать об англичанах и их гостеприимстве!

– Чепуха! – ответил Чарли. – Идемте, нужно отправляться немедленно, ведь мисс Ундервуд замерзла. Лотти, закутайся в шаль поплотнее. Очень скоро мы будем дома.

Мы шагали молча, стараясь держаться каменистой тропинки, иногда теряя ее, когда луна скрывалась за тучами, а потом снова на нее возвращаясь.

Незнакомец, казалось, был погружен в свои мысли, но пару раз мне почудилось, что он пристально смотрит на меня в темноте.

– Итак, – наконец прервал молчание Чарли, – вы совершили путешествие в лодке, верно?

– Да-да, – ответил незнакомец. – Я видел много странного и пережил немало опасностей, но хуже того ничего не испытывал. Однако этот предмет слишком печален для ушей молодой леди. Она и так уже успела сегодня испугаться.

– О, сейчас вам не стоит бояться меня напугать, – сказала я, опираясь на руку Чарли.

– Право же, рассказывать почти нечего, и все же это очень печально. Мы с моим другом, Карлом Осгудом из Упсалы, затеяли одно торговое предприятие. Не многие белые заплывали к маврам на мыс Бланко, но мы все-таки отправились туда, и несколько месяцев все шло хорошо, мы торговали всякой всячиной и скупали слоновую кость и золото. Это странное место, там нет ни леса, ни камня, так что тамошние обитатели строят жилища из морских водорослей.

Наконец, когда мы уже сочли, что наторговали достаточно, мавры задумали нас убить и явились к нам под покровом ночи. Времени у нас было в обрез, но мы все-таки добрались до берега, спустили на воду каноэ и поплыли в открытое море, оставив все свое добро. Мавры бросились в погоню, но потеряли нас в темноте, а когда взошло солнце, земля скрылась из виду.

Ближайшим местом, где можно было раздобыть пищу, оказались Канарские острова, к ним мы и направились. Я добрался до них живым, хоть и ослаб и находился на грани безумия, но бедняга Карл умер за день до того, как показалась суша.

Я его предупреждал! Мне не в чем себя винить. Я сказал ему: «Карл, сила, которую ты получишь, съев их, будет гораздо меньше той, которой ты лишишься с потерей крови!»

Он посмеялся над моими словами, выхватил у меня из-за пояса нож, отрезал их, съел и вскоре умер.

– Что съел? – спросил Чарли.

– Свои уши! – ответил незнакомец.

Мы оба в ужасе уставились на него. На его неприятном лице не было и намека на улыбку или шутку.

– Он был из тех, кого вы называете твердоголовыми, – продолжал швед. – Однако ему следовало знать, что лучше бы такого не делать. Если бы он только проявил волю, то выжил был, как я.

– А вы думаете, что силой воли можно подавить голод? – спросил Чарли.

– А что ею нельзя сделать? – откликнулся Октавий Гастер и погрузился в молчание, длившееся до самого нашего прибытия в Тойнби-Холл.

Наше долгое отсутствие вызвало немалую тревогу, и Джек Дэзби уже собирался идти искать нас вместе с другом Чарли, Тревором. Поэтому они обрадовались нашему появлению и были немало удивлены при виде нашего спутника.

– Черт подери, где ты подобрал этого мертвеца? – спросил Джек, уводя Чарли в курительную комнату.

– Заткнись, приятель, он может тебя услышать, – проворчал Чарли. – Он шведский доктор, сейчас путешествует, и вообще чертовски приятный парень. Он проплыл в лодке от какого-то мыса до какого-то другого места. Я предложил ему у нас переночевать.

– Ну что могу сказать, – заметил Джек. – Такое лицо не принесет ему удачи.

– Ха-ха! Прекрасно, прекрасно сказано! – рассмеялся объект этого замечания, к полнейшему замешательству моряка входя в комнату. – Да, оно никогда, как вы сказали, не принесет мне удачи в этой стране. – Он ухмыльнулся, и жуткий шрам через все лицо сделал его похожим на отражение в кривом зеркале.

– Идемте наверх, вы умоетесь, а я одолжу вам пару шлепанцев, – сказал Чарли и быстро вывел шведа из комнаты, положив конец образовавшейся неловкости.

Полковник Пиллар был воплощением гостеприимства и приветствовал гостя так сердечно, как если бы тот был старым другом семьи.

– Ей-богу, сэр, – говорил он, – будьте как дома и оставайтесь, сколько пожелаете, мы будем только рады. Мы тут живем уединенно, и каждый гость для нас настоящий подарок.

Моя мать была намного сдержаннее.

– Это очень воспитанный молодой человек, Лотти, – заметила она мне. – Вот только жаль, что моргает он редко. Не люблю людей, которые смотрят, не мигая. Да, дорогая моя, жизнь преподала мне один важный урок: внешность человека – ничто по сравнению с его поступками. – Сделав это свежее и оригинальное замечание, она поцеловала меня и оставила наедине с моими мыслями.

Несмотря на свою наружность, доктор Октавий Гастер, безусловно, пользовался успехом в обществе. На следующий день он настолько прочно обосновался в доме, что полковник и слышать не желал о его отъезде.

Он поразил всех глубиной и разносторонностью своих познаний. Он рассказал ветерану о Крыме, пожалуй, больше, чем тот знал сам, подробно описал моряку береговую линию Японии и даже принялся за моего жениха, любителя спорта, поведав ему о тонкостях гребли, рассуждая о рычагах, фиксаторах и упорах, так что несчастный Чарли вынужден был уклониться от продолжения разговора.

Однако все это он проделывал так скромно и даже почтительно, что никто не чувствовал себя уязвленным в своей области знания. Во всех его действиях сквозила какая-то скрытая сила, которая производила огромное впечатление.

Помню один случай, поразивший всю нашу компанию. У Тревора был огромный бульдог, на редкость свирепый, который очень любил своего хозяина, однако не допускал никаких вольностей со стороны остальных. Можно представить, что пса не очень-то жаловали, но, поскольку студент им очень гордился, было решено не изгонять его полностью, а запереть в конюшне, поставив там просторную конуру.

Казалось, животное с самого начала всем сердцем невзлюбило нашего гостя и угрожающе скалилось всякий раз, когда он к нему приближался.

На второй день его пребывания у нас мы всей компанией шли мимо конюшни, когда рычание пса привлекло внимание доктора Гастера.

