Глава 16

— Вот же бл#дь! — оперуполномоченный Станислав в панике выдернул руку из сумки и начал суетливо вытирать об штанину свой любопытный палец, — Застрелю паскуду!

Мне стало обидно за многострадальную женскую плоть и за родовые муки всего бабьего сословия.

— Стас, а ты, когда девок в койке по кунке гладишь, потом тоже каждый раз бегаешь к своим штанам, чтобы руку вытереть? — поинтересовался я.

Товарищ сначала злобно, а потом еще и растерянно посмотрел на меня.

— Да иди ты! — раздраженно огрызнулся Гриненко, — Вот, что вы за люди такие, следаки? Вечно любите поумничать! Сравнил тоже! Живая п#зда и вот это! — он пнул тяжелую сумку из кожзама, набитую несостоявшейся радостью привокзальных гурманов, — Пойду, лучше, Боре помогу!

Гусаров тем временем всё никак не мог одержать победу над вороватой Сульдиной. Не решаясь успокоить ее уместным в таких случаях ударом в ухо или по печени, он тщетно пытался скрутить визжащую и, как юла, вертящуюся на еще толком не оттаявшей земле, Таисью.

— Не поможешь ты ему, она вам обоим только рожи расцарапает. Жди здесь и трофей сторожи! — скомандовал я и пошел к непримиримому дуэту мента и криминальной санитарки.

— Сульдина! — подойдя, гаркнул я, а через секунду добавил уже тише, — Ты, падла, чего бузишь? Хочешь, чтобы все в округе прямо сейчас узнали, чем ты людей кормишь и что у тебя в сумке лежит?

Визг прервался моментально. Равно, как и прекратилось сопротивление работнику милиции. Торговка молча поднялась на ноги и безропотно позволила Борису произвести ей традиционный загиб руки за спину.

— Отпусти ты её, некуда ей бежать! — порекомендовал я оперу, — А ты, Сульдина, отряхнись как следует, иначе пешим порядком за машиной поскачешь!

Бойцы уголовного сыска зажали промеж собой на заднем сиденье Таисью. Свою воровскую сумку она всю дорогу продержала на коленях. Так мы и добрались до райотдела. Сульдина промеж оперов сидела смирно и безмолвно, как мышка под веником. В РОВД также вошла не дернувшись. И далее, по пути в крыло ОУР тоже вела себя очень прилично.

За нашей процессией увязался вышедший из приемной начальника РОВД его зам по опер капитан Захарченко. А увязался он, увидев меня. Намереваясь, очевидно, получить объяснения всех форс-мажорных обстоятельств, сложившихся вокруг меня и с моим участием за последнее время.

— Вы куда? — глядя на меня, спросил Захарченко у Стаса.— К нам в кабинет, товарищ капитан, — вежливо приостановился Гриненко, — Вон, с воровайкой работать будем! По нычкам Воронецкого. Вы же сами дали указание активизироваться по их общаку! — раньше времени сдал все наши благие намерения опер.

— А следователь здесь причем? — по-прежнему рассматривая меня, продолжил пытать Стаса Захарченко.

— Ну так это же он её задержал, — начал уже понимать свою промашку слишком откровенный с начальством опер, — И вообще, — он уже более уверенно и определенно добавил, — Мы с Борисом думаем, что пусть лучше Корнеев с бабой пообщается, он ее, точно, расколет! Это мы его уговорили помочь.

— Во времена пошли! Дожили! — хмыкнул зам по опер, — Сыскари следаков просят жулика поколоть! — он перевел насмешливый взгляд на своего подчиненного.

Гусаров, с отловленной нами Таисьей, шагах в двенадцати дальше по коридору топтались у двери в оперской кабинет. Дверь была заперта изнутри.

— Там Шпаков с крадуном работает, час назад задержали, — пояснил Захарченко, — Пошли ко мне, у меня с вашей злодейкой и поговорим! — вцепился, как клещ, в нашу делюгу капитан.

Мы с Гриненко переглянулись. Опер виновато пожал плечами.

