Глава 15

Нервным и беременным читать не рекомендуется!

Когда я проснулся второй раз за сегодня, на часах была четверть третьего. Дня. Татьянины таблетки подарили мне почти четыре часа спокойного беспробудного сна. Я был бодр и все еще сыт. Услышав доносящийся через плотно прикрытую дверь едва различимый звук телевизора, я инстинктивно напрягся. Неужели Зуева с Липатниковой стерегут меня, чтобы прояснить наши отношения до самого донышка? Тогда беда, тогда абсурд и поножовщина. Моральная, как минимум.

Осторожно приоткрыв дверь, заглянул в щелку. Кроме Левенштейн и бубнящего из ящика Сенкевича, в комнате никого не было. Натянув спортивный костюм, я осторожно выбрался из своей берлоги.

— Выспался? — приоткрыла глаза дремавшая в кресле тетка, когда я попытался незамеченным прошмыгнуть мимо нее.

— Выспался, — пришлось остановиться, — Ушли? — невольно вырвалось у меня.

— Ушли, — сочувственно посмотрела в мою сторону Пана, — Давай-ка чаю выпьем! — Левенштейн приподнялась из кресла.

Когда я после посещения туалета и взбодренный умыванием, зашел на кухню, меня ожидал мой «сиротский» бокал, парящий крепко заваренным чаем. Пана сидела за столом и довольно щурясь, уже наслаждалась напитком. Присел и я в свой привычный угол. И тоже с удовольствием отхлебнул.

— Ты, Сережа, оказывается у нас беспримерной смелости юноша! — не сильно скрывая насмешки, восхищенно произнесла профессорша, — Я даже боюсь представить, что было бы, если твои девушки не на меня бы наткнулись, а сразу с тобой встретились! — она неодобрительно покачала головой и добавила, — Ты бы, Сережа, их на одно время к себе не приглашал, ты их впредь поврозь в гости зови!

— Не звал я никого сюда! — кидая куски рафинада в бокал, хмуро ответствовал я тетке, — Сказал только, что опять по башке прилетело и, что отлежаться за выходные хочу. А они, вместо того, чтобы отстать на пару дней, припёрлись вон! — кивнул я на банки с оставшимся провиантом.

— Они, Сережа, не припёрлись, как ты изволил выразиться, они тебя проведать пришли! — неодобрительно поправила Пана, — Проведать и покормить! Заботятся они о тебе! И, девушки они, Сережа, обе хорошие, жалко мне их, — тетка вздохнула.

Меня бы кто пожалел! Сразу же пришло в голову. Сначала судьба-злодейка, не спросив, наделила наследством в лице Татьяны. А потом еще и Лида после свадьбы меня пьяного к себе домой уволокла. Где, будучи в состоянии невменяемости, я, сначала перепутал постели и залез к ней под одеяло. А потом и на неё. Понятно же, что виной всему цепь обстоятельств. Но клеймо полигамного затейника теперь придется носить не кому-то, а мне. Где справедливость?

— Кто ж спорит, конечно они хорошие! — согласился я с объективной оценкой своих подруг, — Только вот своей заботой они меня, как флажками обкладывают! Вы бы, Пана Борисовна меня бы лучше пожалели! В данных обстоятельствах, это я жертва!

— Кобель ты, Сережа, а не жертва! — вздохнула тетка, — Редкостный ты кобель!

Детально объяснить тонкости знакомства с Лидой и Татьяной я не мог, поэтому пришлось смириться с обидным тёткиным суждением о себе.

— Тогда уж я жертвенный кобель, Пана Борисовна! — попытался смягчить я профессорскую формулировку, — Они ко мне с доброй душой, так ведь и я их тоже обижать не хочу! — попытался я объяснить гуманизмом и человеколюбием свою позицию, — Жалко мне их!

— Вот и не обижай! — вдруг неожиданно легко согласилась Левенштейн, — Уж, если собрал вокруг себя хоровод из баб, то изволь теперь изворачиваться! Это твое счастье, что Эльвиры вместе с ними не оказалось. Ее темперамента на всех хватило бы!

Я представил Эльвиру Юрьевну в компании прежних двух соискательниц и мне захотелось проглотить еще две таблетки элениума. Левенштейн, видно, заметила тень ужаса на моем лице и удовлетворенно кивнула.

Чтобы как-то отринуться от неприятной мне темы, я, отодвинув бокал, поднялся и подошел к плите. Открыв духовку, и поднатужившись, вынул из нее сверкающего идола. Сделав два шага назад, осторожно поставил его на стол.

— Каков?! — с гордостью не только за Ильича, но и за свой гениальный замысел, самодовольно спросил я тётку, — Надо бы взвесить основоположника, но думаю, что в нём под сорок кило будет!