– Ага! – сказал он. – Это ваша собака, мистер Тревор, верно?

– Да, это Тоузер, – ответил Тревор.

– Бульдог, я полагаю? На континенте их называют национальным животным Англии.

– Чистокровный, – с гордостью добавил студент.

– Безобразные животные, совершенно безобразные! Можете зайти в конюшню и спустить его с цепи, чтобы я мог рассмотреть его получше? Жаль держать в неволе такого мощного, полного жизни пса.

– Но он может укусить, – сказал Тревор с лукавым огоньком в глазах. – Впрочем, вы, полагаю, не боитесь собак?

– Боюсь? Нет, с чего мне их бояться?

Озорная улыбка на лице Тревора становилась все шире, когда он отпирал дверь конюшни. Я слышала, как Чарли шепнул ему что-то вроде «хватит шутить», но его ответ потонул в раздавшемся изнутри громком рычании.

Все мы отошли на значительное расстояние, а Октавий Гастер стоял у открытой двери с выражением легкого любопытства на бледном лице.

– А вот эти красные огоньки в темноте – это его глаза?

– Они самые, – ответил студент, нагибаясь, чтобы развязать ремень.

– Ко мне! – скомандовал Октавий Гастер.

Рычание пса вдруг сменилось негромким поскуливанием, и вместо того, чтобы яростно броситься вперед, как все мы ожидали, собака зашуршала соломой, словно пытаясь спрятаться в углу.

– Черт подери, что с ним такое?! – озадаченно воскликнул хозяин.

– Ко мне! – повторил Гастер резким металлическим голосом с мощными повелительными нотками. – Ко мне!

К нашему изумлению, собака выбежала и встала рядом с ним, совсем непохожая на привычного нам Тоузера. Уши вяло опустились, хвост поник – бульдог стал воплощением собачьего унижения.

– Чудесный пес, вот только странно тихий, – заметил швед, поглаживая бульдога.

– Так, сэр, а теперь на место!

Пес развернулся и заковылял в угол. Мы услышали звон застегиваемой цепи, и в следующее мгновение из конюшни вышел Тревор, из пальца у него текла кровь.

– Вот ведь чертова зверюга! – вскричал он. – Не знаю, что на него нашло. Он у меня три года и за все время ни разу не укусил.

Мне показалось – хотя с уверенностью я сказать не могу, – что шрам на лице нашего гостя непроизвольно дернулся, и это означало, что он вот-вот рассмеется.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно с того момента я начала испытывать странный, необъяснимый страх и неприязнь к этому человеку.

Неделя шла за неделей, день нашей свадьбы приближался.

Октавий Гастер все еще гостил в Тойнби-Холле и успел до такой степени очаровать хозяина дома, что любой намек на его отъезд этот достойный солдат встречал презрительным смехом.

– Раз уж приехали, то здесь и останетесь, останетесь, черт подери!

При этих словах Октавий улыбался, пожимал плечами и что-то бормотал о красотах Девона, чем обеспечивал полковнику отличное настроение на весь следующий день.

Мы с Чарли были слишком поглощены друг другом, чтобы обращать внимание на занятия путешественника. Иногда он встречался нам во время прогулок в лесу, сидящим за чтением в самых отдаленных уголках чащи.

При нашем появлении он всегда прятал книгу в карман. Однако я помню, что как-то раз, когда мы наткнулись на него слишком внезапно, томик остался лежать у него на коленях.

– А, Гастер, – сказал Чарли, – как обычно, занимаетесь! Вы прямо-таки старый книжный червь. Что читаете? На иностранном языке? Полагаю, на шведском?

– Нет, не на шведском, – ответил Гастер. – На арабском.

– Вы хотите сказать, что знаете арабский?

– О, очень хорошо – действительно очень хорошо!

– А о чем книга? – спросила я, переворачивая пахнущие плесенью страницы старого фолианта.

– Ни о чем, что могло бы вызвать интерес у такой молодой и прелестной особы, как вы, мисс Ундервуд, – ответил он, посмотрев на меня странным взглядом, который в последнее время сделался для него обычным. – Она о тех днях, когда разум был сильнее того, что вы называете материей, когда великие духи были способны существовать вне наших бренных тел и подчинять все вокруг своей могущественной воле.

– А, понимаю, о привидениях, – сказал Чарли. – Что ж, до свидания, не будем отвлекать вас от занятий.

Мы оставили его сидеть в небольшой лощинке, погруженным в свой мистический трактат. Наверное, это воображение сыграло со мной странную шутку, когда я через полчаса внезапно обернулась и мне показалась, что я вижу знакомую фигуру, быстро скользнувшую за дерево.

Я рассказала об этом Чарли, но он лишь посмеялся надо мной.

Хотела бы коснуться особой манеры этого Гастера смотреть на меня. В эти мгновения, его глаза лишались своего всегдашнего стального блеска, их выражение смягчалось, и его можно было бы даже назвать ласковым. Они как-то странно на меня влияли, поскольку я всегда, даже не видя его лица, могла определить, что их взгляд устремлен на меня.

Иногда мне казалось, что это ощущение возникает из-за расстройства нервной системы или по причине болезненного воображения, но мать развеяла мое заблуждение.

– Знаешь, Лотти, – заявила она как-то вечером, войдя ко мне в спальню и аккуратно закрыв за собой дверь, – если бы это не казалось столь абсурдным, я бы сказала, что доктор Гастер безумно в тебя влюблен.

– Чепуха, мама! – воскликнула я, чуть не уронив свечу от ужаса при одной этой мысли.

– Я действительно так думаю, – продолжала мать. – Он смотрит на тебя так, как твой бедный отец, Николас, смотрел на меня перед свадьбой. Вот так. – И пожилая леди бросила полный отчаяния взгляд на столбик кровати.

– Иди-ка спать, – сказала я, – и не забивай себе голову подобной чепухой. Ведь бедный доктор Гастер знает, что я обручена, так же хорошо, как и ты.

– Время покажет, – изрекла она, выходя из комнаты.

Я же легла спать, но ее слова все еще звучали у меня в ушах.

Конечно же странно, что в ту самую ночь я проснулась от дрожи, потом сделавшейся мне столь знакомой.

Я тихонько подкралась к окну и посмотрела наружу сквозь щели в жалюзи. На посыпанной гравием дорожке виднелась костлявая, похожая на вампира фигура нашего шведского гостя, который явно смотрел на мое окно. Возможно, он заметил движение створок жалюзи, поскольку закурил сигарету и зашагал по дорожке.

