Пастор ущелья Джекмана

В ущелье Элайеса Б. Хопкинса называли «преподобным». Однако все понимали, что это своего рода почетный титул, обусловленный лишь его выдающимися качествами и не имеющий никакого юридического обоснования. У него было еще одно прозвище – «пастор», – весьма отличительное для человека в краю, где паства рассеяна, а пастыри малочисленны. Надо отдать ему должное, он никогда не утверждал, что получил хоть какое-то богословское образование или был рукоположен для церковного служения.

– Все мы трудимся во имя Господа, – как-то раз заметил он, – и совсем неважно, наняли нас для этого или же мы делаем это за свой счет.

Грубая образность этих слов как нельзя лучше соответствовала чаяниям обитателей ущелья Джекмана. Можно с уверенностью утверждать, что первые несколько месяцев его нахождения в нашем краю ознаменовались снижением употребления как крепких напитков, так и крепких выражений, столь характерных для маленького старательского поселка. Под его водительством старатели начали понимать, что возможности их родного языка не так ограничены, как они полагали, а точность передачи оттенков их мыслей и чувств не пострадает от отсутствия в их речи изощренных ругательств и богохульства.

Вне всякого сомнения, в начале тысяча восемьсот пятьдесят третьего года мы в ущелье нуждались в человеке, который бы наставил нас на путь истинный. Времена тогда во всей колонии были жаркие, но у нас дела обстояли особенно скверно. Наше материальное благосостояние дурно отразилось на нашей морали. Поселок был небольшой, располагался в ста двадцати с лишним милях к северу от Балларата в извилистом ущелье, по которому протекает горный поток, впадающий в реку Эрроусмит. История умалчивает, кто был тот самый Джекман, давший название ущелью, но в период, о котором я рассказываю, в поселке было примерно сто взрослых мужчин, многие из которых нашли там прибежище после того, как их пребывание в более цивилизованных центрах золотодобычи сделалось нежелательным. Это было грубое и жестокое сборище, едва разбавленное более уважаемыми членами общества, которые волею судеб оказались в тех местах.

Связь между ущельем Джекмана и внешним миром была непростой и ненадежной. В лесу между ним и Балларатом бесчинствовала банда головорезов, таких же отпетых, как и их главарь по кличке Носатый Джим, сделавшая путешествия в тех местах делом довольно опасным. Поэтому добытые в ущелье золотой песок и самородки необходимо было хранить на особом складе, где каждый старатель складывал добытое в отдельную сумку со своей именной биркой. Присматривать за этим примитивным банком было поручено надежному и проверенному человеку по фамилии Уоберн. Когда золота становилось достаточно много, нанимался фургон, и все ценности отправлялись в Балларат под охраной полиции и некоторого числа добровольцев, по очереди исполнявших обязанности стражников. Попав в Балларат, золото затем уезжало в Мельбурн в обычных банковских вагонах. Согласно этому порядку, золото иногда месяцами скапливалось в ущелье, прежде чем его отправляли в Балларат, но Носатому Джиму было не подступиться к ценностям, поскольку многочисленная охрана была не по зубам его шайке. В описываемое мною время он, похоже, наконец отказался от своих разбойничьих планов, и небольшие группы путников могли пользоваться дорогой вполне безопасно.

Днем в ущелье Джекмана царил относительный порядок, поскольку большинство обитателей поселка ломами и кирками крушили кварцевые пласты или же промывали глину и песок в лотках на берегу маленького ручья. Однако после захода солнца участки постепенно пустели, а их оборванные владельцы, забрызганные глиной и грязью, неторопливо направлялись в лагерь, готовые ко всяким бесчинствам. Первым делом они заходили на склад к Уоберну, где их дневная добыча должным образом сдавалась на хранение, о чем делались записи в амбарной книге. Каждый старатель оставлял себе немного золота на текущие расходы. После этого никто уже не пытался сдерживаться и стремился как можно скорее потратить свою прибыль.

Центром притяжения была грязная распивочная, состоявшая из досок, положенных на две огромных бочки, и носившая гордое название «Питейное заведение “Британия”». Ее дородный хозяин Нат Адамс отпускал дрянное виски по два шиллинга за чарку или по гинее за бутылку, а его брат Бен выступал в роли крупье в деревянной лачуге по соседству, превращенной в игорный дом, где каждый вечер яблоку было негде упасть. Раньше у них имелся еще и третий брат, но досадное недоразумение с одним из посетителей сократило его земную жизнь.

