Глава 20

Зуева и обет безбрачия

После работы ночевать я поехал к Зуевой. Грустная до депрессивности задумчивость в ее взглядах, за редкими перерывами обращенная на меня, никакого выбора мне не оставляла. Лиду было жалко. И, главное, полное отсутствие в доме продуктов, подъеденных мною вместе с прокуроршей начисто лишало меня каких-либо перспектив на сегодняшний ужин. Пребывание в моем доме в течение последних суток, на удивление прожорливой Эльвиры Юрьевны, начисто освободило холодильник от съестных запасов. Блуждать по магазинным очередям и потом еще готовить себе ужин, мне не хотелось.

Лида меня накормила. И накормила вкусно. А далее, предсказуемо были скомканные простыни и раз от раза нарастающая утомленность моего растущего неокрепшего организма от плотских игрищ.

— А почему ты на мне жениться не хочешь? — откуда-то из-под мышки робко поинтересовалась Лидия Андреевна после моего очередного общения с ней в замысловатой позиции.

Вопрос, как водится, был неожиданным. И не сказать, чтобы для меня он оказался приятным. А вот отвечать мне на него следовало прямо в сию же секунду. Незамедлительно и максимально необидно для вопрошающей. И еще, по возможности, правдиво. Что априори само по себе было взаимоисключающим.

— Да кто ж тебе такое сказал, душа моя?! — правдоподобно возмутился я, развернув Лиду, как избушку, лицом к себе, а к ковру на стене голым задом. — Да будет тебе известно, душа моя, что ничего в этой жизни я так сильно не хочу, как одного — жениться на тебе! Хоть каждый день и по два раза! Другое дело, что я никак не могу этого сделать! — после паузы и насколько смог, искренне выразил я грусть-тоску на своем лице. — Если, конечно, хочу в твоих и в своих глазах остаться порядочным человеком!

— Почему?! — обескураженно воскликнула Лида, резко вскочив, да так и оставшись сидеть надо мной, нацелившись в меня острыми титьками шестиклассницы, — Почему не можешь?! Почему порядочным?!!

— Да потому, что я слишком хорошо к тебе отношусь! Вот потому и не могу на тебе жениться! — с изрядной долей прямодушия ответил я.

— Я тебя не понимаю! — с плаксивой растерянностью подалась ко мне расстроенная начальница.

— И не удивительно, солнце моё, что не понимаешь! — прижал я потерянную барышню к себе и начал ее поглаживать по взлохмаченному затылку, — Я ведь и сам не понимал, пока меня Пана Борисовна к знающим врачам не сводила. Болен я, Лида! Тяжело болен! И похоже, что болен неизлечимо.

— Чем?! — в панике вскинулась Зуева, — У тебя рак? — по её щекам потекли слёзы и мне стало невообразимо стыдно. Но я взял себя в руки.

— Если бы! — обреченно вздохнул я, — Всё хуже гораздо, Лида!

— Да что же может быть хуже рака?! — Лидия Андреевна опять взметнулась надо мной, начисто позабыв о прежних стеснениях по поводу своей подростковой груди.

— Прогрессирующая полигамия, Лида! — на одном дыхании выпалил я, — Так мне врачи и сказали! Прогрессирующая!! — невольно отводя взгляд на оленей, пасущихся слева на ковре и с отчаяньем разоблаченного спидоносца-сифилитика, признался я.

Ответом мне было молчаливое и тревожное непонимание. Было видно, что Лидии Андреевне с таким словом, как «полигамия» встречаться еще не приходилось. Всё-таки хорошие здесь времена! Голодные, дремучие, но зато многие блудливые слова здесь пока еще не в ходу. Глядишь, за счет непознанной семасиологии мой бредовый диагноз и прокатит. Как ни крути, а мозг в данный момент, я выношу не туповатой пэтэушнице, а заместителю начальника районного следствия.

— Это как? — тихо спросила окончательно оторопевшая Лида, — Это что?!!