— Виталий Николаевич, мне с ней надо с глазу на глаз поговорить! — уперся я, не желая устраивать из доверительного разговора с Сульдиной колхозное собрание.

Я и согласился-то участвовать в облаве на Таисью только потому, что сам был кровно заинтересован в официальном обнаружении хоть какой-то части награбленного бандой Воронецкого. Пока не получится бросить кость в зубы руководства, оно не перестанет тиранить оперов. И меня тоже в покое не оставят. А кроме этих руководящих, есть еще и московский дед, который, наверняка, что-то обо мне сейчас нехорошее думает. Короче, в моем разуме по-любому выходило, что надо что-то найти. Пусть немного, но найти. Чтобы замкнуть кольцо этой истории и всем продемонстрировать ее логическое завершение.

— Ну так и работай в свое удовольствие, Корнеев! — не стал со мной спорить умный Захарченко. Хорошо понимающий в интимном процессе вербовки и в доверительных беседах с источником, — Ты с ней в моем кабинете, как барин, поработаешь, а мы, уж так и быть, из приемной вас послушаем, — он по-свойски подмигнул Стасу. — Годится тебе такой вариант, Корнеев?

Деваться было некуда, да и незачем мне было куда-то деваться. Так даже лучше. Потом ни одна сволочь не обвинит меня в сепаратных договоренностях с держательницей бандитской кассы.

— Годится, Виталий Николаевич, — не стал я выеживаться.

— Ну и отлично! — удовлетворенно кивнул Захарченко, — Гусаров, давай, веди задержанную в мой кабинет, Сергей Егорыч там с ней работать будет! — теперь уже зам по опер подмигнул не Стасу, а мне.

В кабинет заместителя начальника РОВД мы зашли втроём, он я и Сульдина.

— Располагайся Сергей Егорыч! — капитан гостеприимно указал на свой стол, — Ты тут работай, а мы с товарищами в другом месте своими делами займемся! — он строго взглянул на оробевшую санитарку. — А эту, если слов твоих не поймет, ты в камеру спусти, до утра ее продержат, а утром я с прокурором договорюсь, он арест санкционирует! — Захарченко посчитал, что такая прелюдия к нашей беседе с Сульдиной делу не повредит.

Таисье указали стул, на котором сидеть ей пришлось спиной к двери. Которая осталась немного приоткрытой. Вместе со второй тамбурной. Ладно, пусть подслушивают. Лишь бы не подглядывали.

Пользуясь разрешением хозяина кабинета, я уселся на его место и взял из стопки листок бумаги. А из стакана карандаш.

— Ну что, Таисья, давай попробуем тебя спасти, может быть, оно и получится, — с сомнением на лице и в голосе, начал я.

Подлая баба в ответ промолчала. Разговаривать она со мной не хотела. Не воспринимала она меня, как достойного собеседника. Это я еще тогда, на обыске понял. Слишком уж молод я, да и чином не велик. А она, по имевшейся у меня в деле сто двадцать шестой форме, дважды побывала за колючкой. Причем, первая ее ходка, по молодым годам, была за соучастие в разбое. Серьезная тётенька.

— Ты чего молчишь? — я не стал повышать юношеского голоса, вопреки ее наивным ожиданиям, — Слышала, что начальник сказал? До утра в камеру пойдешь, а потом под арест до суда!

Сульдина подняла на меня глаза и оглядела не шибко боязливым взглядом.

— А ты скажи мне начальник, по какой статье ты меня арестовывать собрался? — она снисходительно ухмыльнулась, — Может, кто-то заявление на меня подал? Или у тебя справка есть о стоимости похищенного? — санитарка с кулинарными наклонностями уже почти издевалась надо мной. Первый испуг у нее прошел и теперь от нее веяло возрастающей уверенностью.

Привлечь ее к уголовной ответственности никакой возможности не было. А административной, за торговлю без патента, она, по ходу, не боялась. Штраф там, кажется, рублей пять. Такими деньгами Таисья, безусловно, располагала. По всему выходило, что к своему бизнесу эта баба подготовилась основательно. В том числе и подковалась юридически.

