Глава 14

Расставшись с Эльвирой на ноте ее, не столько женской, сколько прокурорской задумчивости, я продолжил свой путь в сторону элитного дачного массива «Мичуринец». Так как сезон сейчас не совсем подходящий, то въездные ворота вполне ожидаемо оказались закрытыми. Собак было не видно, но их лай выдавал их присутствие и вселял тревогу за сохранность джинсовых штанин. Вариантов, хоть как-то привлечь к себе внимание охраны было совсем немного и я, не особо стесняясь, принялся с короткими перерывами давить на сигнал.

Пожилой мужик, облаченный в милицейский бушлат со споротыми погонами и шевроном, появился минут через пять. Приоткрыв сетчатую воротину, он вышел за пределы оберегаемых владений и приблизился к машине. Очень надеясь, что в его присутствии собачки меня рвать не станут, я выбрался из салона наружу.

— Что хотели, молодой человек? — окинув сначала меня, а потом и автомобиль внимательным взглядом, спросил блюститель дачных угодий.

— Здравствуйте, уважаемый! — дружелюбно улыбнулся я, — Вот, приехал свой участок проведать, все ли в порядке. Хочу на следующие выходные гостей в баню пригласить!

Мужик с еще большим вниманием и, чего уж там, недоверием, оглядел меня.

— Что-то не видел я вас тут прежде, — почесал он гладко выбритый подбородок, — Дача-то ваша или родителей? Номер участка какой у вас?

Такой серьезный подход к сбережению в том числе и моей недвижимости, меня порадовал.

— Моя дача, совсем недавно её купил, — солидно и с достоинством поведал я вратарю, — У Петра Захаровича Герасина приобрел. А номер участка сто тридцать шестой. По Яблоневой.

Смотритель хоть и кивал понятливо, но доверия на его протокольном лице так и не прибавилось. И ворота открывать он тоже не кинулся. Поняв суть непонимания со стороны служивого, я полез в карман за членской книжкой дачного кооператива. Заодно достал и своё служебное удостоверение, справедливо посчитав, что это тот самый случай, когда конкретно этим самым маслом, здешней каше не навредить.

— Вон оно, как! — крякнул сторож, — Интересные пошли времена, если лейтенанты у полковников начали дачи выкупать! — еще пристрастнее осмотрел меня бдительный товарищ, возвращая документы, — Что ж, проезжайте! — и пошел открывать ворота.

До этого, здесь я был только раз. Однако дорогу к своей улице запомнил.

Замки я не менял, посчитав, что Петр Захарович по-босяцки обворовывать меня не решиться. Судя по тому, что в ответ на щелчок выключателя плафон в коридоре засветился, электричество на зиму в этом массиве не отключают. Оно и понятно! Контингент здесь такой квартирует, что оставить здешних дачников без света, пусть даже зимой, председателю кооператива будет себе дороже.

Прошелся по просторной кухне и по комнатам первого этажа. И убедился, что все в полном порядке. Мебель, жмот Герасин почти всю вывез, а вот телефон, из-за которого со мной приключился приступ гнева, забрать поостерегся. Подойдя к подоконнику, на котором сиротливо стоял простенький аппарат, я поднял трубку. Она исправно гудела в ухо. Меня это порадовало и дом с этой секунды уже не казался таким безнадежно пустым, и стылым. Ну да ладно, это всё лирика и пора было заняться делом. Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Не задерживаясь там, полез по стационарно установленной лестнице на чердак. Туда, где Ильич так любил скрываться от Надежды Константиновны.

Упырь меня не подвел, как оставил я его закопанным в углу под слоем керамзита, так там же и нашел. Распаковывать двойной солдатский сидор я не стал. Хорошо знакомая тяжесть изделия и даже через многослойную упаковку выпирающий лысый разум злого гения, сомнений не оставлял — Ленин по-прежнему с нами!