— Это, душа моя, болезнь! — назидательно и подняв указательный палец в потолок, пояснил я. — Раньше все эти дуры, вернее, многие из них, — вовремя поправился я, — Раньше эти необразованные кобылы цинично оскорбляли меня, Лида. Они безосновательно называли меня кобелём! Да, что там эти девки, я и сам, душа моя, временами относился к себе с некоторым предубеждением. А оно, видишь, как всё открылось! Оказалось, что и не кобель я вовсе! А просто очень больной человек. Спасибо тётке Пане! Как хорошо, что она вовремя докторам меня показала! — вздохнул я, продолжая сохранять вселенскую скорбь на лице.

Лида с нескрываемым облегчением выдохнула и в радостном порыве снова приникла к моей груди. А я краем сознания отметил, что маленькие сиськи, это тоже неплохо. Очень прикольные ощущения от них при страстных и порывистых объятиях. Волнительные ощущения!

— Дурачок! Это же такая ерунда! А я уже черт-те что подумала. Подумала, что у тебя рак! — исступлённо целуя мою безволосую юношескую грудь, радовалась моя золотая начальница.

Она радовалась, а мне от ее радости было горько и даже немного стыдно. Утешало лишь одно, что выданная мною версия не задевала достоинства Лидии Андреевны в ее собственных глазах. Для меня это было важно. Даже, если исключить мою подчиненность ей по службе.

— Тогда ты и на Татьяне не женишься? — на секунду замерев, с тщательно скрываемой надеждой в голосе спросила Лида.

— Ни на ком не женюсь, душа моя! Слово тебе даю! — торжественно и с непритворным чистосердечием заверил я свою начальницу. — А котлеты у тебя там остались? — не смог я удержаться от волнующего меня уже минут двадцать вопроса, показав взглядом в сторону кухни.

Пока моя несостоявшаяся супружница разогревала мне котлеты, я объяснял ей на пальцах, что ей, как члену партии и руководителю следственного подразделения неуместно иметь в мужьях такого молодого человека, как я. Потому что при моём диагнозе, в любой момент может случиться непоправимое. То есть, инцидент, который неизбежно назовут моральным разложением. И это отразится не только на мне, но и на ее репутации коммуниста и руководителя. Потому, как муж и жена в социалистическом обществе, одна сатана. Оправдываться и апеллировать к врачебному диагнозу, тоже не выход, потому, как меня сразу же попрут из МВД. Последний постулат я выдал, как мудрое изречение Паны Борисовны. С авторитетным мнением Левенштейн Лидия Андреевна, пусть и нехотя, но была вынуждена согласиться.

Теперь бы еще Пану уговорить, чтобы при случае подтвердила эту версию относительно моего вынужденного безбрачия. Если она удостоверит мою бредятину, то Лида начисто утратит всяческие сомнения в наличии рокового заболевания и будет спокойна, и почти счастлива. Потому что не поверить заслуженному члену КПСС, профессору и доктору наук, преподающему в университете научный коммунизм, Зуева не сможет ни при каких обстоятельствах. Просто группа крови не позволит. Она же коммунист.

Отступление

— Ты мне обстоятельно, а не на бегу расскажи, что он там с этой Сульдиной? — сидя напротив своего заместителя, долькой лимона закусил глоток «Белого аиста» подполковник Дергачев. — Её в самом деле потом Гриненко в «шурики» оформил?

— Ну пока еще не до конца оформил, пока только запросы разослал. Сам понимаешь, пока красная полоса, пока то, сё… Но обязательство она Корнееву подписала и работать не отказывается, — подтвердил Захарченко, — Да чего там, она уже и информацию козырную моим операм дала. Они её сейчас проверяют. Если всё подтвердится, то мы сразу несколько «кренделей» поднимем! — капитан переместил из стакана в рот глоток коньяка и с удовольствием покатал его по нёбу. — Помнишь, месяца четыре назад сразу несколько грабежей в лесопарковой зоне «баранками» у нас наглухо повисли? — дождавшись кивка начальника, зам по опер продолжил, — Вот по ним Сульдина и дала расклад. И похоже, что в цвет!

