Бандиты двадцатых годов… Романтические, страшные, бесшабашные и беспощадные. Они явно жили по принципу пушкинского Пугачева: «Лучше раз в жизни горячей крови напиться, чем сто лет падалью питаться». Эта психологическая особенность роднит их с предводителями красных, белых, черных и зеленых «армий» времен Гражданской войны. В сущности, все 1920-е годы Гражданская война продолжалась, только линия фронта пролегла по-другому. По одну ее сторону остались верные адепты анархической уголовной вольницы, рыцари революционного грабежа, джентльмены удачи, предводительствуемые пусть и измельчавшими по сравнению с командирами и «батьками» времен Гражданской войны, но все еще достаточно яркими, не лишенными обаяния главарями. По другую — стражи порядка, защитники и строители социалистической законности, бескорыстные слуги нового аппарата принуждения. Конечно, наши симпатии на стороне последних. Отметим, правда, одно обстоятельство: именно их героическими трудами к 1930-м годам была выстроена жесткая репрессивная система, именуемая «сталинской».

Криминальные хроники тех времен похожи на сценарии приключенческих фильмов. Засады, перестрелки, побеги, погони составляют их бурную динамику. Потери были велики и примерно равны с обеих сторон. Современные оперативники, чья жизнь тоже не сахар, едва ли позавидуют агентам Угрозыска двадцатых годов. В кабинетах им не приходилось засиживаться. Чуть что — тревога, по автомобилям, на ходу проверяя оружие; через пять или десять минут его наверняка придется пустить в ход.

Вот одна — во многом типичная — история деятельности банды Лопухиных и борьбы, которую вели с ней сотрудники Угро.

6 декабря 1925 года ленинградским милиционерам удалось достичь крупного успеха: арестовать двух братьев Лопухиных, Бориса и Николая. Вместе с третьим братцем, Павлом, они составляли опасную банду, которая терроризировала магазины, кооперативы и кассы Ленинграда в течение полутора лет. Главарем банды стал старший брат — Борис. К моменту задержания ему было 26 лет. Прежний род его занятий был мирным: он работал конторским служащим в типографии имени Ивана Федорова на Звенигородской улице. Тут и зародилась в его бедовой голове идея обогащения через преступление. Время было подходящее. После гибели Леньки Пантелеева бандитизм, осененный его уголовно-поэтическим именем, переживал свой последний романтический подъем. Взгляды старшего брата на жизнь разделял 22-летний Николай, работавший слесарем на заводе — стало быть, принадлежавший к победившему пролетариату, гегемону революции. Объект для первого нападения далеко искать не стали. Борис долго и внимательно присматривался к кассе родимой типографии. И наконец решил: будем брать.

Летом 1924 года двое неизвестных в масках поздно вечером ворвались в помещение кассы. Сто́рожа связали (он, впрочем, и не думал сопротивляться), несгораемый шкаф вскрыли, добыли оттуда 4500 рублей — и были таковы. Освободившийся от пут сторож вызвал милицию, началось дознание, следствие — но по горячим следам выйти на преступников не удалось, а через положенный срок дело приостановили «в связи с неустановлением подозреваемых». Ленинградская милиция и без того сбивалась с ног в погоне за разномастными бандитами, и второсортное ограбление плохо охраняемой типографской кассы детально расследовать было просто некогда.

Братья были ободрены успехом и безнаказанностью дерзкого налета. Но добытые деньги скоро кончились: в нэповском Ленинграде было много способов быстро и приятно потратить крупную сумму. Роскошные меню ресторанов Донона и Федорова, рулетки и карточные столы Владимирского клуба, тайные притоны с дорогими проститутками — все это так контрастировало с нищенской жизнью родной Нарвской заставы, все это манило неостановимо. Надо было что-то предпринимать. Борис устроился кассиром не куда-нибудь, а в Северо-Западную областную контору Госбанка. Не успели к новому служащему привыкнуть в этой почтенной конторе, как обнаружилась растрата на сумму 1000 рублей. Подозрение пало на Бориса Лопухина, но он вовремя скрылся. С этого времени братья сосредоточились исключительно на вооруженных ограблениях.

В течение всего 1925 года ими совершена серия налетов на государственные магазины и кооперативы; не пренебрегали бандиты и нападениями на артельщиков банков и госучреждений (артельщиками в те времена называли инкассаторов). Не всегда и не все шло гладко: несколько раз братьев-разбойников пытались задержать бдительные милиционеры. Лопухины не задумываясь пускали в ход оружие. Так, отстреливаясь, они каждый раз скрывались от погони.

