Глава 17

Второе предположение оказалось более верным. Как только мы вошли в квартиру, старший следователь по ОВД, скинув мне на руки свое пальто и портфель, не разуваясь, метнулась в дамскую комнату. Которая по совместительству была также и мужской. Развесив её и свою верхнюю одежду и разувшись, я помыл руки в ванной и пошел переодеваться в свою домашнюю пижаму. То есть, в спортивный костюм трёхполосного Адидаслера из вражеской ФРГ.

Из секретной комнаты Эльвира Юрьевна вышла уже более умиротворённой. Ногами не сучила, но смотрела по-прежнему с вызовом. Если она имеет ко мне претензии по корпоративной части, то ладно, уж с этим я как-нибудь, да разберусь. Но, если её будоражат мысли относительно моей якобы вопиющей полигамности, то это меня в скором времени совсем не порадует.

Что же за судьба мне такая обломилась! Девки мне достаются преимущественно хорошие, но почему-то почти все они меня переоценивают. В плане моего мифического кобелирования на сторону. Хотя, я-то всё про себя знаю гораздо лучше их. И свои греховные, но видит бог, скромные межполовые коммуникации, расцениваю, как довольно среднестатистичекие. То есть, вполне умеренные. Во всяком случае, не больше, чем это бывает у других нормальных мужиков. Более того, я с обоснованной гордостью могу вспомнить, пусть и немногие, но реальные ситуации, когда меня хотели и я хотел. Но при всём этом, я от актов вожделенного прелюбодеяния все же смог удержаться. Разве после этого я не молодец? Разве не эталон молодого строителя коммунизма?

— Ты бы разулась, любимая, у меня тут чисто и ног ты здесь не испачкаешь! — вежливо порекомендовал я энергичной мадам Клюйко.

Возразить Эльвире было нечем, поэтому она прошла к вешалке и сняла сапоги. Я тут же подсунул к её ногам недавно купленные специально для дам тапочки. Одну из разноцветных четырёх пар. Цвета я еще не распределил.

— Чай, кофе или ты на диете и тебе уместнее сейчас предложить борща? — поинтересовался я предпочтениями строгой гостьи. — Со свининой, сметаной и чесноком? Вечером это наиболее полезно для такой стройной фигуры, как у тебя, любимая.

В этом времени женщины пока еще не заморачиваются с подсчетом калорий. И к своему весу они относятся без маниакального трепета и к анорексии они тоже еще не стремятся. Однако, что-то в моей дружелюбной реплике прокурорша все-таки услышала и это "что-то" показалось ей подозрительным. Наверное, поэтому она несколько секунд недоверчиво изучала выражение моего лица. Искренняя улыбка на котором, далеко зашкаливала все допустимые стандарты.

— Борща! — так и не разглядев никакого подвоха в моих глазах, скорее потребовала, чем попросила Эльвира Юрьевна, — А кофе потом!

— Как скажешь, душа моя! — еще шире улыбнулся я и слегка склонил голову, — Неукоснительное исполнение твоих желаний, есть самое радостное для меня занятие в этой жизни! — в угоду даме немного слукавил я.

После чего быстро повернулся и стремительно удалился на кухню, чтобы лишить возможности Клюйко сказать мне в ответ какую-то гадость. Поскольку, с приторной любезностью я явно переборщил. Во всяком случае, по глазам особо важной следачки это было заметно. А о том, что Эльвира Юрьевна очень не любит, когда её выставляют глуповатой курицей, я уже хорошо знал. Слишком хорошо..

На кухню Эльвира вошла без демонстративных проявлений гнева, но по лицу её было видно, что правильнее будет прокуроршу сначала накормить. Прежде, чем начинать склонять ее к интимной близости. А то, что без этого сегодня никак не обойтись, я понимал лучше, чем кто-либо из присутствующих на этой кухне. По какой-то, пока неведомой мне причине, прокурорская мадам относилась ко мне сегодня без должной симпатии. Так-то оно и хрен бы с ним, но в конкретный промежуток времени мне это было ни к чему. Выезд Лишневских — раз! Я фигурант в резонансном уголовном деле, теперь уже союзного масштаба. А она, на минуточку, это дело расследует. Это два! Есть еще и три, и четыре. Поэтому рандеву в койке сегодня неизбежно, как крах социализма в этой стране. И пусть только какая-нибудь сволочь расценит этот акт самосохранения, как блуд!