– Был слишком мягким, чтобы долго жить, – прочувствованно заметил на похоронах его брат Натаниэль. – Уж сколько раз я ему говорил: «Если споришь с незнакомцем из-за пинты пива, сначала достань оружие, а потом уж спорь. А если почуешь, что он вот-вот выстрелит, стреляй первым». Но Билл был слишком вежливым.

Ему, видно, нужно было сначала поспорить, а потом уж тянуться к револьверу, хотя можно было прикончить спорщика и без всякого разговора. Благородная мягкость покойного Билла тяжело ударила по фирме Адамсов, которой из-за нехватки рук пришлось искать компаньона, что означало значительное снижение прибыли.

Нат Адамс владел придорожной пивнушкой в ущелье еще до того, как там нашли золото, а потому мог претендовать на звание старейшего местного жителя. Содержатели пивных – особая порода людей, и было бы небезынтересно, пусть и ценой отступления от главной темы, объяснить, как им удается сколотить немалое состояния в краю, где путешественники немногочисленны и редки. Обитатели буша, то есть погонщики волов, пастухи и другие белые работники на пастбищах в Австралии, обычно подписывали договор, по которому соглашались работать на хозяина один, два или три года за столько-то фунтов в год и пропитание. Спиртное в таких договорах никогда не упоминалось, и все это время им поневоле приходилось быть трезвенниками. Деньги выплачивались все разом по окончании срока найма.

Итак, в день выплаты заработка пастух Джимми, сгорбившись, входит в контору к хозяину, держа в руке шляпу из листьев капустного дерева.

– Доброе утро, хозяин, – говорит Джимми. – Вот мое время и вышло. Заберу-ка я свой чек и подамся в город.

– Вернешься, Джимми?

– Вернусь. Может, недели через три, а может, и через месяц. Одежда нужна, хозяин, да и башмаки совсем развалились.

– Сколько, Джимми? – спрашивает хозяин, беря перо.

– Шестьдесят фунтов за работу, – задумчиво отвечает Джимми. – Еще помнится, хозяин, прошлым мартом, когда пятнистый бык вырвался из загона, вы обещали мне два фунта. И фунт за купание овец. Еще фунт – когда овцы Миллара с нашими смешались.

Джимми все говорит и говорит: хоть обитатели буша с грамотой и не в ладах, но память у них отменная.

Хозяин выписывает чек и протягивает его через стол.

– Особо не пьянствуй, Джимми, – говорит он.

– За это не беспокойтесь, хозяин.

Пастух прячет чек в кожаный кисет и примерно через час на своей длинноногой лошади отправляется в неблизкий путь в город.

За день в дороге ему приходится миновать шесть или восемь таких пивных, а опыт подсказывает, что, если он отступит от вошедшей в привычку трезвости, забытое и ставшее чужим зелье сразу ударит в голову. Джимми рассудительно качает головой, твердо решив, что никакие земные искушения не заставят его прикоснуться к выпивке, пока он не закончит все свои дела. Единственный способ осуществить это – избегать соблазнов. Зная, что в полумиле находится первая такая пивнушка, он сворачивает на лесную тропинку, обходя опасное место.

Исполненный решимости и дальше соблюдать обет, Джимми едет по узкой тропке, поздравляя себя с избавлением от опасности, и тут замечает загорелого чернобородого мужчину, который стоит, небрежно прислонившись к дереву. Это не кто иной, как хозяин пивной, который издалека заметил обманный маневр Джимми и срезал путь через заросли, чтобы перехватить пастуха.

– Доброе утро, Джимми! – кричит он поравнявшемуся с ним всаднику.

– Доброе, приятель, доброе!

– Далеко ли направляешься?

– В город, – стойко отвечает Джимми.

– Так-так, серьезно? Тогда хорошо тебе там погулять. Зайдем-ка ко мне, пропустишь стаканчик на удачу.

– Нет, – отвечает Джимми. – Не хочу пить.

– Ну, самую малость.

– Говорю же, не хочу, – злится пастух.

– Ну, если не хочешь, так и не надо. Мне-то все равно, будешь ты пить или нет. Будь здоров.

– Ты тоже, – отзывается Джимми, но не успевает проехать и двадцать ярдов, как слышит за спиной голос.