Но постепенно в деятельности банды начинают проступать своеобразные акценты. В ночь с 31 декабря 1924 года на 1 января 1925-го — в новогоднюю ночь, без четверти полночь, — трое неизвестных вошли в магазин «Вина Армении» в доме № 65 по Кронверкскому проспекту. Магазин был открыт по случаю праздника. Поздние посетители выхватили револьверы и, уложив приказчика и кассира на пол, забрали из кассы всю выручку, с полок — несколько бутылок вина, после чего скрылись, растворившись в звездной новогодней дымке. С этого эпизода начинается длинная серия ограблений ленинградских винных магазинов. Причем более всего не везло армянским винам. 7 января, в Рождество, точно таким же манером был ограблен магазин «Вина Армении» в доме № 31/20 по Матвеевской улице; добыча — 450 рублей, золотые часы с руки заведующего и, конечно же, бутылки. 15 января пострадали «Вина Армении» на проспекте Стачек, дом № 48, а 24 января — магазин той же фирмы на Лиговке, дом № 88. Насладившись армянскими винами, налетчики решили разнообразить меню. 31 января налету подвергся магазин «Вина Дагестана» в доме № 9/11 по 1-й улице Деревенской Бедноты (бывшей Большой Дворянской, позднее — Куйбышева).

Милиция спешила раскрыть эту своеобразную серию преступлений. В начале марта по подозрению в ограблении винных магазинов были задержаны известные в городе бандиты: Барин (Шалапанов), Яблочко (Рыбаков) и другие. Им стали усердно «шить» «винное» дело. Действительно, налеты на винные магазины временно прекратились. Но осень принесла милиции крупное разочарование: 11 ноября были снова ограблены «Вина Армении» на проспекте Стачек, дом № 59. Причем обстоятельства налета заставляли предполагать, что действуют тут те же мастера, что и в январской серии.

Через три недели после этого трое бандитов появились в магазине Госспирта на том же проспекте Стачек, дом № 31. Действуя по известному сценарию, они навели «пушки» на трепещущих совторгслужащих, уложили их на пол, связали, забрали из кассы 1200 рублей, прихватили несколько бутылок «Русской горькой», именуемой в народе «рыковка», и стремительно смылись. Но на сей раз далеко уйти им не удалось. Милиция напала на след — и уже через сутки Борис и Николай Лопухины были арестованы на «хазе». При них обнаружились почти все деньги, похищенные из кассы Госспирта. Третий брат, Павел, избежал ареста. Но куда он денется? — решили милиционеры.

При сопоставлении данных сотрудники Угро пришли к выводу: январские налеты — дело рук братьев-разбойников, а вовсе не Барина и Яблочка. Попутно выяснилось, что, работая по винным магазинам, Лопухины не пренебрегали и другими объектами. Им было вменено нападение 10 марта 1925 года на артельщика Ленинградского коммунального банка, в октябре — ограбление инкассатора кассы Соцстраха Московско-Нарвского района и налет на кооперативный магазин торгово-промышленного общества Октябрьской железной дороги. Во всех случаях подозреваемые угрожали оружием, а в нескольких случаях и применяли его. Словом, дело запахло керосином. По законам того времени эти обвинения тянули на «высшую меру социальной защиты» — расстрел.

Терять бандитам было нечего. И они решились на побег.

Надо сказать, что охрана заключенных, в особенности подследственных, была поставлена в Ленинграде не лучшим образом. Можно вспомнить, с какой легкостью бежали из-под ареста Ленька Пантелеев и его подельники. Но особенно удобным для побега был момент доставки заключенных из Дома заключения в Губсуд. За отсутствием транспорта арестантов чаще всего вели пешком по улице под охраной двух-трех красноармейцев, частенько — неопытных новобранцев. Так вот и братьев Лопухиных, Бориса и Николая, должны были доставить в здание Губернского суда на Фонтанку, дом № 16. Братьев конвоировали двое молодых бойцов. Шли неторопливо: заключенные — руки за спины, конвоиры — с винтовками наперевес. Прохожие оглядывались, но не удивлялись: подобное зрелище в нэповском Ленинграде отнюдь не было в диковинку.