Налив полную тарелку сваренного вчера и только что разогретого борща, я поставил ее перед суровой подругой. Потом придвинул к ней банку со сметаной и протянул ложку.

Размешав ложкой насыпанный в тарелку черный перец, Эльвира той же самой ложкой попыталась сунуться за сметаной.

— А ну стой! — прекратил я эту постыдную вакханалию, — Вот красивая ты баба, Эля! И даже юрист, вроде бы не сказать, чтоб совсем уж плохой, — при этих словах лицо Клюйко сильно перекосилось, но я сделал вид, что не заметил этого и продолжил, — Но вот почему ты такая разгильдяйка? Я ведь так и сам на тебе жениться никогда не смогу, и кому другому тебя замуж всучить не сумею! — не скрывая жгучего расстройства, откровенно выразил я свое неудовольствие.

Я достал из ящика стола чистую ложку для сметаны и протянул её искрящейся дикой яростью советнице юстиции. Не одела бы она мне на уши эту тарелку с горячим борщом! Только что мною же, кстати, и налитым.

Но обошлось. И обошлось, скорее всего, лишь только потому, что Эльвира в своей термоядерной вспышке гнева, забыла обо всем, что её окружает. Обо всём, кроме меня ненавистного. Значит, сейчас я все о себе и узнаю! Без длительных и коварных расспросов. Которые она наверняка уже структурировала и выстроила в своей голове. И которые, вдобавок, притянут к себе еще много чего нехорошего. А теперь будет сумбурно всё и, главное, сразу. Как мне оно и надо.

— Ты мерзкая скотина, Корнеев! — громогласным свистящим шепотом в очередной раз сообщила мне Эльвира Юрьевна непреложную истину, — Ты подонок и преступник!

Я с интересом слушал неприятные оценочные суждения о самом себе, отмечая, что часть из сказанного, с действительностью не расходится. А, если и расходится, то не во многом. Чтобы обличающая прокурорша не ограничилась лишь одними намёками, я ее поощрил дружелюбной улыбкой. И опять, кажется, переборщил.

— Чего ты лыбишься, подонок?! — подскочила ко мне с ложкой в руке, как с топором, Клюйко, — Думаешь, я не знаю про твоих баб? Скотина! Скотина!! Скотина!!!

Только сейчас я вспомнил, что Эльвира на сносях и понял, что драконить беременную бабу ради получения информации, это действительно скотство. Поэтому, сделав шаг навстречу, крепко обнял ее. Во-первых, чтобы попытаться успокоить, а во-вторых, чтобы пресечь её неприкрытые посягательства на моё и без того изрядно подрастраченное здоровье головы. В последний раз, московским полковником Мелентьевым подрастраченное. Ныне покойным.

Очутившись в моих крепких объятиях, свирепая тигрица в прокурорском мундире, вдруг обмякла и разрыдалась. Гормональные качели, твою же бога мать!

Поняв, что прокурорский ужин откладывается на неопределенное время, я подхватил продолжающую сотрясаться Эльвиру и понес в комнату. Положил ее поверх покрывала на постель и метнулся назад на кухню. Налив в стакан холодной воды, вернулся к подвывающей подруге. Она в позе эмбриона лежала лицом к стене и заходилась в горьком плаче. На мои попытки повернуть ее к себе, страдалица не реагировала или резко дергала ногами.

Секунду-другую поразмыслив, я начал поливать горестную гримасу на лице Эльвиры Юрьевны тонкой струйкой холодной воды из стакана. И случилось чудо. Все еще подергиваясь, но прекратив рыдать, экзальтированная барышня повернулась ко мне некрасивым красным лицом и заикаясь, задала очередной обидный вопрос.

— Ко-корнеев, т-ты, что, совсем д-дурак?! — и я даже успел подумать, что сейчас не лучшее время для того, чтобы обижаться, прежде, чем ответить.

— Конечно, дурак! — не без грусти согласился я с прокурорской сожительницей, — А был бы я умный, душа моя, разве влюбился бы я в такую неряху, которая ложкой из тарелки с борщом, лезет в банку со сметаной!

— А ты в меня влюбился? — уже без заикания, но всё еще отдельными между конвульсиями словами последовал внятный прокурорский вопрос. — Ты ведь, наверное, мне опять врёшь, Корнеев!