На следующее утро за завтраком я заметила, что он изо всех сил пытался оправдаться, говоря, что ему не спалось и он пытался успокоить нервы сигаретой и короткой прогулкой.

Спокойно поразмыслив над всем этим, я в конце концов пришла к выводу, что моя неприязнь и недоверие к нему основываются на очень зыбких мотивах. У человека может быть странное лицо, он может читать необычные книги и даже с удовольствием поглядывать на обрученную молодую леди – все это тем не менее не делает его опасным для общества.

Я говорю это, чтобы показать, что даже теперь я совершенно беспристрастна и мое мнение об Октавии Гастере лишено предвзятости.

– Послушайте, – как-то утром предложил Дэзби, – что вы скажете, если мы сегодня устроим пикник?

– Великолепно! – откликнулись все.

– Знаете, поговаривают, что старина «Шарк» вскоре снова отправится в плавание, а Тревору опять придется впрягаться в занятия. Надо постараться получить от вылазки как можно больше удовольствия.

– А что вы называете пикником? – спросил доктор Гастер.

– Это еще одно из британских изобретений, – ответил Чарли. – Это наш вариант праздника на лоне природы.

– А, понимаю! Будет очень весело, – согласился швед.

– Есть с полдюжины мест, куда можно отправиться, – продолжал лейтенант. – «Прыжок влюбленного», «Черная гора» или «Аббатство Бир-Феррис».

– Там будет лучше всего, – сказал Чарли. – Для пикника руины – самое подходящее место.

– Хорошо, пусть будет аббатство. А далеко оно?

– В шести милях.

– В семи, если по дороге, – с военной точностью заметил полковник. – Миссис Ундервуд и я останемся дома, а остальные поместятся в экипаже. Лошадьми будете править по очереди.

Едва ли следует говорить, что это предложение было принято единогласно.

– Так, – сказал Чарли, – я распоряжусь, чтобы экипаж подали через полчаса, так что нам лучше поторопиться. Нам понадобится лососина, салат, яйца вкрутую, напитки и много чего еще. Я беру на себя напитки, а ты, Лотти?

– Я займусь посудой, – ответила я.

– А я – рыбой, – добавил Дэзби.

– Я – овощами, – предложила Фан.

– А вы чем, Гастер? – спросил Чарли.

– Честно говоря, – ответил швед с со своим странным мелодичным акцентом, – выбор у меня невелик. Однако я могу позаботиться о дамах, а также приготовить то, что вы называете салатом.

– В последнем случае вам обеспечен куда больший успех, чем в первом, – рассмеялась я.

– А? Как вы сказали? – спросил он, резко повернувшись ко мне и покраснев до корней белокурых волос. – Да! Ха-ха! Очень хорошо. – С наигранным смехом он вышел из комнаты.

– Послушай, Лотти, – возмутился мой жених. – Ты его задела.

– Уверена, что не нарочно, – ответила я. – Если хочешь, я пойду и извинюсь.

– Ой, да оставьте его в покое, – вмешался Дэзби. – Человек с такой физиономией не имеет права быть обидчивым. Он быстро успокоится.

Это правда, что у меня не было ни малейшего намерения оскорбить Гастера, однако я чувствовала угрызения совести из-за того, что причинила ему боль.

Сложив в корзину ножи и тарелки, я увидела, что другие еще не покончили со своими делами. Казалось, наступил благоприятный момент, чтобы извиниться за свои необдуманные слова, поэтому, никому ничего не сказав, я скользнула за дверь и побежала по коридору к комнате нашего гостя.

То ли я ступала так легко, то ли в Тойнби-Холле ковры такие толстые, но мистер Гастер совершенно не заметил моего приближения.

Дверь в его комнату была открыта, и, когда я подошла к ней и увидела его внутри, в его внешности было нечто настолько странное, что я буквально окаменела от изумления.

Он читал газетную вырезку, держа ее в руке, и то, что в ней было написано, казалось, доставляло ему искреннее удовольствие. В его веселости было что-то ужасное, поскольку, хоть тело его и содрогалось, словно от смеха, но губы при этом не издавали ни звука.

На его лице, повернутом ко мне в пол-оборота, было выражение, которого я раньше никогда не видела. Могу описать его лишь как безумное ликование.

Когда я достаточно овладела собой, чтобы шагнуть вперед и постучать, он внезапно в последнем припадке судорожного веселья швырнул вырезку на стол и выбежал из комнаты через другую дверь, которая вела через бильярдную в вестибюль.

Я услышала вдали его стихающие шаги и снова заглянула в комнату. Какая шутка могла так развеселить этого сурового человека? Наверное, какой-нибудь юмористический шедевр.

Найдется ли женщина, чьи жизненные принципы перевесят любопытство? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, я проскользнула в комнату и просмотрела вырезку, которую он читал.

Она была из английской газеты, и ее явно долго носили с собой и много раз перечитывали, поскольку местами буквы почти стерлись. Однако, как я заметила, в ней не было ничего такого, что могло бы вызвать смех. Насколько я помню, говорилось в ней следующее:

И это было то самое сообщение, которое этот странный человек счел верхом юмора! Я поспешила вниз, охваченная изумлением пополам с отвращением. Значит, я была права и иногда возникавшие у меня мрачные подозрения оказались верными. Я рассматривала его как любопытную и довольно отталкивающую загадку – не более того.

Когда мы увиделись на пикнике, все воспоминания о моих неуместных словах, казалось, стерлись у него из памяти. Он был как всегда приветлив, а его салат объявили кулинарным шедевром. Он развлекал нас милыми шведским песенками и завораживал рассказами о странах и краях, где ему довелось побывать. Однако после еды разговор перешел на тему, похоже, особенно занимавшую его пытливый ум.

Уже не помню, кто первым заговорил о сверхъестественном. По-моему, Тревор, рассказавший о каком-то розыгрыше в Кембридже. Рассказ этот произвел странный эффект на Октавия Гастера, который страстно жестикулировал длинными руками, высмеивая тех, кто посмел сомневаться в существовании потусторонних сил.