На углу Гагаринской и улицы Пестеля (отсюда три минуты ходу до Губсуда) слонялись несколько молодых людей в кепках, руки в брюки. При появлении конвоя один из них напрягся, выплюнул на снег жеваную папиросу и опустил руку в карман широкого пальто. Остальные встрепенулись. Конвой поравнялся с тревожными юнцами. Тут первый из них выхватил из кармана наган и, почти не целясь, выстрелил в сторону старшего конвоира. Красноармеец рухнул как подкошенный на прикрытую желтым снегом брусчатку мостовой. Немногочисленные прохожие на секунду оцепенели, потом бросились кто куда. Послышались крики женщин. В суматохе Павел Лопухин (это был он) со своими подельниками без шума разоружил второго конвоира, двинув ему на прощание прикладом промеж лопаток, остановил подвернувшегося (а может быть, заранее готового) извозчика, впихнул в сани своих братьев — и через пару минут бандиты скрылись в снежном тумане.

Дерзкий побег поднял всю ленинградскую милицию на ноги. Все же это был уже не 1922 год, когда бандиты — всякие там Мишки Корявые и Леньки Пантелеевы — делали в городе что хотели. На всех «малинах» и «хазах» начались повальные облавы. Понятно было, что братья-разбойники постараются рассредоточиться, залягут на дно, чтобы, переждав «шухер», скрыться из города. Но сотрудники Угро на сей раз действовали точно и без промедления. Уже к вечеру того же дня организатор побега Павел Лопухин попался на одной из криминальных квартир. Сыщики быстро очертили круг знакомых Лопухиных, у которых могли скрываться другие два брата; установили засады. 7 февраля вечером в дверь одной такой квартиры, поблизости от Никольского собора, постучали условным стуком. Агенты открыли дверь… Но переминавшийся с ноги на ногу и затравленно озиравшийся Николай Лопухин успел заподозрить неладное. Выхватил револьвер, выстрелил несколько раз в темный дверной проем и бросился бежать. Один из агентов был тяжело ранен, второй не смог угнаться за бандитом. Но примчавшиеся на помощь товарищи поняли: далеко уйти беглец не мог. Начали методично прочесывать район. Николая Лопухина нашли в чулане старого деревянного флигеля на Екатерингофском проспекте, в соломе.

Оставалось разыскать главаря банды, Бориса. Уже 8 февраля в Угрозыск поступила агентурная информация: беглого бандита ждут сегодня вечером в одном известном воровском притоне. Притон скрывался под невинной вывеской «Чайная „Ямка“», что на Лермонтовском проспекте. Туда отправили двух переодетых агентов. И действительно: Борис появился к ночи. Но осторожный бандит почуял слежку и, едва зайдя и оглядевшись, бросился вон из чайной. Агенты — за ним. На улице бандит поднял стрельбу; в ответ агенты открыли огонь на поражение. Выстрел, другой, третий — мимо! Тем временем Борис выбежал на набережную канала Грибоедова, вскочил в пролетку и, приставив револьвер к затылку извозчика, велел гнать во весь опор. Не растерявшиеся агенты на другом извозчике погнались за ним — по Лермонтовскому, по Садовой… У Фонтанки, близ Александровского рынка, бандит соскочил, пытаясь раствориться в базарной толпе. Но счастье отвернулось от него: настигнутый милиционерами Борис Лопухин был взят живым.

Вскоре и суд состоялся. Организатор банды, спасая свою шкуру, безуспешно пытался симулировать сумасшествие. Приговор оказался таким, какого и ожидали: Борис и Николай Лопухины были приговорены к расстрелу, Павел получил 10 лет со строгой изоляцией. Ему повезло: конвоир, в которого он стрелял, выжил.

Вообще бандиты 1920-х годов не задумываясь пускали в ход оружие — как против милиционеров, так и против потерпевших или возможных свидетелей. Работа агентов Угрозыска была не менее опасной, чем служба на фронте. Охранникам и инкассаторам тоже доставалось, как говорится, по полной. Причем налетчиков не останавливала угроза собственной неминучей гибели. Нападали на такие серьезные объекты, как государственные банки и музеи. Хотя за покушение на социалистическую собственность советская Фемида карала беспощадно.