— Что-то ты, Виталя, заливаешь! Чтоб ты знал, дружище, эта Сульдина по своей второй ходке при мне садилась. Я тогда еще старшим опером в розыске городского УВД тянул, — недоверчивым взглядом и усмешкой отреагировал на слова своего любимца подполковник, — Так вот, никого из подельников она тогда не сдала и своей вины тоже не признала. Внаглую! Ни одного эпизода! Ни на следствии, ни на суде. Похер, говорит, мне все ваши экспертизы и свидетели! Работали мы с ней тогда по-взрослому! Жестко работали! И на допросах, и по камере. А еще скажу тебе, что после очных ставок с ней некоторые терпилы просили встречные заявления от них принять. Они от всех претензий к ней отказывались. Начисто отказывались! Таисья на них прямо при нас дикого ужаса нагоняла. До ссыкливой трясучки! — Василий Петрович указал взглядом на бутылку и Захарченко этот взгляд истолковал верно.

Разлив в стаканы на треть, он поднял свой перед глазами и посмотрел через него на окно.

— Зря не веришь, Петрович! — покатывая в пальцах грани посудины и наблюдая за переливами жидкого янтаря, с тенью обиды произнес зам. — Я там самолично в трёх шагах присутствовал и весь процесс вербовки Сульдиной своими ушами слышал. И сдачу общака Воронецкого тоже своими ушами слышал! И её собственноручные показания своими глазами читал, пока еще чернила не высохли!

Захарченко одним глотком, как водку, закинул в себя содержимое стакана и проглотил. Потом поставил стакан на стол и повернувшись от окна к подполковнику, указательными пальцами обеих рук почти ткнул себя в уши.

— Вот этими ушами слышал! Сам! Лично! — и, толи от обиды, толи от воспоминаний прошлой сцены с вербовкой Корнеевым Таисьи, налил коньяка только себе и опять одним глотком его выпил.

— Он её так раскатал, Вася, что скажу тебе честно и без обид. Как есть, скажу! Не то, что я, но и ты бы, при всём моем уважении к твоему оперскому опыту, не смог бы так! Уж ты меня извини! — твердо посмотрел капитан в глаза своему наставнику.

Подполковник Дергачев лицом себя не выдал, но некоторое удивление, тем не менее, испытал. До сих пор Виталий еще ни разу не усомнился в его оперском мастерстве в сравнении с кем-либо из коллег. И вполне заслуженно не усомнился. Дергачев знал сам и знал абсолютно объективно, что в городе вряд ли наберется десяток оперов, способных сравниться с ним в искусстве вербовки и «разматывании» жулика на признание. Не в тупом выбивании нужных показаний, а именно в виртуозной расколке на признание того, что за злодеем реально было.

Вопреки заведенной ими за многие годы традиции, начальник РОВД сам разлил коньяк по стаканам и один из них протянул своему самому доверенному заму и другу.

— А с чего ты решил, Виталя, что я тебе не верю? — поднял и свой стакан подполковник, — Я, если кому и верю в этих стенах, так это в первую очередь, тебе! Да ты и сам это знаешь. — Василий Петрович, как и капитан Захарченко, так же, по-плебейски, одним глотком выпил коньяк. Хотя раньше он любил тянуть его смакуя.

— Только вот, что я скажу тебе, капитан! — поднял на подчинённого тяжелый взгляд подпол, — Чудес-то не бывает! Я это за двадцать лет в нашей службе уяснил крепко! Чтобы лучше нас с тобой колоть и вербовать таких зверюг, как Тайка Сульдина, надо не только великие способности на то иметь, но и в розыске прослужить не меньше нашего! С этим, надеюсь, спорить не будешь?

В ответ Захарченко молча покачал головой, соглашаясь, что с этим спорить глупо. Так же, как и с тем, что небо вверху, а земля под ногами.

— Ты вот, что, Виталий, ты подбери какое-нибудь гнилое и безнадежное преступление, а я этого шустрого мальца им озадачу. Своей властью заставлю его всю оперскую работу провести. Даром, что он следак! А там и посмотрим. Один раз, оно, может, и случайно получилось. Как считаешь?

— Я-то не против, — хмуро ответил капитан, — Только, Петрович, если бы ты сам слышал, как он с ней работал, то ты бы и без всяких повторных проверок, убедился, что он лучший опер в городе!

Замполит-книголюб

Поутру в РОВД мы с Лидией Андреевной добирались разными тропами. Дабы не создавать предпосылок для сплетен и пересудов. Особенно с учетом моего специфического недуга. Пока мы собирались на службу и во время завтрака, я, краем глаза ловил на себе взгляды Лиды. Наполненные неуверенностью и сомнением. Однако, держался я, хоть и без веселого задора, но спокойно и уверенно. Как и следует держаться безнадежно хворому, но мужественному человеку.