– Скажите мне, – говорил он, вставая от волнения, – кто из вас хотя бы раз был свидетелем ошибки того, что вы называете инстинктом? Дикая птица обладает инстинктом, говорящим ей, где в бескрайнем море есть скала, на которой она может отложить яйца, и он ей когда-нибудь изменял? При приближении зимы ласточка улетает на юг, и инстинкт хоть раз указал ей неверный путь? И может ли быть ошибочным инстинкт, говорящий нам об окружающих нас неведомых духах, который присущ любому неразумному ребенку или представителю дикого племени? Говорю вам – никогда!

– Продолжайте, Гастер! – воскликнул Чарли.

– Или переложите штурвал и зайдите с другого борта, – сказал моряк.

– Нет, никогда! – повторил швед, не обращая внимания на нашу иронию. – Мы видим, что материя существует отдельно от разума и духа. Тогда почему бы духу не существовать отдельно от материи?

– Да полно вам, – произнес Дэзби.

– Разве у нас нет тому доказательств? – продолжал Гастер. Его серые глаза сверкали от возбуждения. – Кто из прочитавших книгу Штейнберга о духах или работу знаменитой американки мадам Крау может подвергать это сомнению? Разве Густав фон Шпее не встретил на улице Страсбурга своего брата Леопольда, между тем как брат его за три месяца до этого утонул в Тихом океане? А спирит Юм, который средь бела дня парил над крышами Парижа? Кто не слышал рядом с собой голоса мертвых? Да я сам…

– И что же вы сами? – хором спросили мы.

– А, да так, ничего, – проговорил Гастер, проводя рукой по лбу и очевидно с трудом сдерживаясь. – Право же, наш разговор слишком мрачен для такого случая.

И, несмотря на все наши усилия, нам не удалось вытянуть из Гастера ни слова о его собственном опыте общения со сверхъестественным.

День прошел превосходно. Приближавшееся расставание, похоже, придавало всем рвения добавить свою лепту в общее веселье. Было решено, что после стрелковых состязаний Джек вернется на корабль, а Тревор – в университет. Что же до нас с Чарли, то мы должны были стать достойной и респектабельной парой.

Стрелковое состязание было одной из главных тем разговора. Чарли всегда любил стрельбу, он был капитаном команды Роборо из девонских добровольцев, считавших себя чуть ли не лучшими в стране стрелками. Состязаться предстояло с командой армейских из Плимута, соперниками они были не из слабых, так что исход соревнования вызывал сомнения. Чарли, разумеется, был настроен решительно и без устали рассуждал о шансах на победу.

– Стрельбище всего в миле от Тойнби-Холла, – говорил он. – Мы все отправимся туда, и вы увидите, как мы их сделаем. Ты приносишь мне удачу, Лотти, – прошептал он. – Знаю, принесешь и в этот раз.

Ах, дорогой мой, бедный мой жених! Подумать только, какую удачу я тебе принесла!

Сияние этого счастливого дня было омрачено одним темным облачком. Я больше не могла скрывать от себя то, что мать оказалась права: Октавий Гастер был в меня влюблен.

Во время поездки он не сводил с меня глаз, он смотрел на меня почти неотрывно. Да и все его поведение говорило громче любых слов. Я была как ни иголках, боясь, как бы Чарли этого не заметил. Я знала, что у него взрывной характер, но честное сердце моего жениха не могло и мысли допустить о таком предательстве.

Лишь однажды он с легким удивлением поднял глаза, когда швед порывался освободить меня от букета папоротников, который я несла, но его удивление тотчас сменилось улыбкой, поскольку он отнес такое внимание на счет обычной галантности Гастера. Я же чувствовала жалость к незадачливому иностранцу и печаль оттого, что стала причиной его несчастий.

Я думала, какой же пыткой должна была быть для этого дикого, неистового человека снедавшая его жгучая страсть, открыть которую ему не позволяли честь и гордость. Увы! Я не принимала в расчет его безграничное бесстыдство и беспринципность, но вскоре глаза у меня открылись.

В конце сада стояла небольшая беседка, заросшая жимолостью и плющом, которая долгое время была нашим с Чарли любимым местом отдыха. Она вдвойне была нам дорога оттого, что именно там в предыдущий мой приезд мы объяснились друг другу в любви.

На следующий после пикника день, после ужина, я по обыкновению, отправилась в эту маленькую беседку. Там я обычно ждала, пока Чарли выкурит с мужчинами сигару и потом присоединится ко мне.

В тот вечер он задержался дольше обычного. Я с нетерпением ожидала его прихода, то и дело подходя к двери и глядя, не идет ли он по дорожке.

Едва присев после одной из этих бесплодных вылазок, я вдруг услышала на посыпанной гравием дорожке мужские шаги, и из-за кустов появилась чья-то фигура.

Я вскочила на ноги с радостной улыбкой, которая вскоре сменилась смущением и даже страхом, поскольку я увидела худое, бледное лицо Октавия Гастера, неотрывно смотревшего на меня. В его поведении определенно было нечто, что вызвало бы недоверие у любого человека на моем месте. Вместо того, чтобы поздороваться, он огляделся по сторонам, дабы убедиться, что мы совершенно одни, затем крадучись вошел в беседку и уселся на стул, оказавшись между мной и дверью.

– Не бойтесь, – сказал он, увидев мое испуганное лицо. – Вам нечего бояться. Я пришел сюда лишь для того, чтобы поговорить с вами.

– Вы не видели мистера Пиллара? – спросила я, изо всех сил стараясь казаться непринужденной.

– Ха! Не видел ли я вашего Чарли? – с ухмылкой отозвался он. – Вы с таким нетерпением ждете его? С тобой никто не может говорить, кроме Чарли, малышка?

– Мистер Гастер, – вспыхнула я, – вы забываетесь!

– Чарли, Чарли, один сплошной Чарли! – продолжал швед, не обращая внимания на мои слова. – Да, я видел Чарли. Я сказал ему, что вы на берегу реки, и он полетел туда на крыльях любви.

– Зачем вы ему солгали? – спросила я, по-прежнему стараясь держать себя в руках.

– Чтобы увидеться и поговорить с вами. Неужели вы его так сильно любите? Неужели мысли о славе, богатстве и власти, которые невозможно себе вообразить, не способны победить ваши первые девичьи фантазии? Уедемте со мной, Шарлотта, и все это, и даже больше, будет вашим! Уедемте! – И он в страстном призыве протянул ко мне свои длинные руки.