Стараясь на пару с вождем не сверзиться кубарем по лестницам, я, кряхтя, спустился сначала на второй этаж, а потом, так же, не торопясь, со второго на первый. Домушка, доставшаяся в качестве репарации от начальника Ленинского РОВД, мне всё больше нравилась. Эта, явно излишняя для меня, не аграрного человека недвижимость, сейчас не казалась мне таким уж досадным обременением. И тяжкой платой за амбиции, и за желание отомстить. Пятнадцать соток пазьма, с подросшими поперёд дома ёлками, колхозно-плантаторскими просторами меня не угнетали. А добротный мансардный дом из благородного облицовочного кирпича своим купеческим достоинством и вовсе внушал уважение. Ничего вызывающе излишнего в данной собственности не наблюдалось. И в то же время, всё то, что нужно, здесь присутствовало. Включая просторную баню с раздельными раздевалкой, парной и помывочной. А еще гараж и хозпостройка. Сараем которую, язык назвать никак не поворачивался. И летний сортир на задах вместе с душевой под одной крышей, тоже присутствовали. Несмотря на наличие всех удобств в доме. И все это было выполнено одним цветом и из одного камня. Похоже, что генетически, советский милицейский подполковник Герасин, произошел от кулаческих праотцов. Слишком уж добротно здесь всё было обустроено.

Поместив могильщика Российской империи на пол у заднего сиденья, я закрыл дом и ворота. За пределы кооператива меня выпустили уже без лишних формальностей. До дома добрался без приключений, а добравшись, в очередной раз порадовался наличию лифта. Полтора пуда даже от машины до подъезда нести было затруднительно.

Зайдя домой и разоблачившись, сразу, в обнимку с основоположником двинулся на кухню. Включил духовку и пошел переодеваться в старое ментовское шматьё. Хорошо хоть, что на обмундирование родина не скупится. Пока грелась духовка, намешал бронзового порошка с лаком. Выставив революционного авантюриста на противень и заранее смирившись с утратой оного, начал наносить бронзовую «сметану» на плешь величайшего из великих. Главным было не допустить потёков. Я очень старался. Потому что, уж больно строгие критики-экзаменаторы предполагались мною в самом ближайшем будущем. И мне нужна была от них только отличная оценка. Поскольку, даже при четырёх баллах от линейных ментов и таможни, расстрельная статья, которая в УК РСФСР была указана за номером восемьдесят восемь, превращалась для меня в убийственную реальность.

Очень критично осмотрев и без того несимпатичного мне людоеда, своим малярным творчеством я остался удовлетворенным. Из отрытой духовки пахнуло жаром. Взяв перекосившийся от тяжести противень через полотенце, и чувствуя себя старой злобной женщиной из русской народной сказки, я отправил недоброго молодца в зев раскаленной печи. И сразу же понял, что поспешил. Чтобы насмешенных людей из числа соседей было как можно меньше, кинулся открывать окно. А распахнув его настежь, побежал открывать балкон, чтобы добиться сквозняка. Дым, поваливший из духовки, был и едким, и непроглядным. Хорошо еще, что на улице уже было достаточно темно и при погашенном на кухне освещении, эффект дыммашины был смазан до терпимого.

Уже через несколько минут духовка перестала источать дымовуху. По прошлому опыту покраски серебрянкой двигателей, я еще минут сорок не выключал духовку и терзал огнем Владимира Ильича. Все-же лак на работающем движке выгорал быстрее. Оставив открытыми кухонное окно и балкон, я ушел греться в спальню. Приняв душ, я, чтобы не околеть от холода, плотно закрыл дверь в единственную теплую комнату. Спать я лег с чувством глубочайшего удовлетворения. Всё, что я должен был сделать в плане подготовки к отъезду Лишневских, мной было выполнено. К очередному заграничному турне, драгоценный Ильич был готов.

Когда под самое утро у меня заплескало в ушах и я поднялся для похода в туалет, то едва ступив за дверь, оказался на полюсе вечной мерзлоты. По квартире гулял уличный сквозняк. Но был и плюс в донельзя простывшей квартире. Вчерашним дымом теперь не пахло. Сверкая голыми пятками, я сначала метнулся к балконной двери, а потом к кухонному окну. Закупорил их на все шпингалеты и только после этого посетил секретное помещение. Выйдя из туалета, я пошел добирать недоспанное. Согревала мысль, что впереди у меня было два дня выходных.

