Глава 19

До обеда первые два часа я добросовестно перелопачивал все находящиеся в моем производстве дела. Потом взялся за короткую летопись газовой камеры. То есть, комнаты под номером триста четыре рабочего общежития завода «Прогресс». Той самой, где Евдокия и Зинаида вчера угощали меня чаем. До визита пред светлые очи инструктора обкома КПСС, было необходимо освежить в памяти все драматические события того знаменательного вечера. Поскольку одной фабулой обкомовский партайгеноссе вряд ли удовлетворится. Внимательно прочитав пока еще не слишком объемное дело, я с удовлетворением убедился, что злокозненные деяния душистого Алёши я квалифицировал верно. На том и успокоился, здраво решив перед походом в обком не терять времени и посетить столовую. Но тут же передумал, рассудив, что в рассаднике партийной бюрократии наверняка кормят лучше, чем в обычной столовке районной милиции.

На дорогу у меня ушло менее двадцати минут, включая беспроблемную парковку в ста метрах от обкома. Золотое время! Ни пробок, ни проблем со стоянкой! На входе милицейский сержант, проверив удостоверение, начал листать свой журнал, выискивая мою фамилию. Нашел быстро и в ответ на мою просьбу объяснить, где тут у них харчуется партийная номенклатура, указал рукой на правое крыло первого этажа. Пройдя в указанном направлении два десятка шагов, я уцепился ноздрями за вкусные запахи и уже дальше ориентировался исключительно по ним. Проходя мимо двери с профилем мужской шляпы на табличке, я зашел помыть руки. В обкомовском сортире было чисто. Но поразило меня не это. Под каждым из четырех писсуаров стояла деревянная коробка с опилками. Надо полагать, для последних капель и партийных брызг местных товарищей. Быстро закончив с гигиеной, я поспешил в обеденный зал. Столовка, как столовка. Ни тебе античных статуй, ни журчащего фонтана посреди зала. Но излишества присутствовали и все они начинались на раздаче. Еда была на любой вкус и по очень доступной цене. По символической, я бы сказал. Не без колебаний к уже поставленной на поднос солянке я выбрал котлету по-киевски вместо манящего цыпленка табака. По-провинциальному застыдившись исходящего от зажаренной птицы крепкого чесночного амбре. Так и шел я к свободному столику, с сожалением оглядываясь на золотисто-коричневого курёнка.

Время было и вкусную обкомовскую еду я поглощал как на архирейском приеме, без суетливой торопливости. Исподволь оглядывая жующих верных ленинцев, я заметил, что в отличие от райотдельских ментов, они за столом почти не разговаривают. По плебейской привычке начав собирать на поднос грязную посуду, я с удивлением заметил, что прочие товарищи, пообедав, просто встают и уходят. Оглядевшись, я заметил, что по залу передвигается женщина в белом и собирает использованную посуду на тележку. Не имея никакого желания насаждать свои порядки в этом областном монастыре, я встал и подхватив портфельчик с уголовным делом, отправился искать кабинет товарища Лобачева.

Язык и логика довели меня до третьего этажа. Нажав на ручку высокой полированной двери, я так и остался на месте. Дверь была заперта. Вспомнив некрасовский стишок про парадный подъезд, я сместился левее по коридору в рекреацию и там пристроил свой портфель на подоконник. Поборов соблазн присесть на этот же подоконник, прислонился к стенке. Ощущение вкусной сытости напрочь развращало и клонило в сон. До назначенных мне пятнадцати часов оставалось еще почти двадцать минут.

Во время прохождения срочной службы в армии, я научился спать не только стоя, но и при передвижении строем. Однако применять благоприобретенные навыки в этих священных стенах я не решился. Поэтому, как мог, так и содержал свой многострадальный организм в режиме бодрствования. Но не сильно преуспел в этом. В чувство меня привел шум захлопнувшейся неподалеку двери. Как раз со стороны триста четырнадцатого кабинета. Взяв с подоконника свою торбу, я пригладил волосы и пошел за угол.

На этот раз дверная ручка подалась и дверь открылась.

— Здравия желаю! — поприветствовал я дородного мужика, пристраивающего пальто с каракулевым воротником на плечики, — Лейтенант Корнеев из Октябрьского. Разрешите?