— Дурак-то я дурак, Эля! — смирился я с её оценкой своего скорбного от контузий интеллекта, — Но не настолько, чтобы пропустить такую умницу-красавицу, как ты и не влюбиться без памяти! — почти не лукавя признался я, — А, как православный комсомолец, врать беременным женщинам я не приучен! Я ведь, Эля, в религиозной старообрядческой семье воспитывался. В большой строгости! А это у нас большим грехом считается, Эля, беременным врать!

С минуту женщина в прокурорском обряде и с мокрым лицом что-то пристально высматривала в моей физиономии. Потом она отвернулась и задумалась. Потом снова посмотрела на меня и скомандовала голосом прежней Клюйко.

— Ты иди пока, кофе приготовь. А я минут через пять приду, мне в ванну надо, — уже деловито вытирая тыльной стороной ладони глаза, распорядилась советник юстиции.

Это как же они с ума так не сходят? При таких-то перепадах настроения? Подумалось мне. Но углубляться своими и без того израненными мозгами в непознаваемое я не стал. Я пошел на кухню выполнять прокурорский наказ.

Эльвира Юрьевна появилась не через пять минут. И даже, не через пятнадцать. Вышла она на двадцать третьей минуте, судя по стрелкам на моих часах. Рисковать с попреками я не стал, а просто в четвертый раз включил конфорку под чайником.

Зато у этой обновленной прокурорши было не красное лицо. И оно не было распухшим. И из одежды на ней была лишь моя рубашка. Это мне понравилось больше всего. Значит, верной мы дорогой идём, товарищи!

Полностью успокоившаяся барышня уселась за стол и стыдливо заправив между ног полы рубашки, стала смирно дожидаться кофе. Я тоже делал вид, что ничего особенного не произошло и расставлял перед гостьей все необходимое для кофепития.

Удар по затылку она мне нанесла, когда я повернулся за чайником к плите. И удар, на этот раз был не железом, а вопросом. Но от того не менее сокрушительным.

— Это ведь ты убил Мелентьева, Серёжа? — голос Эльвиры был спокоен до бесцветности, — Да, он был сволочь, но зачем было убивать?

Смятение длилось доли секунды. И не в моем мозгу. Мой разум, в отличие от юношеского был спокоен. Следачья поговорка из девяностых здесь еще не в ходу. «Одно дело знать и совсем другое, доказать!» — лет через двенадцать появится в сообществе оперов и следователей такая присказка.

Так вот, доказать мне что-либо относительно реальной версии о смерти полкана никто не сможет. Даже, если мой самый лучший и верный друг Вова Нагаев вдруг затеется с показаниями о том, как мы вывозили остывшего Аркадия к забору Сульдиной. Мне и делов-то в таком несуразном случае, всего-то таблетки в унитаз спустить. А, может, и того делать не стоит, уж больно хорошие эти таблетки. Я-то и на самом деле не убивал полковника. Создал все предпосылки и довел до самоубийства, это да. Но и об этом только мы с Мелентьевым знаем. А из морга он показаний на меня не даст. И сам я на себя показаний тоже не дам. Да и Вова меня не сдаст. Потому как он сам тогда соучастник. И даже не поэтому не сдаст. А потому что друг.

— Это ты ради такого глупого вопроса у моего подъезда чуть не описалась? — аккуратно наливая кипяток в стоящую перед подругой чашку, спросил я. — А чего к себе в прокуратуру не вызвала?

— Ты, Сережа, не виляй, ты просто мне ответь! Это ты его убил? — Эльвира забыла про налитый в ее чашку кипяток и мне пришлось самому насыпать ей кофейный порошок и сахар.

— А, если я, то что? — спокойно глядя в глаза матерой волчицы-следовательницы, помешивал я кофе в ее чашке, — Кому от этого хуже стало? Тебе? Мне? Советской родине или ее народонаселению? Не будешь же ты утверждать, что не веришь в бандитскую сущность Мелентьева и в его участие в банде Воронецкого?

Глаза старшего следователя областной прокуратуры выражали твердое жесткое неодобрение, а на лице были страдание и мука.

— Будешь меня привлекать в качестве подозреваемого? — грустно спросил я, — Или сразу обвинение предъявишь?