Даже в то мгновение у меня мелькнула мысль, что они удивительно похожи на щупальца какого-то ядовитого насекомого.

– Вы меня оскорбляете, сэр! – воскликнула я, вскакивая на ноги. – Вы дорого заплатите за такое обращение с беззащитной девушкой!

– А, это все слова, а не ваши мысли, – отозвался он. – В вашем нежном сердце наверняка найдется место для жалости к несчастнейшему из людей. Нет, вы не можете уйти, вы должны выслушать меня!

– Пустите меня, сэр!

– Нет, вы не уйдете, пока не скажете, что я могу сделать, чтобы завоевать вашу любовь.

– Как вы смеете так со мной разговаривать?! – почти прокричала я, в негодовании забыв о страхе. – Вы, гость моего будущего мужа! Скажу вам раз и навсегда, что если раньше я испытывала к вам лишь отвращение и презрение, то теперь вы превратили их в открытую ненависть!

– Неужели? – ахнул он, пятясь к двери и прижав руку к горлу, словно ему стало трудно говорить. – Значит, моя любовь в ответ вызвала ненависть? Ха! – продолжал он, вплотную надвигаясь на меня, так что мне пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть его остекленевших глаз. – Теперь я знаю. Вот оно… вот! – И он ударил сжатой в кулак рукой по своему страшному шраму. – Девушкам не нравятся такие лица! Кожа у меня не гладкая и загорелая, я не кудряв, как этот Чарли – безмозглый школяр, человек-пустышка, занятый лишь спортом и…

– Дайте мне пройти! – вскричала я, бросаясь к двери.

– Нет, вы не уйдете, не уйдете, – прошипел он, толкая меня назад.

Я яростно отбивалась, стараясь вырваться из его рук. Они охватили меня, словно стальными прутьями. Я чувствовала, что силы покидают меня, и сделала последнее отчаянное усилие, чтобы освободиться, как вдруг какая-то неодолимая сила схватила моего обидчика сзади и отшвырнула на тропинку.

Подняв глаза, я увидела на пороге высокую фигуру и широкие плечи Чарли.

– Бедняжка, – сказал он, обнимая меня. – Садись вот сюда, в уголок. Все прошло. Я сейчас вернусь.

– Не надо, Чарли, не надо, – пробормотала я, когда он повернулся к двери.

Но он не услышал моей мольбы и выскочил из беседки. Со своего места я не видела ни его, ни его противника, но слышала каждое слово.

– Негодяй! – рявкнул голос, едва напоминавший голос моего жениха. – Так вот почему вы направили меня по ложному следу!

– Именно поэтому, – отозвался иностранец небрежно-равнодушным тоном.

– Вот как вы отплатили за гостеприимство!

– Да, мы развлекаемся в вашей прекрасной беседке.

– Мы! Вы все еще на моей земле и мой гость, и мне не хотелось бы поднимать на вас руку, но, честное слово… – Чарли говорил тихо и отрывисто.

– Почему вы сердитесь? В чем дело? – вяло протянул Октавий Гастер.

– Если вы осмелитесь втянуть в это дело мисс Ундервуд и хитростью проникнуть…

– Хитростью? Никакой тут хитрости нет. Я прямо и открыто заявляю, что эта столь целомудренная девушка сама попросила…

Я услышала сильный глухой удар и громкий хруст гравия.

Я слишком ослабла, чтобы подняться с места, где лежала, и смогла лишь всплеснуть руками и тихонько ахнуть.

– Ах ты собака! – крикнул Чарли. – Повтори это, и я навсегда заткну тебе рот!

Повисло молчание, затем Гастер заговорил странным, хриплым голосом.

– Вы ударили меня! – произнес он. – У меня кровь!

– Да, и ударю снова, если ваша чертова физиономия еще раз покажется в этих местах. Не смотрите на меня так. Думаете, ваши фокусы меня испугают?

При этих словах моего жениха мною овладел необъяснимый страх. Я с трудом поднялась и глядела на них, прислонившись к дверному косяку.

Чарли стоял очень прямо, готовый броситься на противника, гордо вскинув юную голову с видом человека, с честью принимающего бой.

Октавий Гастер стоял напротив Чарли и с ненавистью смотрел на него, покусывая губы. Из его рассеченной губы текла кровь, капая на зеленый галстук и белую жилетку. Он увидел меня в то же мгновение, как я вышла из беседки.

– Ха-ха! – вскричал он и демонически расхохотался. – Вот она! Невеста! Дорогу невесте! Какая счастливая пара!

Снова зловеще расхохотавшись, он повернулся и исчез за осыпающейся стеной сада прежде, чем мы поняли, что же произошло.

– О, Чарли! – проговорила я, когда он подошел ко мне. – Ты его ударил!

– Ударил! Я того и хотел! Идем, дорогая, ты напугана и устала. Он не причинил тебе вреда?

– Нет, но я чувствую слабость, и у меня кружится голова.

– Давай пойдем помедленнее. Вот негодяй! И как все хитроумно устроил! Сказал мне, что видел тебя у реки, я направился туда и по пути встретил молодого Стокса, сына сторожа, который возвращался с рыбалки. Он сказал мне, что на реке никого нет. Когда я это услышал, у меня в голове сразу все сложилось. Я тут же понял, что Гастер мерзавец, и со всех ног кинулся в беседку.

– Чарли, – сказала я, прижимаясь к нему, – я все-таки боюсь, что он тебе отомстит. Ты видел его глаза перед тем, как он перепрыгнул через стену?

– Тьфу! – ответил Чарли. – Все эти иностранцы только хмурятся и гневно сверкают глазами, но до дела у них не доходит.

– И все-таки я его боюсь, – печально произнесла я, когда мы поднимались по ступенькам. – Жаль, что ты его ударил.

– Мне тоже жаль, – согласился Чарли, – он ведь наш гость, несмотря на всю свою низость. Однако что сделано, то сделано, как говорится, да и не всякий такое выдержит.

Теперь я должна вкратце изложить события следующих нескольких дней. Для меня, по крайней мере, это было время абсолютного счастья. С отъездом Гастера у меня будто камень с души свалился, такое же ощущение легкости испытывали и другие обитатели Тойнби-Холла.

Я снова стала той жизнерадостной девушкой, какой была до появления Гастера. Даже полковник перестал грустить из-за его отсутствия, полностью поглощенный предстоящим состязанием, в котором должен был принять участие его сын.