— Проходите! — толстяк на секунду обернулся, а потом аккуратно повесил свою хламиду в стенной шкаф. Туда же он поместил на полку шапку-пирожок.

— Корнеев, говоришь? — окончательно повернувшись ко мне лицом, товарищ перешел на «ты». — Ну проходи, Корнеев, присаживайся!

Раздеться он мне не предложил, а потеть, чтобы потом вонять, я сам не хотел. Поэтому, сняв куртку, повесил ее на рядом стоящий стул. Товарищ молча проследил за моими действиями, но сдержался и ничего не сказал.

— Что ж ты, Корнеев, присягу свою нарушаешь? — партиец уже сидел за столом и по-простецки муслякая палец, листал бумажки, выбирая нужную.

— Вы извините, но мне инструктор Лобачев нужен! Тот, который Владимир Петрович, — решил я уточнить право толстяка на предъявление мне упреков в клятвоотступничестве.

— Я и есть Лобачев! — заверил меня партийный инструктор, — А ты от вопроса не уходи! Ты почему должностью злоупотребляешь? Тебе, что, денег дали? — Владимир Петрович всё-таки нашел нужные бумаги и положил их перед собой.

Когда он поднял на меня от стола глаза, я понял, что разговор будет непростым. И потому решил предстать перед товарищем в образе честного, но недалекого служаки-мента.

— Никак нет, товарищ Лобачев! — вскочил я со стула, — Не злоупотребляю я и денег мне никто не давал. И с присягой у меня полный порядок!

— Да нет, дорогой товарищ, вот тут у меня аж три жалобы на тебя! — старший инструктор сгреб со стола несколько листков с рукописным текстом и помахал ими у меня перед носом. — Ты, Корнеев, лучше не отпирайся! Если виноват, так имей мужество признаться! Тебя партия поставила покой граждан охранять, а ты вместо этого злостного преступника выгораживаешь! Который трудящихся этого покоя лишает! Сколько он тебе дал? Или только пообещал? — партийный товарищ уставился на меня пытливым взглядом. Почти, как у Ильича, висящего в виде портрета на стене.

Пора было прояснять ситуацию. Пока партийный инструктор не распоясался в переживаниях за пролетарский покой и не вошел в раж.

— Владимир Петрович, я знаю, что сегодня утром в прокуратуре как раз этих девушек опросили. Думаю, что проводящий проверку работник прокуратуры уже выяснил причину данного недоразумения с жалобами на меня. Проверку там проводит помощник прокурора Злочевская. Анна Романовна. Меня она уже опросила. Вы позвоните в Октябрьскую прокуратуру ей и сами лично удостоверьтесь.

Упитанный товарищ Лобачев задумался. Понять его было можно, он уже настроился беспощадно карать продажного мента, а тут, оказывается, еще надо тратить время на дополнительные разбирательства. Он уже готов был подать на стол начальнику своего отдела победную реляцию и серебряное блюдо с головой ментовского оборотня, а теперь придется чинить дальнейшие разборки.

— Выйди! — товарищ Лобачев потянулся к телефонному справочнику.

Я шустро подхватился со стула и шагнул к двери. Очень кстати выпроводил меня из кабинета Владимир Петрович, мне уже не терпелось посетить помещение со шляпой на дверной табличке. Не теряя времени, я спорым шагом направился в сортир и также быстро вернулся. За дверью с номером триста четырнадцать все еще бубнили. Интересно, что же ему там плетет сейчас Злочевская?

— Корнеев! — донеслось из-за полированной двери.

Я протиснулся в кабинет и изобразил нерешительность.

— Чего встал, проходи, садись! — интонации в голосе товарища Лобачева по-прежнему звучали барственно, но кровожадности в них уже не слышалось.

— Рассказывай, кто там тебя принуждал служебный долг нарушить? Начальник твой? — похоже, что партийному инструктору было пофиг, на чьей снесённой черепушке набирать очки перед своим руководством.

— Никак нет, Владимир Петрович! — заметив, что сугубо гражданский пузан млеет от казарменного почитания, я обращался к нему, как солдат-первогодок к старшине роты.

— Ну чего ты мнешься, лейтенант?! — нетерпеливо поторопил меня инструктор, — Ты не бойся, мы из этих стен любого поправим. А, если понадобится, то и в бараний рог скрутим! Кто на тебя давил? Говори, не бойся!