С таким ужасом на Владимира Ильича Ленина преподаватель истории КПСС и доктор наук Левенштейн смотрела впервые в жизни. Святотатство на стадии замысла, да, оно было мерзким и ужасным. И с трудом помещалось в её голове. Но, все же оно было эфемерным и его нельзя было увидеть воочию. Теперь же, его можно было не только видеть, но и трогать. Грех превращения святого идеала в презренного золотого тельца свершился! Пана потянулась за «Беломором», напрочь забыв про моих баб.

— Он, что, весь золотой? — хрипло спросила профессорша, трясущимися руками сломав вторую папиросину, — Весь целиком из золота?

— Весь золотой! — гордо подтвердил я, — Даже не сомневайтесь! Можете не стыдиться ни за форму, ни за содержание. Чистейшее золото!

— Как мы его допрем, Сергей? — оторвав взгляд от идола, повернулась ко мне Пана, — Я же его не подниму! И Лёва не поднимет!

— Я подниму, — успокоил я тётку, — С вами поеду. Провожу вас до Шереметьево, вы не волнуйтесь! Сдадим Ильича в багаж, а там пусть его грузчики ворочают. Документы на бронзовый бюст у нас в порядке и справка из Управления культуры имеется. Что не является он исторической ценностью.

— А, если проверять начнут? — поёжилась старая интеллигентная женщина, на старости лет ввязавшаяся в незаконный оборот драгметаллов и контрабанду.

— Не начнут! Надо только, чтобы ваш соратник по партии дал вам в сопровождение своего помощника и свой персональный «ЗиЛ», — вразумлял я подавленную Пану, — Уважительная причина для этого у вас есть. Всем известно, как погранцы и таможня мотают нервы отъезжающим на ПМЖ. Скажете своему другу, что брат такой нервотрепки не выдержит. Даст он и машину, и помощника, для него это ерунда! А таможня тогда и близко к вам не подойдет.

— Ты думаешь? — потерянно спросила тётка, — Ты уверен?

— Уверен! Не подойдут! Даже, если точно знать будут, что он золотой! — я неуважительно похлопал Ильича по лысине, — Думаете, мало золота из страны партийные начальники вывозят на свои интернациональные нужды? — усмехнулся я. — И таможенники, и погранцы сразу хвосты подожмут. Как только «ЗиЛ» на площадку перед терминалом подъедет. И потом трижды перекрестятся, когда «членовоз» вашего соратника аэропорт покинет. Вам, главное, в самолет с ним попасть, — кивнул я на статуй, — А там уже территория Израиля.

— Нам надо будет еще деньги поменять. Там очень мало меняют, но хоть что-то, — грустно озаботилась Пана Борисовна. — В понедельник с Лёвой пойдем в сберкассу, книжки закроем.

— Книжки закройте, а денег вам хватит, — успокоил я её, — И на первое время хватит, и на второе. Есть у меня накопления.

— Откуда у тебя эти накопления, Сергей? — сощурила на меня строгий коммунистический взгляд преподаватель исторического материализма, — И вот это тоже откуда? — она ткнула пальцем в гения всех времён и народов.

— Всё это, — я повторил жест обличительницы, — Всё это, включая валютные накопления, я забрал у членов вашей КПСС. Которые грабили трудящихся и били меня железом по голове. Били, чтобы не мешал им грабить. У одних коммунистов забрал, а другим не отдал. А не отдал, потому что не верю я им. Я вам отдам, вам я верю. Пусть лучше Лев Борисыч выживет, чем всё это в Африку восставшим неграм отправят! Но, думаю, что скорее всего, опять украдут, — я приблизился к Левенштейн и совсем недобрым взглядом уперся в её зрачки, — Или вы против спасения брата?

Пана отшатнулась от меня и по ее щекам потекли слезы. Глаз она не отвела.

— Жестокий ты, Сергей! — прошептала она, — Нельзя так! — её голос звучал уже жалобно. Непривычно жалобно.

Больше всего мне сейчас хотелось обнять эту замечательную тётку. Обнять и погладить по голове. А потом долго говорить ей какие-нибудь добрые слова. Объясняя, что, зачем и почему. Но я точно знал, что делать этого никак нельзя. Надо, чтобы в этот момент в ней что-то сломалось и она раз и навсегда расставила в своем сознании приоритеты. А, чтобы обняться, у нас еще найдется минутка. Ну, это только, если нас с ней не повяжут в Шереметьево.

— Так ведь я милиционер, Пана Борисовна! — криво улыбнулся я, — Мне родина за то зарплату платит. За эту самую жестокость.

Пана встала со стула и подошла ко мне. Взяв за плечи, развернула к окну и принялась что-то высматривать на моём лице и в глазах.