– Слушай, Джимми, – говорит кабатчик, нагоняя его. – Сделаешь одолжение, когда приедешь в город? Я в долгу не останусь.

– Что такое?

– Мне, Джимми, письмо надо отправить. Очень важное, и никому другому я его не доверю. Но тебя я знаю, и если возьмешься его доставить, то у меня прямо камень с души спадет.

– Давай сюда, – лаконично заявляет Джимми.

– Оно не со мной, дома осталось. Пойдем ко мне. Тут недалеко, всего четверть мили.

Джимми неохотно соглашается. Когда они доходят до низенькой хижины, кабатчик весело приглашает его слезть с лошади и зайти внутрь.

– Давай письмо, – упрямится Джимми.

– Да я его еще не дописал. Ты посиди, а я мигом закончу.

Таким манером пастуха заманивают в пивную.

Наконец письмо дописывают и вручают Джимми.

– Ну что, Джимми, – предлагает кабатчик – давай на посошок за мой счет.

– И пробовать не хочу, – отказывается пастух.

– Вот ты, значит, как, – обиженно произносит кабатчик. – Слишком гордый, чтобы выпить с таким бедняком, как я. Так, давай-ка письмо назад. Чтоб я сдох, если приму одолжение от человека, который брезгует со мной пить.

– Ладно-ладно, приятель, не сердись, – смущается Джимми. – Давай наливай, да я поеду.

Кабатчик наливает примерно половину кружки чистого рома и протягивает пастуху. Едва тот ощущает знакомый запах, как желание выпить возвращается, и он залпом осушает кружку. Глаза его блестят ярче, лицо розовеет. Кабатчик внимательно на него смотрит.

– Теперь езжай, Джим, – говорит он.

– Спокойно, приятель, спокойно, – откликается пастух. – Я ничем тебя не хуже. Если ты ставишь мне выпивку, то и я могу поставить, да.

Кружка наполняется заново, глаза у Джимми блестят все ярче.

– Ну, Джимми, по последней за благополучие этого дома, – предлагает кабатчик, – а потом поезжай.

Пастух опорожняет третью кружку, и с нею испаряются все его моральные принципы и благие намерения.

– Послушай-ка, – говорит он слегка осипшим голосом, доставая из кисета чек, – вот, возьми, приятель. Кто бы ни проехал по дороге, каждого спроси, что он будет, и пусть пьют за мое здоровье. Когда деньги кончатся, дай мне знать.

И вот Джимми, расставшись с мыслью доехать до города, три или четыре недели валяется в пивной в состоянии крайнего опьянения и доводит до такого же состояния каждого проезжающего. Наконец в одно прекрасное утро к нему подходит кабатчик.

– Монеты кончились, Джимми, – заявляет он. – Пора бы тебе еще заработать.

Чтобы протрезветь, Джимми обливается холодной водой, вешает за спину одеяло и котелок, после чего едет на овечью ферму, где его ждет очередной год трезвости, оканчивающийся очередным месяцем беспробудного пьянства.

Все это, хоть и типично для беззаботной жизни австралийцев, не имеет прямого отношения к ущелью Джекмана, так что нам следует вернуться в этот идиллический уголок. Население его тогда редко пополнялось, а в то время, о котором идет речь, вновь прибывшие были еще более свирепыми и грубыми, чем первые поселенцы. В особенности это касалось двух головорезов, Филлипса и Мола, которые однажды заявились в поселок и застолбили участки на другом берегу ручья. Злобностью и забористостью богохульств, грубостью речей и поведения, а также презрением к общественным нормам они превзошли всех обитателей ущелья. Они утверждали, что приехали из Бендиго, и среди нас находились такие, кто желал бы, чтобы Носатый Джим снова вышел на большую дорогу и оградил нас от пришельцев вроде этих субъектов. С их появлением ежевечерние сборища в «Британии» и игорном доме стали еще более разнузданными. Буйные ссоры, нередко кончавшиеся кровопролитием, стали обычным явлением. Даже наиболее миролюбивые завсегдатаи распивочной начали всерьез поговаривать о том, что неплохо бы линчевать этих двух чужаков, ставших главными возмутителями спокойствия. Вот таким плачевным образом обстояли дела, когда в наш поселок, прихрамывая, вошел евангелист Элайес Б. Хопкинс, покрытый дорожной пылью и со стертыми ногами, с подвешенной за спиной лопатой и Библией в кармане молескиновой куртки.