Оно стало главным предметом наших разговоров, и джентльмены охотно предлагали пари за успех команды Роборо, однако никто не оказался столь беспринципным, чтобы принять его и тем самым поддержать соперника.

Джек Дэзби съездил в Плимут и заключил там пари с несколькими морскими офицерами, причем устроил все таким необычным образом, что в случае победы Роборо проигрывал всего семнадцать шиллингов, а при ином исходе оказывался связанным огромными обязательствами.

Мы с Чарли, не сговариваясь, избегали упоминаний о Гастере и о том, что произошло накануне. На следующее утро после стычки в саду Чарли послал в комнату шведа слугу, чтобы тот собрал все, что там найдет, и отвез в ближайшую гостиницу. Однако вещей Гастера в ней не оказалось, а время и способ их исчезновения остались для слуг абсолютной тайной.

Мне известно не много таких привлекательных мест, как стрельбище в Роборо. Идеально ровная долина, в которой оно расположено, имеет длину около полумили, так что по мишеням можно стрелять с расстояния от двухсот до семисот ярдов, при этом самые дальние из них казались крохотными белыми квадратиками на фоне высящихся за ними зеленых холмов.

Сама долина представляет собой часть большой вересковой пустоши, края которой, плавно поднимаясь вверх, теряются в бескрайнем скалистом пространстве. Обладатель живого воображения мог бы решить, что некий древний великан пытался копать эту пустошь огромным ковшом, но сразу же убедился, что почва здесь никуда не годится.

Он даже мог бы представить, что великан высыпал выкопанную землю на краю долины, потому что там есть заметное возвышение, где предстояло расположиться стрелкам и куда мы направили свои стопы в тот насыщенный событиями день.

Наши соперники прибыли на место раньше нас, прихватив с собой большую компанию армейских и флотских офицеров, а вереница разнообразных повозок указывала на то, что многие добропорядочные жители Плимута воспользовались этой возможностью, чтобы вывезти на прогулку жен и детей.

На вершине холма устроили трибуну для дам и почетных гостей, которая вместе с шатром и палаткой буфета заметно оживляла пейзаж.

На соревнования прибыло множество сельских жителей, которые с азартом ставили свои полукроны на местных чемпионов. От них не отставали и те, кто болел за военных.

Чарли, Джек и Тревор благополучно провели нас сквозь сборище возбужденных, кричащих людей и разместили на импровизированной трибуне, откуда нам было отлично видно все происходящее. Однако вскоре мы так увлеклись открывшимся нам великолепным видом, что совершенно перестали обращать внимание на разгоряченную толпу.

Дальше к югу виднелись синеватые дымки Плимута, клубящиеся в безмятежном летнем небе. Внизу расстилалось огромное море, тянущееся далеко за горизонт, темное и бескрайнее. Лишь изредка какая-нибудь капризная волна вздымалась на его поверхности полоской пены, словно бунтуя против спокойствия природы.

Перед нами, словно гигантская карта, лежал весь девонширский берег от Эдистона до Старта.

Я все еще была поглощена чудесным видом, когда над ухом у меня раздался голос Чарли, в котором слышались нотки упрека.

– Слушай, Лотти, – сказал он, – похоже, стрельба тебя совсем не интересует!

– Нет-нет, интересует, дорогой, – ответила я. – Просто тут такой очаровательный пейзаж, а море всегда было моей слабостью. Присядь-ка и расскажи о состязании и о том, как мы узнаем, победил ты или проиграл.

– Я только что все объяснил, – сказал Чарли, – но повторю еще раз.

– Сделай милость, – попросила я и приготовилась слушать подробное описание процедуры.

– Так, – начал Чарли, – в каждой команде по десять участников. Стреляем по очереди, сначала мы, потом соперники и так далее. Понятно?

– Да, понятно.

– Сперва стреляем на двести ярдов – это самые ближние к нам мишени. По ним делаем пять выстрелов. Потом пять выстрелов по мишеням на пятьсот ярдов – вон там, в середине. А под конец стреляем на семьсот ярдов – вон туда, на откос холма. Выигрывает тот, кто наберет больше очков. Теперь понятно?

– Да-да, все очень просто, – ответила я.

– Ты знаешь, что такое «бычий глаз»? – спросил меня жених.

– Какое-то пирожное? – предположила я.

Чарли был поражен моим невежеством.

– Вон он, «бычий глаз», – показал он, – черный круг в центре мишени. Если попал, получаешь пять очков. Там есть еще одно кольцо, вокруг центра, отсюда его не видно, оно так и называется – «центр». Это четыре очка. За ним лежит «молоко», оно дает три очка. Место попадания можно увидеть по цветному диску, который показывает маркёр, он же приводит мишень в порядок.

– А, теперь все понятно, – с подъемом произнесла я. – Вот что я сделаю, Чарли: буду после каждого выстрела вести счет на бумажке, чтобы знать, как дела у Роборо!

– Лучше и не придумаешь, – рассмеялся он, уходя к своей команде, поскольку раздался гонг, возвещающий о том, что соревнования вот-вот начнутся.

Толпа принялась махать флагами и кричать, а когда поле очистили, я увидела лежавших на лужайке людей в красных мундирах. Слева от них разместились стрелки в сером.

– Бах! – раздался выстрел, и над травой взвился голубой дым.

Фанни взвизгнула, я же в восторге закричала, потому что увидела поднятый вверх белый диск, что означало «бычий глаз», а выстрелил кто-то из команды Роборо. Впрочем, следующий выстрел, принесший пять очков военным, охладил мою радость. Следующим тоже был «бычий глаз», вскоре, однако, перекрытый таким же результатом соперников. К концу стрельбы на короткую дистанцию каждая сторона выбила по сорок девять очков из пятидесяти возможных, и вопрос о победителе по-прежнему оставался открытым.

– Становится жарко, – заметил Чарли, подходя к трибуне и опираясь на нее. – Через несколько минут начинаем стрелять на пятьсот ярдов.

– О, Чарли! – взволнованно воскликнула Фанни. – Только не промахнись!

– Сделаю все, что смогу, – весело ответил Чарли.

– Ты оба раза попал в «бычий глаз», – сказала я.

– Да, но это не так легко, когда приходится поднимать мушку. Однако мы сделаем все, что в наших силах. Среди них есть отличные стрелки на дальние дистанции. Лотти, отойдем-ка на минутку.