— Ты кто, Серёжа? — с усталым изумлением вглядывалась она в лицо пацана, за которым скрывалась личина и сознание прожженого циничного мента из двадцать первого века. Ненамного уступающего ей в возрасте.

— Кобель я, Пана Борисовна! — самокритично вывернулся я из-под нехорошего вопроса, — Но кобель, таки прошу учесть, жертвенный! И да, вы как в квартиру-то попали, вы же мне сами сказали, что ключи посеяли? — перевел я стрелки на не менее волнующую меня тему.

— Лёвин комплект ключей взяла, — встрепенулась от своих мыслей тетка, — Сонечкины-то ключи у тебя! И еще одни у Лёвы были, вот они и пригодились. Я дверь как раз открывала, когда Танечка из лифта вышла. Она мне и объяснила, что покушать тебе принесла. А не успели мы с ней на кухню пройти, как тут и Лида объявилась, — Левенштейн с улыбкой задумалась.

— Знаешь, Сергей, они сначала очень рассердились и хотели тебя разбудить! Скандал тебе хотели устроить. Но я их не пустила. Рассказала про тебя, как тебя чуть не убили. И про Сонечку рассказала. И, что ребеночек у вас с ней должен был быть. — Пана вытянула из пачки папиросу, но отложила ее в сторону, — Хорошие они девки, Сергей, ты не обижай их! Жалеют они тебя и любят. Сидели вот за этим столом и плакали, — профессорша укоризненно разглядывала меня, как, может быть, и полезную, но очень уж горькую таблетку.

— Не надо было вам их в квартиру пускать, вот и все! И плакать бы тогда никому не пришлось, — хмуро разглядывая всё еще стоящую на столе рыжую болванку, выдал я свое понимание происходящего. — И про Соньку не обязательно им было знать. Это только моё! Наше, то есть, — быстро поправился я под взглядом Паны.

Спорить она не стала. Несколько минут мы просидели молча. Потом Левенштейн начала собираться. Я прошел в зал и достал из серванта отобранную у Мелентьева связку ключей. Вернувшись к Пане, протянул их ей.

— Откуда? — глаза тетки расширились.

— На то я и милиция, чтобы находить потери, — довольно ухмыльнулся я, — Граждане теряют, а мы находим и возвращаем! — сняв с вешалки пальто, я помог ей одеться.

Проводив хозяйку и заперев за ней дверь, пошел дорабатывать Ленина. Постелив на стол старый китель и завалив на него бюст, я нанес на проплешины лак. Дождавшись, когда он немного схватится, начал втирать бронзовый порошок. Для основания получилось вполне сносно. Теперь Ильич был полностью готов к зарубежному турне.

Из коридора просвиристел звонок. Я вздрогнул. Наверное, кто-то из подруг возвернулся с новой порцией забот. Лишь бы не парой. Подхватив планетарного террориста, я вернул его в крематорий и только потом пошел к двери.

Не полагаясь на шутницу судьбу, посмотрел в глазок. И душа воспарила. Гостей было двое, но женщинами они не были. Наоборот, оба они были мужчинами и мужчинами, хорошо мне знакомыми. Я повернул барашек замка и открыл дверь. Гусаров и Гриненко протиснулись в дверной проем.

Эти гости приперлись не для того, чтобы проведать пораненного сослуживца. Они пришли, чтобы припахать меня к решению собственных служебных проблем. Какое-то время я еще ждал, что кто-то из двоих достанет из кармана яблоко или хотя бы облепленную табачными крошками конфету. Тщетно!

— Помощь твоя нужна, Серёга! — доверительно сообщил мне Стас. — Ты не беспокойся, тебе делать вообще ничего не придется, ты просто поприсутствуй и всё!

Со слов оперов я понял, что они сегодня с раннего утра отрабатывали конкуренток тётки Вирясова-Сивого. Тех самых, которые вместе с ней решают на отдельно взятом железнодорожном перроне продовольственную программу советского государства. Торгуя самостоятельно произведенными пирожками. С мясом, с капустой, картошкой и так далее.

Исходя из полученной ими информации, Таисья специализировалась исключительно на пирожках с мясом. На бюджетный вегетарианский ассортимент она не разменивалась. Да, товарки по бизнесу признавали как щедрое наполнение начинкой, так и в целом достойное качество ее продукции. Но они категорически были несогласны с ее ценовой политикой. С их слов, Сульдина бессовестно демпинговала. Вынуждая соседок по бизнесу уходить в картофельно-капустный сегмент. А сама она тем временем подмяла под себя все объемы выпечки с мясной начинкой.

— Эти торгашки утверждают, что она безобразно тырит мясо с пищеблока роддома, где работает. Потому что, по их словам, если покупать мясо за деньги, то при её ценах, торговля может быть только в убыток. — Стас увлеченно добивал печеночные котлеты, которые я планировал доесть вечером.