Сначала его присутствия никто почти и не заметил, настолько серым и непримечательным казался пришлец. Вел он себя тихо и скромно, лицом был бледен, а телосложением худосочен. Однако при более близком знакомстве казалось, что его гладко выбритый подбородок свидетельствовал о прямоте и твердости, а в широко раскрытых голубых глазах читался ум, – и все это говорило о нем как о человеке с характером. Он построил себе небольшую хижину и застолбил участок рядом с недавно появившимися Филлипсом и Молом. Участок был выбран с каким-то нелепым пренебрежением всеми практическими правилами горного дела, и это сразу же выдало в нем новичка. Отправляясь каждое утро на работу, мы с жалостью смотрели, как он с величайшим усердием копал и долбил землю без малейшего, как нам всем было понятно, шанса на результат. Когда мы проходили мимо, он на мгновение прерывался, вытирал бледное лицо шейным платком в горошек и громко и сердечно желал нам доброго утра, после чего с удвоенной энергией вновь принимался за работу. Постепенно у нас вошло в привычку расспрашивать его об успехах в поисках золота со странной смесью сочувствия и презрения.

– Я еще не добрался до него, ребята, – бодро отвечал он, опершись на лопату. – Залегание тут глубокое, но, думаю, сегодня мы наткнемся на россыпь.

День за днем он отвечал нам одно и то же с неизменной веселой уверенностью.

Но прошло совсем немного времени, и он начал показывать, из какого теста сделан. Как-то вечером атмосфера в питейном заведении накалилась больше обычного. Днем наткнулись на богатую жилу, и удачливый владелец участка щедро и без разбора угощал всех присутствующих, отчего две трети жителей поселка пришли в состояние буйного опьянения. Пьяные бездельники толпились и валялись по всему бару; они ругались и богохульствовали, кричали и плясали, некоторые от нечего делать палили в воздух из револьверов. Из игорного заведения раздавались похожие звуки. Тон задавали Мол, Филлипс и прочие дебоширы, о каком-либо порядке и приличиях было забыто начисто.

Внезапно среди ругательств и пьяных выкриков люди стали различать негромкий монотонный голос, который служил фоном всем остальным звукам и становился отчетливым при каждой паузе во всеобщем гвалте. Постепенно гуляки один за другим начали прислушиваться, пока гомон совсем не стих, и все взоры устремились туда, откуда исходил негромкий поток слов. Там верхом не бочке сидел недавний новосел Элайес Б. Хопкинс с добродушной улыбкой на твердом лице.

В руке он держал раскрытую Библию и читал открытый наугад отрывок из Апокалипсиса, если память мне не изменяет. Текст не имел ни малейшего отношения к происходившему, но Хопкинс с благостным видом усердно читал, медленно помахивая левой рукой в такт произносимым словам.

Эта картина вызвала взрыв смеха и аплодисменты, обитатели ущелья с одобрительными возгласами обступили бочку, явно полагая, что это какая-то затейливая шутка, что их угостят пародией на проповедь или комичным богослужением. Однако, когда читавший закончил главу и безмятежно начал следующую, а потом еще одну, буяны пришли к заключению, что шутка уж очень затягивается. Начало очередной главы укрепило их в этом мнении, и раздался громкий хор выкриков и ругательств, со всех сторон посыпались предложения заткнуть читающему глотку или сбросить его с бочки. Но, несмотря на визг и крики, Элайес Б. Хопкинс с тем же благостным выражением лица упорно продолжал чтение Апокалипсиса, и вид у него был такой довольный, словно царивший вокруг бедлам был аплодисментами его благодарных слушателей. Вскоре в бочку ударил сапог, еще один пролетел мимо головы проповедника. Но тут вмешались наиболее благонравные старатели, которые стали призывать к порядку и тишине. Как ни странно, на их сторону стали вышеупомянутые Мол и Филлипс, горячо поддержавшие щуплого чтеца Священного Писания.

– Тощий – парень что надо, – объяснил Филлипс, выдвигаясь своей мощной фигурой в красной рубахе между толпой и объектом ее гнева. – Думает не так, как мы, а думать каждый может по-своему, и мысли высказывать с бочки или с чего там еще. Мы с Биллом вот что вам скажем: если кто будет сапогами кидаться или вообще его пальцем тронет, мы того поставим на место.