– Что такое, Чарли? – спросила я, когда он отвел меня в сторону. По его лицу я поняла, что его что-то беспокоит.

– Опять этот субъект, – проворчал мой жених. – Какого черта он притащился? Я-то думал, что мы избавились от него навсегда!

– Какой еще субъект? – переспросила я, и сердце у меня сжалось от дурного предчувствия.

– Этот чертов швед Гастер!

Я проследила за взглядом Чарли и на пригорке, неподалеку от места, где расположились стрелки, увидела высокую костлявую фигуру иностранца. Он, похоже, совершенно не замечал того впечатления, которое его необычная внешность и отталкивающая физиономия произвели на окружавших его крепких фермеров. Он вытягивал свою длинную шею то в одну, то в другую сторону, словно кого-то высматривая.

В то время как мы за ним наблюдали, его взгляд случайно упал на нас, и, несмотря на разделявшее нас расстояние, мне показалось, что я увидела пробежавшую по его мертвенно-бледному лицу судорогу ненависти и торжества.

Меня охватило странное предчувствие, и я обеими руками вцепилась в ладонь Чарли.

– О, Чарли! – вскричала я. – Прошу тебя, пожалуйста, не возвращайся на поле! Скажи, что ты болен… Придумай что-нибудь!

– Пустяки, дорогая! – Он от души рассмеялся при виде моего испуга. – Чего ты так боишься?

– Его! – ответила я.

– Не глупи, милая. Если послушать, как ты о нем говоришь, можно подумать, что он полубог. А вот и гонг, мне пора идти.

– Тогда хоть обещай мне, что не приблизишься к нему! – воскликнула я, бросаясь за ним.

– Хорошо, обещаю, – ответил он.

И мне пришлось довольствоваться этой небольшой уступкой.

Борьба на дистанции в пятьсот ярдов была напряженной и захватывающей. Какое-то время Роборо вел с отрывом в два очка, пока серия «бычьих глаз», выполненная одним из метких стрелков соперников, не склонила победу на их сторону.

В конце выяснилось, что Роборо отстал на три очка. Этот результат был встречен одобрительными возгласами болельщиков из Плимута и вытянутыми лицами и мрачными взглядами жителей пустоши.

Все это время Октавий Гастер совершенно неподвижно стоял на пригорке, который выбрал для наблюдения. Мне казалось, что он мало обращал внимания на происходящее, поскольку отвернулся от стрелков и, похоже, смотрел куда-то вдаль.

На мгновение он повернулся ко мне в профиль, и мне почудилось, будто губы у него быстро шевелятся, словно он молится, а может, меня обмануло движение потоков горячего, почти летнего воздуха. Однако тогда у меня сложилось именно такое впечатление.

Затем началась стрельба на самую длинную дистанцию, которая должна была решить исход состязания. Команда Роборо была полна решимости отыграть потерянные очки, военные также не желали упускать свой шанс из-за чрезмерной самоуверенности.

Звучали выстрел за выстрелом, и напряжение среди зрителей достигло такого предела, что они обступили стрелков, восторженным ревом приветствуя каждый «бычий глаз».

Всеобщее возбуждение оказалось столь заразительным, что мы сбежали с трибуны и смешались с толпой, терпеливо снося толкотню и давку, лишь бы поближе увидеть победителей.

Армейские выбили семнадцать очков, местная команда остановилась на шестнадцати, и селян охватило уныние. Однако положение улучшилось, когда обе стороны выбили по двадцать четыре очка, а потом и совсем упрочилось, когда меткая стрельба добровольцев принесла им тридцать два очка против тридцати у соперников. Однако все еще оставалось отыграть три очка, потерянных на последней дистанции.

Счет медленно рос, и обе команды предпринимали отчаянные усилия вырвать победу. И вот по толпе пробежала взволнованная дрожь: выстрелил последний военный, и Плимут оторвался на четыре очка, у нас же оставалась еще одна попытка.

Теперь даже мы с Фанни, обычно равнодушные ко всякого рода соревнованиям, пришли в состояние всепоглощающего волнения. Если последний из наших стрелков попадет в «бычий глаз», победа будет за нами. Серебряный кубок, слава, деньги наших сторонников – все зависело от этого единственного выстрела.

Читатель, вероятно, догадывается, что мой интерес к исходу состязания никоим образом не угас, когда я, вытянув шею и поднявшись на цыпочки, увидела, как мой Чарли спокойно вставляет патрон в винтовку, и поняла, что от его умения и меткости зависит честь Роборо. Думаю, именно это придало мне сил протиснуться сквозь толпу, после чего я оказалась почти в первом ряду, откуда было прекрасно видно все происходившее на стрельбище.

По обе стороны от меня стояли два огромных фермера, и, пока все ждали решающего выстрела, я невольно прислушивалась к их разговору на грубом девонширском наречии, который они вели поверх моей головы.

– Вот так урод, – сказал один.

– Это уж точно, – добродушно согласился другой.

– Ты его раньше встречал?

– Да, Джек, встречал! Ты глянь-ка, он пускает пузыри, прямо как собака Ватсона, которая сдохла от бешенства.

Я обернулась, чтобы увидеть объект их лестных замечаний, и мой взгляд упал на Октавия Гастера, о присутствии которого я совершенно забыла, увлекшись состязанием.

Его лицо было обращено ко мне, но он, скорее всего, меня не видел, поскольку взгляд его был прикован к какой-то точке, находившейся, по-видимому, посередине расстояния между мишенями и им самим.

Я ни с чем не могла бы сравнить поразительную сосредоточенность его взгляда, от чего его глаза, казалось, выкатились из орбит, а зрачки сжались в крохотные точки. По его длинному мертвенно-бледному лицу обильно струился пот, а в уголках рта, как верно заметил фермер, виднелись следы пены. Челюсти его были сжаты, словно от неимоверного усилия воли, потребовавшего всей душевной энергии.

До конца моих дней это ужасное лицо не изгладится из моей памяти и не перестанет являться мне во снах. Я вздрогнула и отвернулась в тщетной надежде, что, возможно, честный фермер был прав и причиной всех причуд этого необыкновенного человека является душевная болезнь.

Толпа напряженно замерла, когда Чарли, зарядив винтовку, бодро передернул затвор и улегся на место для стрельбы.

– Отлично, мистер Чарльз, отлично, – услышала я голос старшины волонтеров Макинтоша. – Холодная голова и твердая рука – вот залог победы, сэр!