— А я-то вам зачем понадобился? — задал я единственный и резонный вопрос.

— Сдали они Сульдину! Она сегодня в шесть вечера с работы возвращаться будет. Эти торговки утверждают, что Таисья со столовой мясо ворованное понесет. Много понесёт. Чтобы завтра весь день торговать, — встрял в разговор Гусаров, — У нее не только пассажиры пирожки покупают, к ней постоянные покупатели из города наведываются.

— Мы её хотим принять, когда она с ворованным мясом с кухни выйдет. На том и колоть будем. Задрало руководство нас уже за бандитские ценности! — вздохнул Стас, — Тютюнник объявил, что, если до среды результата не дадим, то он нас на заслушивание в УВД вместе с собой вытащит!

Теперь мне стал понятен энтузиазм оперов. Готовых пожертвовать и без того редкими выходными ради борьбы с пирожковой мафией. Да еще процветающей не на их территории, а в юрисдикции линейного отдела железной дороги.

— Опять не понял, я-то тут каким боком? — почти возмутился я, понимая, что меня хотят обеспечить почетным, но бесплатным трудом.

— Серега! Друг! — Гриненко отложил в сторону надкусанную котлету и даже вытер губы татьяниным полотенцем, — Вот жопой чувствую, если ты поприсутствуешь, то все у нас получится! И эта сука Сульдина все нам расскажет про нычки Сивого!

Сидящий рядом с ним Боря Гусаров молча приложил руку к груди, показывая, как он солидарен с просьбой своего боевого товарища.

— Ребята, а вы не охерели?! — тихо, но совершенно справедливо возмутился я, — Я не по вашему департаменту числюсь. Я следователь! Это раз! Но и хрен бы с ним, помочь я вам всегда готов. Да только вы же знаете, что я права не имею теперь в это дело соваться! По закону не имею! На мне и без того грехов перед прокуратурой, как блох на собаке!

Я уставился на оперов, ожидая, что, осознав абсурдность своей просьбы, они смутятся и отвалят с извинениями. Но не тут-то было. Опера были операми и ради раскрытия преступления они были готовы на любую бестактность и беззаконие.

— Да ладно, Серег! — заговорщицки подмигнул мне Стас, — Дело же в производстве у Эльвиры Юрьевны! — и зачем-то снова подмигнул.

Какое-то время я матерился, стараясь не не сильно трясти головой. Потом завод кончился, а Гриненко и Гусаров по-прежнему сидели на кухне. Сидели молча, но всем своим видом отказываясь уходить и изображая сирот. Я встал и пошел собираться.

Халявное мясо Таисьи Сульдиной

Опера уже минут сорок морозили сопли у служебного выхода пищеблока роддома № 2. А я, в отличие от них, сидел в теплом салоне машины и контролировал выход из родильного отделения. На всякий случай. Я сам придумал себе это бессмысленное, но зато теплое занятие. Просто, чтобы не мерзнуть вместе с двумя оглоедами. Пока Сульдина не затарится на кухне стыренным мясом, она нам без интереса. И мы ей, справедливости ради стоит отметить, тоже до фонаря.

В очередной раз дверь родильного цеха отворилась и вместо незнакомого медперсонала показалась очень даже знакомая Таисья Тихоновна. Планы оперов рушились напрочь. Сульдина должна была выйти из пищеблока, но никак не отсюда. Значит, сегодня не её воровской день. Смущало лишь одно — в её руках помимо нормальной женской сумки, была еще и объемная дермантиновая. И она не была пустой, судя объему и по тому, как скособочившись, ее держала ненавистная нам санитарка. Может быть она сходила на кухню, затарилась там мясом и внутренними коридорами вернулась назад? Зачем? Любит риск?

Просигналив дважды, как и договаривались, я вышел из машины, и двинулся наперерез Сульдиной. Та, увидев меня, моментально сориентировалась и бросив поклажу, кинулась бечь вдоль здания прочь от меня. Прямо через заросли не по-летнему жестких, как колючая проволока, кустов. Мимо пронесся Борис. Уйти от такого спринтера у Таисьи шансов не было, поэтому я развернулся и пошел к добыче. Сумку уже потрошил азартный Гриненко.

— Что это? — тыкал он пальцем в лилово-темнокрасные лепешки, — Ливер что ли?

— Плацента это, товарищ старший лейтенант! Послед, — Это то самое, что вслед за ребенком выходит, — уже догадываясь, на чем демпингует в своем бизнесе тетка Сивого, пояснил я.

В прошлой жизни мне пришлось однажды принимать роды прямо на месте происшествия. И поэтому я понял, что пищеблок роддома Сульдина не обкрадывала. Не было ей в том никакой нужды. У нее был другой источник бесплатного и вполне качественного мяса.