Пришел тот момент, ради которого вся эта канитель с жалобами на самого себя и затевалась. Настало время колоться и непринужденно подставлять любителя дефицитных книг и чужих квартир.

— Майор Мухортов, — с видимой неохотой произнес я, — Он настаивал, чтобы я отпустил задержанного. И, чтобы дело в отношении него прекратил, — вздохнул я расстроенно.

— А ты? — хищным взглядом впился в меня партийный инструктор, — Отпустил?

— Никак нет, товарищ Лобачев, не отпустил! Сначала задержал его на трое суток, а потом предъявил обвинение и к районному прокурору за арестом вышел, — честно выложил я всю правду.

— И что прокурор? Арестовал? — не унимался обкомовский толстяк.

— Не арестовал, — сокрушенно покачал я головой и развел руками, — Думаю, там мать хулигана подсуетилась, я слышал, что у нее связи везде хорошие, — продолжил я беспредельно керосинить на семейство Вязовскиных. — У меня здесь все в материалах дела отражено! — достав из портфеля подшивку, я протянул ее партийному чиновнику.

Партиец от ознакомления не отказался и с полчаса с вниманием листал дело. Мне даже показалось, что он что-то понимает в просматриваемых документах.

Вернув мне материал, товарищ Лобачев оживленно заерзал на стуле и азартно забарабанил пальцами по столу.

— Ты комсомолец, Корнеев? — состроил он проникновенное выражение на своем толстом, но принципиальном лице.

— Так точно! — в который уже раз, как ванька-встанька, вскочил я со стула.

— Да сиди ты! — нетерпеливо махнул рукой обкомовский товарищ, — А, если ты комсомолец, Корнеев, то тогда ты должен понимать, что таким вот, как ваш майор Мухортов, в советской милиции не место! Ты понимаешь это, лейтенант?

— Понимаю! — дважды с готовностью кивнул я принципиальному партийцу.

— А раз понимаешь, пиши! — товарищ Лобачев, перегнувшись через стол, положил передо мной лист бумаги.

— Чего писать, Владимир Петрович? — стараясь не переигрывать, изобразил я верноподданного идиота.

— А как все было, так и пиши! — распорядился ум, честь и совесть нашей эпохи. — Прокурорская помощница заявительниц уже опросила и завтра все бумаги мне привезет. Так что недолго вашему Мухортову служить осталось! В народное хозяйство пойдет! Хвосты коровам крутить!

С писаниной я управился за полчаса. После этого, еще минут пять товарищ Лобачев разбирался с моими каракулями. И в результате остался доволен изложенным. На двух страницах я в хронологическом порядке расписал суровую, но абсолютно объективную реальность. Ничего не прибавляя и не убавляя. Но и этого, по моему расчету, Мухортову должно будет хватить. Мне уходить из райотдела было некуда, значит, уйти должен он. Остаться с таким ленинцем в одном подразделении мне было никак невозможно. Именно поэтому мне и понадобилось разбирательство мухортовских художеств вынести на уровень горкома, а лучше, обкома. В районе он меня бы задушил, как котенка.

— Завтра ты пойдешь к своему прокурору, — начал уже в рабочем порядке давать мне указания руководящий и направляющий обкомовец, — Санкцию на арест того вонючего мерзавца он тебе даст, за это ты не волнуйся! Ты всё понял, лейтенант?

— Так точно, понял, Владимир Петрович! — только что не щелкнул я каблуками.

— Ну и отлично! Иди, служи, Корнеев! — смилостивился товарищ Лобачев.

Я засунул дело в портфель и подхватив со стула куртку с шапкой, быстро покинул кабинет. Надо было успеть до конца рабочего дня посетить прокуратуру Октябрьского района. Такого рода дела, как и любовь, нельзя пускать на самотёк. Такими делами надо заниматься. И с полной самоотдачей.

Перед дверью в кабинет Анны Романовны Злочевской я стоял уже через двадцать минут. Манерничать не стал и сразу вошел. Нюрка сидела за столом и стрекотала на машинке. Сегодня она почему-то оказалась в цивильном и оттого была еще более хороша собой. Мысленно я отметил, что в данном конкретном случае, наши с донором вкусы совпали. Интересно, насколько близкими были мои отношения со Злочевской?