В начале 1924 года Петроградский губернский суд вынес суровый приговор рецидивисту Окишеву. В ночь на 4 ноября 1922 года он вместе с подельником проник в помещение Музея города, который тогда располагался в Аничковом дворце. Угрожая револьверами, бандиты загнали дрожащую администрацию в одну из комнат и там заперли. Но похитить деньги из кассы, равно как и музейные ценности, почему-то не сумели. Неудача их не смутила. Через месяц рецидивисты повторили налет — заставили сотрудника музея Клинберга указать место тайника, вскрыли его и похитили серебряные произведения декоративно-прикладного искусства общим весом 3 пуда (48 килограммов). Кроме этого циничного преступления им вменялись также налеты на квартиры. Но обвинение в бандитизме, сопровождающемся хищением социалистической собственности, определило судьбу Окишева: он получил «высшую меру».

Едва закончился процесс Окишева, как весть о новом дерзком ограблении государственного учреждения разнеслась по городу (уже переименованному в Ленинград). На сей раз банда из трех налетчиков ворвалась в помещение отделения Госбанка на Петроградской стороне. Угрожая оружием, связали охрану и посетителей, вынесли несколько баулов денег в купюрах и серебряной монете — и скрылись.

На поиски грабителей были брошены лучшие силы Угрозыска. И вскоре — а именно 17 марта — были получены сведения от секретных агентов: бандитская троица скрывается на «хазе» в доме № 22 по улице Жуковского. Туда тотчас же выехали сотрудники Угро с собакой, знаменитой милицейской ищейкой по кличке Треф. Дом на углу улиц Жуковского и Надеждинской (ныне улица Маяковского) оцепили. Час был поздний: около десяти вечера. Темно. И вот из сумрака подворотни появились две подозрительные мужские фигуры; прячась от света фонаря, они выглянули на улицу… И тут столкнулись нос к носу с агентами Угрозыска. Едва милиционер спросил неизвестных, кто они и из какой квартиры идут, как один из них вместо ответа выхватил револьвер и бросился бежать, стреляя на ходу. Одним из выстрелов был наповал убит шофер стоявшей неподалеку милицейской машины.

Бандиты бросились бежать в разные стороны. За одним из них погнался ответственный дежурный УРа Громов. Преследуемый отстреливался, и Громов тоже вынужден был применить оружие: выстрел, еще, еще. У дома № 26 по улице Жуковского беглец стремительно, как будто от сильного толчка в спину, рухнул в грязный сугроб. Когда милиционеры подоспели, преступник был еще жив; кровь лилась у него изо рта и просачивалась из-под драпового пальто. Карманы пальто сильно оттопыривались: в них сотрудники УРа обнаружили пачки денег в банковской упаковке; это были деньги, похищенные из Госбанка, насчитали их на 15 000 рублей золотом. В раненом опознали некоего Полонского, известного налетчика, по слухам — бывшего офицера. В больницу его доставить не успели: через несколько минут бандит испустил дух. (Колоритная деталь: когда в морге с трупа Полонского сняли окровавленные одежды, на его груди обнаружилась татуированная надпись: «Боже, я помню, что у меня мать!» Этот патетический вариант известного лозунга «Не забуду мать родную!» был скопирован сотрудниками научно-экспертной лаборатории УУРа, и копия выставлена в музее Гормилиции.)

Второй преступник пытался скрыться во мраке дворов; его, зарывшегося в сугроб, выследил доблестный Треф. Оказался он рецидивистом-«гастролером», взломщиком сейфов, известным в милиции как Герман, он же Рейнус.

В квартире № 2 того рокового дома провели обыск. Нашли два мешка серебра, дорожные корзины с облигациями госзайма. Оставалось только найти третьего подельника; следствие уже знало его фамилию — Куценко. Он был выслежен и задержан на следующий день на квартире знакомых в доме № 54 по Боровой улице. При задержании Куценко пытался отравиться цианидом, его успели схватить за руки. Стали обыскивать. 4000 рублей новыми советскими червонцами оказались запрятаны в сапоги.

Это драматическое дело, стоившее жизни двоим — преступнику и милиционеру, не обошлось без курьезного завершения. Труп скончавшегося бандита Полонского был доставлен в покойницкую Обуховской больницы, где хранился довольно долго, до исполнения всех формальностей, связанных с опознанием. В ночь на 27 марта сотрудники милиции, осматривавшие тело в последний раз перед погребением, вдруг заметили исчезновение золотых коронок, ранее сиявших уверенным блеском во рту покойного. Кто бы мог их похитить? Известное дело: сторож. И действительно, при обыске на дому у сторожа покойницкой Екимова обнаружились эти и другие приятные мелочи, снятые с усопших. Забавно, что в этом случае король воровского мира, отчаянный главарь лихой банды сделался жертвой какого-то там сторожа, грабителя мертвых.