По-хорошему разговорить эту бизнес-леди у меня не получилось. Значит, придется добиваться от нее откровенности по-плохому.

— Грамотная? — заглянул я в ухмыляющееся лицо торговки, — Ну так это хорошо, что грамотная. Значит, слова мои до тебя обязательно дойдут. До самых твоих гнилых печенок дойдут! Засекай время, гражданка Сульдина, слово тебе даю! Офицерское! Что через трое суток ты сама в своем сарае вздёрнешься!

Я прошелся по кабинету и по-хозяйски уселся в кресло заместителя начальника РОВД. В кои-то веки еще удастся в нём посидеть. Кресло мне нравилось. И большой руководительский стол тоже. На воровку я даже не смотрел.

— Чего это я вздёрнусь? Ничего я не вздёрнусь! — нахально возразила мне жизнелюбивая санитарка, — Я, может, еще и вас переживу, гражданин начальник! — вконец обнаглевшая Таисья, по примеру Захарченко мне подмигнула.

Меня это как-то очень нехорошо развеселило и я отпустил тормоза. Ну, что ж, сама напросилась, мерзавка! Теперь пусть хлебает полным ситечком! Всё равно надо было ее выводить на конфликт. Но теперь я её уже буду ломать не только на информацию, но и на подписку о сотрудничестве. Пусть операм будет дополнительный бонус! Баба она в воровской среде далеко не чужая, а, значит, информированная.

— Сомневаюсь я, гражданка Сульдина, что теперь тебе даже неделю повезет прожить на белом свете, — сочувственно покачал я головой, — Что-то мне подсказывает, что те два давешних опера, которые тебе руки у родильни крутили и с которыми ты потом в обнимку сюда ехала, завтра же наведаются на вокзал. К твоим подружкам. К тем самым, вместе с которыми ты пирожками торгуешь, — кивнул я на стоящую посреди кабинета её сумку.

Таисья уже не ухмылялась и своими поросячьими глазёнками мне тоже уже не подмигивала. Дважды сиженная курва почувствовала в моих речах что-то для себя недоброе и крепко насторожилась.

— И почему-то думается мне, Таисья Николаевна, что не станут эти опера скрывать, каким способом и в какой бесчестной конкурентной борьбе ты их победила. Подозреваю, что во всех подробностях расскажут они твоим соперницам, что в пирожки свои, ты бабью требуху вместо нормальной мясной начинки совала. — сочувственно оглядел я родовспомогательную санитарку-воровку. — Как думаешь, когда после этого город на уши встанет? Через сутки? Или через двое?

Физия гражданки Сульдиной постепенно обретала зеленовато-серый оттенок.

— Но ты же понимаешь, подруга, что главная твоя беда не в общественном порицании со стороны добропорядочных граждан? — продолжил я сочувствовать осунувшейся женщине и рассматривая ее утратившее уверенность лицо, — Мы же с тобой оба хорошо знаем, сколько лихих людишек за все годы твоей торговли, этой продукцией на бану харчевались! Но вот ведь в чем твоя беда, Таисья! Даже, если они не брезгливые, так все равно им впредь неизбежные «командировки» к «хозяину» в лагерь предстоят. А как им туда теперь ехать?! Раньше-то, они, как честные арестанты и порядочные сидельцы имели полное уважение от приличного камерного общества. А что теперь? Как им в зону подниматься после того, как ты их п#здячьим ливером кормила?! А, Тая? — теперь уже не она, а я, с нехорошей ухмылкой смотрел в её глаза, полные дикого ужаса. — Ты только представь, паскуда, сколько теперь фартовых людей сразу попадёт в петушиный продол, едва поднявшись в зону! И не за какие-то свои босяцкие косяки, а только исключительно по твоей беспредельной барыжьей милости! Как ты думаешь, Сульдина, сколько жить тебе осталось?