На оперативке я долго не задержался. Даже не успел присесть на свой стул.

— Ты, Корнеев, здесь не рассиживайся! — прикуривая, сходу взбодрил меня начальник, — Из области только что Дергачеву звонили. Так что, давай, иди одевайся и прямо сейчас езжай в политотдел к Балмасову. Он тебя к десяти ноль-ноль ждет.

Я молча повернулся и пошел выполнять распоряжение шефа. Одеваться и выдвигаться в УВД области. Кто такой полковник Балмасов, я хорошо знал. Да и как мне не знать начальника политотдела областного УВД. Вот только нахрена микроскопический лейтенант Корнеев понадобился главному замполиту областной милиции? Впрочем, не позднее, чем через час я об этом буду знать. То, что это никак не связано с улучшением моих жилищных условий, я был уверен. До проверки всех квартирных обстоятельств Инспекцией по личному составу и её официального заключения по результатам этой проверки, политотделу я неинтересен. И уж, тем более, его начальнику.

А всё-таки хорошая это штука, личный автотранспорт! До областного УВД я добрался меньше, чем за полчаса. Сидеть и ждать назначенного времени в машине я не стал. Поднялся на второй этаж и сразу прошел в приемную начальника политотдела. Располневшая секретарша постбальзаковского возраста не погнушалась ответно поздороваться. Указав мне на крайний в ряду стул, по селектору доложилась обо мне своему патрону. Несмотря на то, что на соседних стульях терпеливо ждали майоры и подполковники, за обитую искусственной кожей дверь меня запустили вне очереди. Поправ не только справедливость, но и субординацию. Подполковники и майоры посмотрели на меня без особой приязни, но дисциплинированно промолчали.

За шикарным дубовым столом сталинского формата восседал крупный упитанный мужчина в полковничьем мундире, пошитом из генеральского сукна. По возрасту этот мужик войны не коснулся, но колодок на его груди было на зависть целой роте геройских сталинградцев. Настоящий полковник!

Я представился. Всё, как положено. И должность свою назвал, и звание, и откуда прибыл. Товарищ Балмасов рассматривал меня молча. Сурово хмурил брови и присаживаться не приглашал. Мне тоже оставалось молчать и преданно пучить глаза на главного бездельника областной милиции.

— Проходи, лейтенант! — всё же буркнул товарищ полковник, — Проходи и присаживайся, — указал он мне на посетительский сиротский стул, а не на тот, который у его стола.

Эти реверансы я давным-давно постиг и потому сделал вывод, позвали меня сюда, не для того, чтобы угощать пряниками.

— Ты комсомолец или коммунист, Корнеев? — хорошо поставленным голосом пророкотал замполит УВД.

— Комсомолец, товарищ полковник! — сознался я, — Кандидатом в партию меня к майским наш замполит Мухортов принять пообещался, — сделал я примитивный оперской проброс упитанному партийцу и нарвался на его удивленный взгляд.

— Не понял! — пожаловался хмурый партиец, — Что, майор Мухортов тебе предложил в партию вступить? Как так? Ты его в обкоме грязью поливаешь, а он тебя в партию? — заколыхались от непонимания гладкие розовые щеки полковника.

Вон оно, что! Это, значит, за нашего райотдельского дармоеда мне сейчас прилёт пошел! Уже спасибо за ясность, товарищ полковник! Теперь бы еще понять, этот боров за суку Мухортова из корпоративных соображений жопу рвёт? Или у них более близкие командно-родственные отношения? Впрочем, одно другому не помеха. Ясно другое, что я не в их окопе и сейчас меня будут пытаться наклонять с перспективой последующего полового акта в извращенной форме. Вот только лейтенант Корнеев не по этой части! Не позубам вам лейтенант Корнеев, суки!

— Так точно, товарищ полковник! Наш замполит, Мухортов Вениамин Семёнович мне так прямо и предложил. Ты, говорит, моего племяша Алёшу из уголовного дела выведи, а само это дело развали. А я тебя за это к майским праздникам кандидатом в партию приму!