В очередной раз я проснулся, когда за окном уже было светло. Часы показывали десять с минутами. Хотелось пить и я, памятуя о ледяных полах, достал из-под кровати тапки. Откупорившись из теплой спальни и выйдя в коридор, ощутил, что квартира почти прогрелась. Шагнув в сторону кухни, я услышал из-за ее закрытой двери голоса. Сначала напрягся, потом отмер. Голоса были женскими. Вслушавшись в них, встревожился и опять застыл. Кроме голоса Левенштейн, я услышал Зуеву и, кажется, Татьяну. Ту самую, которая Липатникова и которая судья. Стало до коликов в животе понятно, что это утро для меня добрым не будет. Обнадеживало лишь то, что ни визгов, ни криков, ни плача оттуда не доносилось. Слов было не разобрать, но все трое, вроде бы разговаривали без мата и ругани.

Возвращаться за штанами я не стал. Во-первых, Левенштейн меня в неглиже уже наблюдала. Во-вторых, и Татьяна, и Лида меня видели и менее одетым. И в-третьих, никого из всех троих я не приглашал. Паны, впрочем, это не касается, она здесь хозяйка. Все эти три довода и не заспанный за ночь вчерашний нервно-суетливый день, подстегнули мою расшатанную психику. И я, дернув на себя ручку кухонной двери, шагнул в проём, как в полымя.

Прежде, чем принять участие в дискуссии, взял с плиты чайник и убедившись, что он не с кипятком, наклонил его в свой рот. Пока пил, скосил глаза за холодильник. На табуретке, которая там стояла, вполне могла находиться и Эльвира Юрьевна Клюйко. Или Нюрка Злочевская. То есть, кто угодно, из числа способных, злоупотребив своим служебным положением, отыскать моё лежбище.

— Сергей, ну ей богу! Ну ты штаны хотя бы надел! — неодобрительно покачала головой Пана Борисовна. — Ладно я, но Лида и Таня! Нехорошо, Сергей! — было заметно, что тетка совершенно искренне не одобряет мой слишком домашний костюм.

Даже через пелену своего раздражения я отметил крайне удивившее меня обстоятельство. Зуева и Липатникова смотрели на меня без вполне объяснимой для этой ситуации бабьей злобы. У обеих были глаза, наполненные состраданием. Как у добрых тёток со швейной фабрики, посетивших подшефный детский дом. Интересно, чего же такого им наговорила Пана? Если они вместо того, чтобы в едином порыве рвать друг другу космы, а мне выцарапывать глаза, смотрят на меня томно, как две недоенные коровы?!

— Лидочка и Танечка тебе покушать принесли, а ты перед ними без штанов! — опять взялась поучать меня Пана, — Нехорошо, Сергей! Сходи, оденься!

Ну уж дудки! Если поведусь и оденусь, тогда не избежать длительных посиделок с разговорами по душам. И с разбирательством, кто кому и кем приходится. А это мне ни к чему. Иногда длящаяся неопределенность сохраняет женщинам нервы и, соответственно, душевное здоровье. Поэтому, исходя исключительно из гуманизма по отношению к Зуевой и Липатниковой, я, подтянув ногой из-за холодильника стул, расположился за столом.

— Давайте свою еду! — согласился я, — Что там у вас?

Девки и тут не сплоховали. В том смысле, что, выпав из анабиоза, не впали в агрессию. Каждая из своей котомки начали доставать завернутые в полотенца банки и судки. Делали они это с позитивной целеустремленностью.

На завтрак мне были ниспосланы танины отбивные с еще теплым пюре и творожная запеканка. А еще был лидин борщ в банке и печеночные котлеты. Но без улыбки судьба не обошлась, гарниром к печеночным котлетам было всё то же пюре.

Теперь самым главным было всё это съесть. Если я что-то оставлю несъеденным, то тем самым сильно обижу ту, которая это приготовила и принесла сюда. И встретила здесь, мягко говоря, не только меня. Ни Зуева, ни Липатникова в качестве оскорбленных фурий мне не нужны. Я с мольбой посмотрел на ту, которая здесь по-любому была за меня. Пана с осуждающим укором покачала в ответ головой.