Я замолчал, взяв паузу. Нужно было дать Таисье чуток времени на осознание своего крайне незавидного положения. Незавидного, вплоть до летальности. И после этого, дать ей еще пару минут на погружение в по-настоящему животный ужас. Чтобы как-то себя занять это время, я принялся изучать интерьер кабинета.

От созерцания небогатой казенной обстановки меня отвлёк нарастающий вой. Обычно так завывают впечатлительные дамы после сорока. Как только кладбищенские служители начинают засыпать землей могилу с дорогим их сердцу покойником. Сульдина выла, будто в кабинете Захарченко закапывали всю ее семью, включая не только родителей, братьев и сестер, но и всех законных, а также факультативных мужей. В том числе из лагерной охраны.

— Не губи начальник! — подняла она на меня глаза, переполняемые смертельной паникой, — Не сдавай! Они же, гады, меня на куски порежут! — и снова завыла, набирая децибелы.

— А ну заткнись, тварь! — реакционно шумнул я, — По твоим грехам, тебе же, сука, и муки! Ты подумай, дура, сколько ты за эти годы лихих людишек опарафинила! Они же не милиция, они тебя очень быстро найдут! В какую бы глухомань ты не скрылась, — я внимательно наблюдал за упырихой, чтобы не пропустить нужного момента. Сульдина дозревала.

— Начальник! — Таисья приглушила голос, — Я дом продам! И еще у меня деньги есть. Двенадцать тыщ! — на меня она смотрела уже, как на ровню, как на достойного собеседника, а не как на вчерашнего прыщавого школьника. — Всё тебе отдам и уеду! Далеко уеду. Ты только не сдавай меня!

Я встал с начальственного кресла и заложив руки за спину, принялся в глубоких раздумьях мерить помещение, вышагивая из угла в угол. Искусительница Сульдина, затаив дыхание, не отрывала от меня глаз. Кажется, пора.

— Не получится у нас с тобой, Таисья, такого полюбовного финала! — остановившись напротив нее, выразил я на своём лице жадноватое огорчение, — Ты же сама видела, что капитан в курсе этого дела. А он, чтоб ты знала, заместитель начальника районной милиции! Всё твое бабло, которое ты мне отдашь, он себе заберёт! — мстительно покосился я на приоткрытую дверь.

— Не заберёт! — еще тише проговорила санитарка-кулинар. — Он и знать-то ничего не будет! Да и за что ему, бездельнику, платить?! Это же ты меня ущучил, значит, тебе и отдам! А этот дармоед пусть и дальше на своих совещаниях штаны протирает! Ты не сомневайся, я верное слово говорю. Сам видел, дом у меня справный, за него меньше десяти тыщ не дадут! Даже, если я его в спешке продам. Соглашайся, начальник! — глаза Таисьи Шахерезадовны смотрели на меня, истекая медовым щербетом.

Но поддаться искушению у меня не было ни возможности, ни, что самое главное, желания. За приоткрытой дверью, в компании двух оперов грел уши зам по опер Захарченко. Это, во первых. И был еще московский дед-генерал Севостьянов. Это, во-вторых. Да и трофеить такое изъятие, мне было как-то некомфортно. Не боевой это доход. Совсем не боевой.

— Бог с ним, с капитаном, Таисья! — отмахнулся я, как от чего-то несущественного, — Не в нем дело. Наша с тобой беда в том, Таисья, что комсомолец я. Идейный, сука, комсомолец! Для убедительности указал я взглядом на портрет Ленина, висевший над руководящим креслом, — А эта форма дебильности, сама понимаешь, не лечится.

Дождавшись, когда на прояснившийся лик падальщицы опять опустится непроглядный ужас, я по-христиански протянул ей спасительную соломинку.

— Но, с другой-то стороны, кому будет легче, если уголовный элемент, сбившись в шайку, вырвет тебе матку и заставит тебя напечь из неё пирогов? — глядя на ополоумевшую от страха Сульдину, вслух рассуждал я. — Да еще потом тебя же и заставит их сожрать? Как-то не по-человечески, не по-советски это! Ты сама-то как считаешь, Таисья Николаевна?