— Нюра, замри! — даже не поздоровавшись, выдал я команду прокурорской девушке.

Злочевская не замерла, но тыкать пальцами в механический агрегат времён очаковских, прекратила. И удивленно захлопала ресницами. Я подошел к нй и взяв за подбородок, повернул её голову вбок, в профиль к свету.

— Точно! Вылитая она! — я отпустил нюркин подбородок, отошел от неё к окну и со вселенской грустью Байрона уставился в вывеску хозяйственного магазина, который виднелся напротив через дорогу.

— Ты чего, Корнеев? — покрутила она пальцем у правого виска, — Совсем с ума сбрендил?

— Так давно уже сбрендил, душа моя! — рассеянно вздохнул я, не оборачиваясь, лишь искоса контролируя нюркины реакции, — С тех самых пор, как тебя увидел, так и сбрендил! Всё-таки правильно ты сделала, что бросила меня! — очнувшись, я повесил куртку на вешалку и присел рядом.

— Почему? — вырвалось у прокурорской помощницы и она покраснела.

— Потому-что, Анна Романовна, что хороши вы необычайно! Ослепительно хороши! А, если серьезно, то коли бы ты меня не бросила, мне бы тогда повсюду пришлось ходить за тобой с ружьем. Охраняя тебя и мучаясь ревностью. Уж больно ты, Нюрка, красивая! И, особенно, сегодня! Так-то, я давно уже тяготился вопросом, кого же ты мне напоминаешь? А вот вошел сейчас, увидел тебя и сразу все понял! — при последних словах мне пришлось заменить на лице восторженность на легкую и возвышенную печаль.

— Что? — еще больше покраснела растерянная прокурорша Злочевская, — Что ты понял?

— Что ты, Нюра, вылитая Софи Лорен! Только красивее гораздо! Во много раз красивее! — убежденно заявил я помощнице прокурора. — А, если бы у тебя еще на левой груди родинка была, то тогда вас и вовсе различить было бы невозможно.

Анна Романовна окончательно залилась краской и уже не скрываясь принялась высматривать на моем лице признаки изощрённого глумления. Но покерфейс я на нём удержал.

— Ань, дай мне посмотреть, что там Печенкина с Котенёвыми написали? — тихонько попросил я, заметив, что Злочевская достав маленькое зеркальце, с любопытством рассматривает в нем свое отражение.

Не отрывая глаз от мордогляда, Нюрка взяла с края стола стопку скрепленных между собой бумажек и протянула их мне.

Ознакомившись с объяснениями всех трех заявительниц, я удовлетворенно положил их на место. Анна Романовна меня не подвела. Интересанток она опросила хорошо. Даже нужные акценты расставила там, где следовало. Как нужно мне, а не Мухортову и не Вязовскиным. И барышни, включая златозубую маман Зинаиды, тоже нужной мне правды не утаили. И про неподобающее поведение семейства Вязовскиных, и про злоупотребившего своим служебным положением замполита Мухортова они выложили всё, что было на самом деле.

— Завтра весь собранный материал по жалобе на тебя я в обком повезу! — важно сообщила мне Нюрка, — Будем там решать, что с тобой делать!

— Нюра, я тебе и без обкома скажу, что со мной делать, за это ты не волнуйся! — я встал и потянулся, широко раскинув руки, — Могу даже прямо сейчас, ты только дверь на ключ закрой.

Помощник прокурора начала набирать воздух в легкие, а я легонько щелкнул ее по носу и не дожидаясь реакции, в три шага покинул кабинет. Надо было торопиться на вечернюю оперативку в родную контору.

Хорошо, что в этом времени нет на дорогах видеокамер. А для решения вопросов с гаишниками в режиме он-лайн, вполне хватало удостоверения. В любом случае, на оперативку я успел.

— Что там у тебя в обкоме? — тревожно поинтересовался Данилин, — Ты имей в виду, если они тебя начнут жрать, наши заступаться за тебя не будут!

— Не начнут, Алексей Константинович, у обкома ко мне претензий нет.

— У обкома нет, зато у Инспекции по личному составу они есть! Звонили по твою душу, интересовались на предмет твоего внезапного богатства. Говорят, ты трехкомнатной квартирой обзавелся?

Сидящие рядом коллеги, не стесняясь руководства, завистливо загомонили в полный голос. Н-да…