— Таня, Лида, — оглядела она с легкой стеснительной улыбкой моих правоохранительных подруг, — Можно я к Сереже присоединюсь? Позавтракать не успела, а от ваших разносолов такой аромат!

Барышни еще больше засуетились, раскладывая и разливая еду на двоих по тарелкам. Которые доставали с полок шкафа, умудряясь при этом не сталкиваться. Друг на друга они не смотрели, но столовые приборы и предметы посуды передавали друг другу вполне спокойно.

Пока мы с Паной насыщались, Зуева и Татьяна стояли. Одна у окна, вторая у плиты. В духовке которой я вчера оставил остывать Владимира Ильича.

Я ел сосредоточенно и молча, а Пана нахваливала кулинарное творчество внезапно припёршихся девиц.

— Чай или кофе? — непонятно к кому обратилась Зуева.

Левенштейн, дождавшись, когда я попрошу чай, изъявила желание выпить кофе. Старательная активность претенденток на лейтенантскую душу и тело опять уравновесилась. Девки засуетились каждая над своей чашкой. Судья готовила чай, а начальница кофе. А мы с Паной заговорщицки переглянулись. Я был признателен этой женщине. В первую очередь за участие в поедании того, что нанесли девки. Пана мужественно подчищала со своих тарелок всё, что они ей щедро наложили. И я почти наверняка знал, что завтрака она сегодня не пропустила. Потому что Лев Борисович в одиночестве давно уже не завтракал.

Молча прихлебывая кипяток, я поочередно рассматривал Татьяну и Лиду. И, если Лида отвернулась и смотрела в окно, то Таня взгляда не отводила и пыталась что-то высмотреть в моих глазах.

Подходил момент, когда надо было, придерживаясь прежде принятой тактики, говорить «Спасибо!» и удаляться. Либо продолжать спать в спальню, либо на длительные водные процедуры в ванную. Ни в коем случае, нельзя им давать возможность начать прояснять ситуацию до полной определенности. В этом случае через полчаса-час, из квартиры в слезах выйдет очень обозленная на меня женщина. А это вам не полковник Мелентьев, это покруче будет.

— Благодарю за завтрак! — я строгим взглядом, чтобы не расслаблялись, оглядел Лидию и Татьяну, — Чертовски болит голова! — повернулся я травмированным затылком сначала к одной, потом к другой. — Прошу извинить, но я должен пойти прилечь!

Я сделал шаг к коридору, но Лида преградила мне путь.

— Подожди! Я тебе обезболивающее принесла! — с этими словами она метнулась в коридор к вешалке.

— И я тебе лекарства принесла! — очнулась Татьяна, — И элениум, чтобы лучше спалось. Только не больше двух таблеток за раз! — и тоже сквозанула вслед за Зуевой.

Я забеспокоился. Пана Борисовна тоже. Однако напрасно, в кухню уже бодрым шагом вернулась Лида и протянула мне несколько бумажных пластинок с таблетками.

— Тут анальгин, цитрамон и никотинка, — пояснила она, — Там на бумажке написано, чего и по сколько пить.

— Вот! — сунула мне в руку прозрачный пакетик с лекарствами влетевшая на кухню Липатникова, — Элениума не больше двух! — повторила она.

Демонстративно пресекая все возможные поползновения на душевные раскопки, я достал из пластинки две мелких желтых таблетки элениума и забросил в рот, запив их из поданного Зуевой стакана. Потом поблагодарил обеих.

Хотел приложиться к щеке каждой, но подумал, что это может быть неправильно истолковано. Поэтому ограничился лишь жалобной гримасой и пожав плечами, старчески зашоркал тапками в сторону спальни.

Разворачиваясь, я успел заметить, что в глазах обеих подруг злоба отсутствовала. Были растерянность, непонимание происходящего и своей роли в нем. Но злости там, точно, не было. А вот глаза Паны излучали сквозь сытую осоловелость какое-то сомнение. Я бы не стал сейчас исключать, что она колеблется, чтобы не признать меня хотя бы косвенно причастным к богоизбранному народу. Н-да..