Других вариантов у меня не было и я в очередной раз принял образ второгодника из школы для олигофренов. После выданной фразы, я заткнулся и дальше таращил глаза на начальника политотдела в режиме глухого молчания.

— Т-ты чего такое говоришь, лейтенант?! — полкан сбился с сочного солидного баритона на неуверенный фальцет, — Как это, развали дело и в партию?! Ты путаешь что-то, лейтенант! Ты оболгать политработника задумал?!! Ты на чью мельницу воду льёшь, мерзавец? На партию замахиваешься?

Товарищ коммунистический полковник привстал со своего кресла и вдруг оказался совсем невеликого роста. Как и его идейный прародитель, как Владимир Ильич. Метр с кепкой, только толще втрое.

— Никак нет, товарищ полковник! Ничего я на Мухортова не лью! Там три свидетеля прокуратурой уже опрошены. И все, как одна, утверждают, что именно эти слова Вениамин Семёнович и произнёс. Про развал дела и про прием в партию. И еще про то, что, если не соглашусь, он меня с дерьмом смешает и по политическим мотивам из МВД выгонит. Потому, как очень он своего племянника любит.

Произнося ответный монолог, я изо всех сил старался сохранить на своей физиономии среднюю степень дебильности. Не выше. Так как опасался в очередной раз переборщить с демонстрацией той самой простоты, которая хуже воровства.

— Три свидетеля? — обескураженно переспросил низкий толстый человек, занимающий высокую должность, — Откуда они взялись эти твои три свидетеля?! — возмущенно воскликнул политотделец, — Он, Мухортов, то есть, он, что, при свидетелях с тобой, что ли беседовал? — уже не так уверенно, как в самом начале разговора, пробормотал товарищ Балмасов.

— Никак нет, товарищ полковник! Товарищ майор склонял меня к должностному преступлению при обвиняемом и его матери. А свидетели, они в коридоре стояли. В аккурат у открытой двери. И потому все слышали. Но там их не трое было, там еще один свидетель есть. Он тоже готов показания дать! Я его пока в запасе держу.

Я так и стоял на красной ковровой дорожке шагов за десять до милицейского политрука области. А он сидел и бессильной ненавистью прожигал своим принципиальным партийным взглядом во мне дыру. Этот фарс пора было завершать. Чтобы побыстрее и без потерь выйти из этого неприветливого кабинета, надо было повышать градус нашей взаимной неприязни. По-другому было никак.

— Я вот что думаю, товарищ полковник! — без приглашения подался я к столу партийного дармоеда, — А не имел ли этот удушливый мерзавец Вязовскин умысла на теракт? Ведь она, эта самая потерпевшая гражданка Котенёва, которую этот Алёша сначала своими газами травил, а потом еще и руками душить пытался, она ведь на заводе «Прогресс» работает. А там, вы сами знаете, продукцию для военного космоса производят! — я уже стоял у самого стола товарища Балмасова и нависая над полковником, делился с ним своими страшными подозрениями.

— Я это к чему, товарищ полковник, может, мне с капитаном Забелиным из КГБ, который курирует наш РОВД, на эту тему пообщаться? Всё-таки оборона страны под угрозой! Вы как считаете? — я по-прежнему старался контролировать среднюю степень придурковатости на своём лице.

— Не надо! — опять вскочил с места полковник, но уже более резко. Вскочил и быстро сел на место, — Не надо советоваться с КГБ, лейтенант! Незачем отвлекать этих товарищей. Сами разберемся! Ты правильно поступил, что в обкоме всё честно рассказал! Одобряю! Ты иди, лейтенант, иди и работай!

Я молодцевато козырнул и повернувшись, пошел на выход. Но у самой двери, вспомнив о лживых посулах Мухортова, решил с толстой партийной свиньи состричь хоть сколько-то шерсти. Обернувшись, я кротким взглядом уперся в принципиальные глаза товарища Балмасова, который, оказывается, провожал меня до двери своими недобрым взглядом.

— Товарищ полковник, так мне писать заявление в партию или как? Чтоб, значит, к майским стать кандидатом?

— Пиши, лейтенант, пиши! — сквозь зубы и без особой приветливости процедил начальник политотдела, — Я прослежу, чтобы тебя пропустили. Иди уже!

Надо будет Пану порадовать, что я скоро пополню их коммунистическую шайку. Н-да…