Таисья Николаевна в это время жадными глотками заглатывала из кабинетного пространства атмосферу. А потому ответить мне по существу заданного ей вопроса ничего не могла. И я продолжил.

— Давай-ка, мы с тобой так поступим, — я взял небольшую паузу для усиления эффекта, — Мы про твои кулинарные художества, так и быть, промолчим, хотя и не забудем. А ты за это напишешь мне всего лишь две небольшие бумажки. Всего два листочка. Только и всего, Сульдина! И тогда продолжай дальше спокойно жить в своём доме, — сердечным взглядом доброго волшебника подкрепил я свое спасительное предложение. — Только из роддома уволишься и боже упаси тебя где-то выпечкой торговать!

— Ка-ка-кие бумажки? — с растерянной обреченностью попыталась тупить подлая баба.

— Ты чего мне тут под дуру шаришь, а, Таисья? — сделав суровость на лице, начал я вполне правдоподобно сердиться, — Хочешь, чтобы я окончательно осерчал и приказал своим операм ославить тебя на весь вокзал? Ты этого хочешь?!

— И-и-и… — тонко взвыла гиена в женском обличье, — Не хочу! — и снова взвыла, — И-и-и…

Надо было завершать процесс вербовки. Именно сейчас для этого интимного действа сложился самый благоприятный момент и упускать его не следовало.

— А ну заткнулась, сука! — рыкнул я, напрягая все имеющиеся голосовые связки, — Ты решила, что я тут с тобой шутки шучу?! А ну пиши, тварь! — я положил перед раскисшей Сульдиной листок бумаги и авторучку.

Далее мы с Таисьей писали диктант. Вернее, писала она, я диктовал. Забрав в свои руки обязательство новоиспеченной агентессы о сотрудничестве, я положил перед ней второй листок.

— Пиши, где тайники в твоем доме с бандитским хабаром. И лучше не зли меня, я точно знаю, что Сивый у тебя хранит награбленное добро! — мне снова пришлось хмуриться, — Ему оно уже не понадобится, ему вышак светит и расстрельный тупик. В лучшем случае пятнашка, это, если очень повезёт. Так что пиши и рисуй, но, чтоб понятно было.

Глубоко, со всхлипом вздохнув, Сульдина взялась за самописку и придвинула к себе бумагу. На описания тайников и на художество ушел почти час.

— Сама понимаешь, отпустить тебя я сейчас не могу. Переночуешь в камере, а завтра поедешь с нашими на обыск. Будут знакомые тебе опера и, может быть, прокурорский следователь. Если она захочет. Жди здесь, сейчас тебя отведут, — я направился на выход, но, вспомнив о выгодном предложении, остановился, — А те двенадцать тысяч, что ты мне сулила, в детдом отнесешь! Мои ребята тебя туда проводят. Поняла?

Дождавшись покорного кивка, я развернулся и вышел из кабинета. Едва не сбив отпрянувшего от второй тамбурной двери капитана Захарченко.

С укоризненным осуждением посмотрев на него и даже покачав головой, я отдал писанину секретного агента Сульдиной не ему, а стоявшему рядом, оперу Гриненко.

— Всё слышал? — вопросительно посмотрел я на него. Опер кивнул, — Составь на нее протокол по мелкому хулиганству и в камеру определи до утра. А то не дай бог, приедет кто из проверяющих ночью, да ещё нагонит ее на волю за безосновательное содержание. И хер тогда вы что завтра у нее найдете!

Попрощавшись с коллегами, я вышел в коридор. Чувствовалась не только усталость, но и нарастающая головная боль. Хотелось одного — побыстрее добраться до дома и заглотить пару колёс танькиного элениума. И таблетку цитрамона на дессерт.

Благополучно доколесив до дома и подъехав к своему подъезду, я понял, что зря рассчитывал на фармакологический покой. У парадной, зябко кутаясь в пальтишко и с портфелькой в руке, подпрыгивая, туда-сюда вышагивала Эльвира Юрьевна. Либо она сильно подмерзла ожидаючи, либо точно так же сильно хочет писать. Н-да…