Клюйко смотрела на меня и молчала. А по лицу ее опять текли слезы. По застывшему безучастному лицу. И видеть это было страшнее, чем недавние рыдания.

— Не переживай, Эльвира Юрьевна, не убивал я Аркадия Семеновича, — вздохнув, произнес я почти правду, — И ты завтра сама в этом убедишься. Когда на обыск к Сульдиной поедешь. Она сегодня показания дала, что бандитская касса у нее дома хранится. Потому и полковник Мелентьев у ее домовладения найден был. Сама знаешь, что собирал он все нычки банды в одну кучу. А по какой причине он там окочурился, ты Эля, уж будь добра сама докапывайся. — отхлебнув из чашки, я поставил ее перед Клюйко.

— Ты, правда, его не убивал? — лицо Эльвиры осветила надежда на мою непричастность, — И откуда ты знаешь, что Сульдина дала показания по спрятанным ценностям? Ты же не участвуешь в деле! Ты права участвовать в нем не имеешь!

— Эля, ты уж определись, что для тебя сейчас важнее. Убийца я или нет, либо соблюдение мной процессуальных тонкостей?! — я взял чашку с ее кофе и еще раз отхлебнул. — Может, ты еще представление на меня напишешь и будешь добиваться в отношении меня строгих мер прокурорского реагирования?

Советник юстиции внезапно взметнулась со своего табурета и подскочив ко мне, крепко обхватила сзади, уткнувшись лицом в сразу болезненно занывший затылок. Потом развернула лицом к себе и взгромоздившись ко мне на колени, полезла целоваться.

— Слава богу! — по-бабьи заблажила она, — А то я чего только не придумала!

— Экая ты, Эля, придумщица! — хлопнул я ее по заднице, — Борща?

Советница закивала улыбающимся лицом, но с моих колен привстать не соизволила. И мою рубашку, распахнувшуюся на своей промежности поправлять не стала. Поняв, что прием пищи данной работницей прокуратуры опять откладывается, я провздел под ее бедра правую руку и приподнявшись вместе с ней со стула, повторил прошлый маршрут к койке.

Между двумя сеансами интенсивного примирения следственных органов милиции и прокуратуры, мне пришлось рассказать о событиях, в которых я сегодня участвовал. Предварительно заручившись устным обязательством о неразглашении. В том, что Эльвира не протечет, я был уверен. Болтливые старшие следователи по ОВД областных прокуратур, может, где и бывают, но мне такие не встречались.

Даже находясь под впечатлением от таисьиных пирожков с отторженной бабьей человечиной, Эльвира осталась профессионалом. Машинально поглаживая меня по груди, она прямо в койке выстраивала предположения и рабочие версии. Пока я не начал ее поглаживать тоже по груди и не только. Когда рука добралась до «не только», я автоматом взглянул на неподалеку висящие на спинке стула свои штаны. И невольно затрясся в смехе, которого не смог сдержать. Ничего не понимающая Эльвира, начала было опять наливаться обидой. Пришлось опять пуститься в откровения и рассказать, как Гриненко исследовал сумчатую плаценту. А потом дезинфицировал свои пальцы об штаны.

Следствие областной прокуратуры хмыкнуло и полезло на меня занимать позицию «сверху». Меня, уставшего за день это устроило и перечить наезднице я не стал. В данной ситуации, быть подэльвирником мне было гораздо приятнее, чем в обыденной жизни просто быть подкаблучником. Намного приятнее.

Чтобы избежать неизбежного, сразу же после соития, я потащил партнершу сначала в ванную, а потом на кухню. Надо было чем-то занимать бескомпромиссную подругу и отвлекать ее от второго акта марлезонского действа. Меньше всего мне сейчас хотелось извиваться в оправданиях. Относительно своих, но несанкционированных Эльвирой связей с нечуждыми мне барышнями. Я хорошо помнил, что скандалить она начала с них, а не из-за безвременно почившего полкана.

— Сережа, скажи, а кто такая Татьяна? А Лида, это ведь твоя начальница? — тихо и очень вежливо задала мне вопрос моя любимая.

И это произошло, когда я уже расслабился, и с умилением наблюдал, как она с неподдельным аппетитом хлебает мой борщ. Волчица. Беременная волчица. Старшая по ОВД. Н-да…