Эта тирада притушила явные проявления недовольства, и буяны решили продолжить пирушку, не обращая внимания на лившиеся на них потоки Священного Писания. Но попытка эта оказалась тщетной. Те, кто был пьянее остальных, заснули под монотонное бормотание, другие, бросая мрачные взгляды на невозмутимого чтеца, потащились по домам, оставив его сидеть на бочке. Оказавшись наедине с более спокойными зрителями, щуплый человек встал, закрыл книгу, аккуратно отметив карандашом место, на котором остановился, и слез со своего насеста.

– Завтра вечером, ребята, – негромко объявил он, – продолжим чтение с девятого стиха пятнадцатой главы Апокалипсиса.

Сообщив это, он, не обращая внимания на наши поздравления, вышел с видом человека, исполнившего свой священный долг.

Мы обнаружили, что его слова не были пустой угрозой. На следующий вечер, едва только в распивочной начала собираться толпа, он снова уселся на бочку и с прежним монотонным упорством начал чтение – запинаясь, проглатывая целые предложения, но все-таки пробираясь от одной главы к другой. Чтобы ему помешать, использовали все средства – смех, угрозы, насмешки, разве что не прямое насилие, – но все безрезультатно. Вскоре мы поняли, что в его действиях присутствовала некая метода. Когда воцарялось молчание или же разговор заходил на банальные темы, чтение прекращалось. Но стоило кому-то сбогохульничать, как тотчас же оно возобновлялось и продолжалось примерно с час, после чего снова прекращалось, чтобы продолжиться после похожей провокации. Во второй вечер читал он довольно долго, поскольку его противники выражались все еще достаточно крепко, но, по крайней мере, уже не так, как накануне.

Эту кампанию Элайес Б. Хопкинс вел больше месяца. Вечер за вечером он сидел, держа на коленях раскрытую книгу, и при малейшей провокации начинал свою работу, словно музыкальная шкатулка после прикосновения к пружине. Монотонное бормотание становилось невыносимым, но прекратить его можно было, только приняв правила поведения, предложенные пастором. На закоренелых сквернословов стали смотреть осуждающе, поскольку наказание за прегрешение падало на всех. Через пару недель чтец молчал уже почти по полвечера, а к концу месяца его обязанность превратилась в синекуру.

Никогда раньше нравственная революция не совершалась столь быстро и столь полно. Наш пастор привнес свои принципы в жизнь каждого. Я видел, как он, услышав нечаянное крепкое словцо из уст какого-нибудь старателя, бросался вперед, зажав в руке Библию, усаживался на кучу красной глины на участке согрешившего и зачитывал генеалогическое древо из начала Нового Завета с таким серьезным и внушительным видом, словно оно имело прямое отношение к случившемуся. Со временем сквернословие стало у нас редкостью. Пьянство тоже сходило на нет. Проезжавшие по ущелью путники дивились нашему благочестию, слухи о нем дошли до самого Балларата, порождая там множество толков.

У евангелиста присутствовали некоторые черты, способствовавшие успеху взятой им на себя миссии. Совершено безгрешный человек не смог бы найти общего языка с паствой и завоевать ее расположение. Узнав Элайеса Б. Хопкинса поближе, мы обнаружили, что, несмотря на всю его набожность, в нем так и проглядывает старый греховодник, и это говорило о том, что в прошлом он предавался порокам. Трезвенником он не был. Напротив, он всегда со знанием дела выбирал напитки и опрокидывал стаканчик привычным жестом. В покер он играл превосходно, и мало кто мог сравниться с ним в игре «юкер до последних штанов». В компании с недавними буянами Филлипсом и Молом он мог слаженно играть часами, если только неудачная сдача не провоцировала кого-то на сквернословие. На первый раз пастор изображал страдальческую улыбку и укоризненно смотрел на виновника. На второй он тянулся за Библией, и в тот вечер больше не играли.

Он показал нам, что хорошо стреляет, и, когда мы тренировались, стреляя по пустой бутылке из-под коньяка на задах распивочной, он взял у кого-то револьвер и всадил пулю в центр бутылки с двадцати четырех шагов. За что бы он ни брался, почти все ему удавалось, за исключением добычи золота. Золотоискателем он оказался самым никудышным. Грустно было смотреть на лежавшую на полке в хранилище Уоберна холщовую сумку с начертанным на ней его именем, тощую и пустую, в то время как остальные сумки пухли день ото дня, а иные уже солидно округлились, поскольку недели бежали одна за другой и до отправки фургона в Балларат оставалось совсем мало времени. Мы прикинули, что золота там скопилось столько, сколько никогда не увозили из ущелья Джекмана за один раз.