Мой жених улыбнулся седовласому солдату и начал прицеливаться посреди мертвой тишины, в которой отчетливо слышались дуновение ветра и шелест травы.

Больше минуты он не отрываясь смотрел в прицел. Казалось, его палец вот-вот нажмет на спусковой крючок, и все взгляды впились в далекую мишень, когда он, вместо того чтобы выстрелить, внезапно встал на колени, оставив винтовку лежать на земле.

Ко всеобщему удивлению, он смертельно побледнел, на лбу у него выступил пот.

– Послушайте, Макинтош, – произнес он странным задыхающимся голосом. – Есть ли кто-нибудь между целью и мной?

– Между, сэр? Нет, ни единой души, сэр, – ответил пораженный старшина.

– Да вон же, вон! – взволнованно вскричал Чарли, схватив его за руку и повернув к мишени. – Разве вы не видите? Вон он стоит, прямо на линии огня!

– Да нет там никого! – воскликнули с полдюжины голосов.

– Никого? Ну должно быть, мне показалось, – произнес Чарли, медленно проводя рукой по лбу. – Однако я мог бы поклясться… Эй, дайте мне винтовку!

Он снова лег, занял положение для стрельбы и медленно поднес оружие к лицу. Но не успел он прицелиться, как снова вскочил, громко вскрикнув.

– Вон там! – воскликнул он. – Говорю же вам, я его вижу! Человек в нашей униформе, очень похожий на меня… прямо вылитый я. Это что, розыгрыш? – продолжал он, злобно повернувшись к толпе. – И вы утверждаете, что никто не видит похожего на меня человека, идущего от мишени менее чем в двухстах ярдах от нас?

Я бы бросилась к Чарли, если бы не знала, что он терпеть не может женского вмешательства и всего, что хоть в малейшей степени напоминает сцену. Поэтому я лишь молча слушала его странные, дикие слова.

– Я протестую! – сказал какой-то офицер, выступая вперед. – Или этот джентльмен будет стрелять, или наша команда покинет поле и объявит о своей победе.

– Но я его убью! – ахнул бедный Чарли.

– Вздор!

– Чепуха!

– Ну так пристрелите его! – рявкнули мужские голоса.

– Дело в том, – заметил один из стоявших передо мной военных другому, – что у молодого человека в решающий момент сдали нервы, он это понимает и хочет выти из игры.

Глупый молодой лейтенант в тот момент и понятия не имел, что одна женская рука едва не отвесила ему звонкую затрещину.

– Это все трехзвездочный «Мартель», – прошептал другой. – Дьявольская вещь, скажу я вам. Сам пил и знаю, как он бьет по мозгам.

Данное замечание было слишком невразумительным для моего ума, иначе говорящий подвергся бы такому же риску, что и его сосед.

– Ну так что, будете стрелять или нет?! – крикнули несколько голосов.

– Да, буду, – простонал Чарли. – И ведь прострелю его насквозь! Это убийство, чистой воды убийство!

Я никогда не забуду угрюмого взгляда, которым он окинул толпу.

– Целюсь прямо в него, Макинтош, – пробормотал он, ложась на траву и в третий раз поднося приклад к плечу.

Повисло напряженное ожидание, блеснула вспышка, раздался выстрел, и над пустошью раздались восторженные вопли, которые эхом разнеслись по окрестностям и, наверное, были услышаны в соседней деревне.

– Молодец, приятель, молодец! – взревели сотни девонширских глоток, когда из-за щитка маркёра вылетел белый диск и на мгновение закрыл «бычий глаз». Это означало нашу победу.

– Отлично, парень! Это молодой Пиллар из Тойнби-Холла. Качайте его! Отнесем его домой на руках во славу Роборо! Давай, ребята! Вон он там, в траве. Старшина Макинтош, проснитесь! Что с вами такое? А? Что?

Над толпой повисло гробовое молчание, потом послышался недоверчивый ропот, сменившийся жалостливым шепотом:

– Оставьте ее… бедная девочка… оставьте ее в покое!

Потом снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными женскими стонами и короткими криками отчаяния.

Ибо, читатель, мой Чарли, мой прекрасный, храбрый Чарли, холодный и мертвый, лежал на земле, все еще сжимая винтовку в коченеющих пальцах.

Я слышала слова сочувствия, слышала дрожащий от горя голос лейтенанта Дэзби, призывавшего меня крепиться, и чувствовала, как его руки осторожно отрывают меня от тела моего бедного возлюбленного. Я помню только это, и ничего больше, вплоть до того момента, как очнулась в гостевой комнате в Тойнби-Холле и узнала, что провела в бреду три недели после того ужасного дня.

Постойте! Неужели я больше ничего не помню?

Иногда мне кажется, что помню. Иногда я как будто припоминаю минуты просветления в темных скитаниях моего сознания. Мне чудится заботливая сиделка, входящая и выходящая из комнаты, а еще худое лицо без единой кровинки, заглядывающее в приоткрытое окно, и голос, говорящий: «Я поквитался с твоим красавцем женихом. Теперь осталось поквитаться с тобой». Звук этих слов кажется мне знакомым, словно я их уже слышала раньше, но все же они могли мне пригрезиться.

– И это все?! – воскликнете вы. – И только на этом основании истеричная женщина позорит в газетах безобидного ученого? На основании этих ничтожных улик она обвиняет его в самых чудовищных преступлениях?

Что ж, я и не надеялась, что эти события потрясут вас так же, как потрясли меня. Могу лишь сказать, что, если бы я стояла на мосту, по краям которого находились бы Октавий Гастер и самый свирепый тигр, который когда-либо бродил по индийским джунглям, я бы бросилась за защитой к дикому зверю.

Что касается меня, жизнь моя разбита навсегда. Мне все равно, как скоро она кончится, но, если мои слова отвратят от этого человека хотя бы одно порядочное семейство, я написала их не зря.

Через две недели после вышеописанных событий моя бедная дочь исчезла. Все поиски оказались безрезультатными. Носильщик на вокзале показал, что видел, как подходящая под описание молодая леди садилась в вагон первого класса с высоким худым джентльменом. Однако было бы слишком нелепым предположить, что она могла сбежать после недавно пережитого горя, причем так, что я ничего не заподозрила. Тем не менее детективы разрабатывают и эту версию.