Хотя Элайес Б. Хопкинс, похоже, получал удовольствие от произведенных им в поселке чудесных перемен, радость его была не полной. Для полного же счастья ему не хватало одного. И как-то вечером он признался нам, чего именно.

– Ребята, на наш лагерь снизошло бы благословение Господне, – сказал он, – если бы у нас по воскресеньям проходила хоть какая-то служба. Мы никак не отмечаем седьмой день, разве что пьем больше виски и больше играем в карты и тем самым искушаем Провидение.

– У нас нет священника, – возразил кто-то из толпы.

– Дурень, – проворчал другой, – у нас есть человек, стоящий трех священников, он выплескивает священные тексты, как глину из лотка. Чего тебе еще надо?

– У нас нет церкви, – настаивал первый.

– Можно служить под открытым небом, – предложил кто-то.

– Или на складе у Уоберна, – возразили в толпе.

– Или в салуне Адамса.

Последнее предложение встретили гулом одобрения, свидетельствовавшим, что это место было признано наиболее подходящим.

Салун Адамса представлял собой основательную деревянную постройку за распивочной, которая использовалась частично для хранения спиртных напитков, а частично как игорный зал. Она была сложена из крепких тесаных бревен, поскольку в те далекие от благополучия времена владелец здраво рассудил, что огромные бочки с коньяком и ромом лучше всего хранить под замком. В каждом конце строения было по прочной деревянной двери, и, когда убрали стол и доски, внутри оказалось достаточно просторно, чтобы вместить всех. Бочки со спиртным составили в конце помещения, сделав из них некое подобие церковной кафедры.

Поначалу служба не вызвала особого интереса у старателей, но, когда стало известно, что Элайес Б. Хопкинс намерен после службы обратиться к присутствующим с речью, поселок с энтузиазмом отнесся к этому известию. Настоящая проповедь была для них внове, и уж тем более из уст их собственного священника. Прошел слух, что она будет сопровождаться примерами из жизни поселка, а мораль заострена выпадами в адрес его обитателей. Люди опасались, что им не хватит места, и братьям Адамс стало поступать множество заявок. Лишь после убедительных разъяснений, что в помещении поместятся все и даже больше, поселок погрузился в спокойное ожидание.

Очень хорошо, что помещение оказалось настолько просторным, поскольку собрание в то воскресное утро стало самым многочисленным за всю историю ущелья Джекмана. Сначала думали, что присутствовало все население поселка, но позже выяснилось, что это не так. Мол и Филлипс отправились в горы на разведку и еще не вернулись, а хранитель золота Уоберн не смог оставить пост. Поскольку у него скопилось огромное количество драгоценного металла, он остался на складе, считая, что ответственность слишком велика, чтобы хоть ненадолго ею пренебречь. За исключением этих троих, все обитатели ущелья в чистых красных рубахах и с прочими дополнениями к своим туалетам, которых требовал случай, степенно шагали по ведущей к распивочной глинистой дорожке.

Внутри стояли наспех сколоченные скамьи, и пастор с добродушной улыбкой на лице встречал людей у входа.

– Доброе утро, ребята! – весело приветствовал он каждую новую группу прихожан. – Входите, входите! Будьте уверены, что утро для вас пройдет не зря. Оружие оставляйте в бочке за дверью, на выходе его заберете. Негоже входить с оружием в дом мира.

Его просьба была с готовностью исполнена, и прежде, чем в салун вошел последний из прихожан, в бочке скопился странный арсенал револьверов и ножей. Когда все собрались, двери закрыли, и началась служба – первая и последняя, когда-либо проходившая в ущелье Джекмана.

Погода стояла жаркая, в зале было душно, однако старатели слушали с образцовым терпением. Во всей ситуации был элемент новизны, который всегда привлекателен. Для кого-то все происходило впервые, а кто-то погрузился в воспоминания о других временах и других краях. Если не считать того, что непосвященные пытались аплодировать после некоторых молитв в знак поддержки выраженных ими чувств, ни одна аудитория не могла бы вести себя лучше. Однако, когда Элайес Б. Хопкинс начал свою речь, глядя на собравшихся с высоты бочек для рома, по салуну пронесся заинтересованный шепот.

В честь особого случая пастор приоделся. На нем были вельветовая блуза, подпоясанная кушаком из китайского шелка, и молескиновые штаны. В руке он держал шляпу из листьев капустного дерева. Говорить он начал негромко, и присутствующие заметили, что он то и дело поглядывал на служившее окном небольшое отверстие над головами сидевших внизу.

– Я наставил вас на путь истинный, – заявил он в своем обращении. – Я направил вас на верную стезю, и вы не должны с нее сходить. – После этих слов он несколько секунд пристально смотрел в окно. – Вы научились трезвости и трудолюбию, благодаря которым сможете возместить любые потери. Думаю, никто из вас не забудет моего пребывания в этом лагере.

На мгновение он умолк, и в летнем воздухе прозвучали три револьверных выстрела.

– Сидите смирно, черт вас подери! – взревел он, когда возбужденная паства вскочила было на ноги. – Каждый, кто двинется с места, сдохнет! Двери заперты снаружи, так что вам не выбраться. Сидеть, идиоты тупоголовые! На место, собаки, или я буду стрелять!

В изумлении и страхе мы вернулись на свои места, бессмысленно таращась на пастора и друг на дружку. Элайес Б. Хопкинс, чье лицо и даже фигура неузнаваемо преобразились, свирепо посмотрел на нас сверху вниз. На его посуровевшем лице играла презрительная усмешка.

– Ваши жизни в моих руках, – заметил он.

И тут мы увидели, что в руке он держит тяжелый револьвер, а рукоятка еще одного торчит у него из-за пояса.

– Я вооружен, а вы нет. Если кто-то шевельнется или вякнет, ему конец. Если нет, никому ничего не сделаю. Вы должны просидеть здесь час. Эх вы, дурачье (его презрительное шипение еще долго звучало у нас в ушах)! Вы знаете, кто обвел вас вокруг пальца? Кто несколько месяцев изображал перед вами пастора и святошу? Гроза лесов Носатый Джим, тупые обезьяны! А Филлипс и Мол – мои верные помощники. Они ушли в горы с вашим золотишком, ха-ха! Сидеть! – Это было сказано одному беспокойному прихожанину, который тотчас же угомонился под свирепым взглядом и наведенным на него револьвером разбойника. – Через час их не достанет никакая погоня, и советую вам не пытаться нас преследовать, или потеряете больше, чем просто деньги. Моя лошадь привязана за этой дверью позади меня. Когда я выйду наружу, я запру ее и уберусь восвояси. Тогда вырывайтесь на свободу, если сможете. Больше мне вам нечего сказать, разве только что вы – тупейшее стадо ослов в сапогах.

Последующих шестидесяти минут нам вполне хватило, чтобы согласиться с высказанным им мнением. Мы были бессильны перед этим решительным головорезом. Конечно, если бы мы одновременно ринулись на него, то одолели бы негодяя ценою восьми или десяти жизней. Но как организовать такой рывок, не говоря ни слова, и кто бы на него решился, не будучи уверенным, что его поддержат? Оставалось только подчиниться. Казалось, прошло не менее трех часов, прежде чем разбойник захлопнул крышку часов, слез с бочки, попятился назад, не сводя с нас револьвера, подошел к двери и быстро выскользнул наружу. Мы услышали скрип ржавого замка и удаляющийся топот копыт.

Я уже говорил, что в последние несколько недель ругань в нашем поселке стала редкостью. В следующие полчаса мы с лихвой наверстали упущенное. Никогда еще здесь не звучали такие изысканные и проникновенные ругательства. Когда нам, наконец, удалось сбить дверь с петель, бандитов с добычей уже и след простыл, и мы никогда больше не видели ни их, ни золота. Верный долгу бедняга Уоберн лежал с простреленной головой на пороге своего хранилища. Разбойники Мол и Филлипс спустились с гор как раз в тот момент, когда мы оказались в ловушке, убили Уоберна, погрузили добычу в небольшую тележку и благополучно скрылись в каком-то логове в горах, где к ним присоединился их хитроумный главарь.

Ущелье Джекмана оправилось от этого удара, сейчас это процветающий поселок. Однако социальных реформаторов тут не привечают, да и мораль не в почете. Говорят, недавно было проведено расследование в отношении одного безобидного чужака, который вскользь заметил, что неплохо бы проводить в поселке воскресные службы. Память об одном-единственном пасторе здесь пока свежа и будет жить среди местных жителей еще очень долго.