Уж если на то пошло, то сами джентльмены удачи становились порой жертвами ужасных и смешных происшествий. Одним таким эпизодом мы бы хотели разнообразить этот очерк, дабы скрасить то мрачное настроение, которое, быть может, возникло у читателя под влиянием предшествующих историй.

Самой живой, оперативной газетой нэповского Петрограда была «Красная газета». Основанная Володарским еще в 1918 году, она представляла собой до некоторой степени альтернативу официозной «Ленинградской правде» и солидным центральным газетам. 8 марта 1924 года (этот день отнюдь не являлся тогда выходным и праздничным) корреспондент «Красной газеты» сообщал в разделе происшествий о том, как два дня назад вечером к гражданке Кудрявцевой, 52 лет, проживающей на самой окраине города, в доме № 78б по Пороховскому шоссе, явился ее родственник Анатолий Ушаков, 18 лет, со своим приятелем А. Журавлевым, 20 лет. Молодые люди попросили у бабушки молочка. Пока хозяйка наливала, Журавлев выхватил револьвер, дабы напугать старушку и потребовать у нее денег. На свою беду, именно в этот момент в комнату вошел квартирный жилец Кудрявцевой, некто Федор Павловский, 50 лет. Журавлев с перепугу выстрелил в Павловского и убил его наповал. Тем временем Кудрявцева бросилась вон из комнаты в спальню. Попыталась спрятаться в шкафу. Ошалевшие юнцы принялись палить по ненадежному убежищу. Раненая дама, видя беду неминучую, перешла в наступление: выскочила наружу, ловким ударом разбила лампу и, молотя в наступившей темноте своих обидчиков увесистыми кулаками, сбила их с ног, вырвалась на улицу, подняла крик. Прибывшей милиции не оставалось ничего другого, как арестовать молодчиков за разбойное нападение.

Корреспондент также, не без ехидства, замечает: «Интересно отметить, что Кудрявцева, получившая большое ранение, в короткий промежуток времени успела сбегать в больницу и перевязать рану и во время прибытия агентов УРа преспокойно доила корову». Любопытно, в каком же состоянии находились налетчики после общения с хозяйкой дома, если до приезда милиционеров они даже не попытались смыться!

Впрочем, нет ничего удивительного в таком исходе инцидента. Пожилая мадам Кудрявцева имела опыт общения с уголовным миром. На ее квартиру уже было совершено — ни много ни мало — три вооруженных налета. Точнее сказать, три подобных приключения были зарегистрированы милицией. Похоже на то, что дом Кудрявцевой был воровской «хазой», а с хозяйкой сводили счеты ее уголовные знакомые или родственники. А может быть, и сама боевитая женщина сводила кое с кем счеты. Примечательно, что именно в ее доме, в той же самой комнате, где пал напрасной жертвой разбоя квартирный жилец Павловский, за несколько месяцев до этого был задержан уровцами страшный бандит Киврин, убийца семи человек. Этот Киврин, кстати говоря, был судом приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение, о чем «Красная газета» сообщала в номере от 26 марта 1924 года.

И наконец — громкая уголовная история, маркирующая одновременно начало и конец бандитского Петрограда — Ленинграда 1920-х годов.

Так начинается известное стихотворение Саши Черного «Городская сказка». Весной 1923 года Шурочка Мещанинова была студенткой третьего курса Государственного института медицинских знаний, то есть как раз «медичкой шестого семестра». Подобно героине вышеуказанного стихотворения, она обладала даром привлекать к себе сердца. Особенно мужские. Скудная жизнь советской студентки — учеба, общежитие, комсомол, стипендия — была ей тесна. Она решается: из своих друзей и поклонников-студентов сколачивает сообщество. Придумывает название в духе бульварной прессы и тюремного фольклора: «Черные вороны». И начинает действовать.

Поначалу, однако, все складывалось совсем не так, как мечталось. Несколько попыток ограбления живущих нетрудовыми доходами граждан оказались неудачными. Для бандитского ремесла нужен опыт и «фарт». В поисках воровской удачи летом 1923 года «Черные вороны» перелетели из неуютного Петрограда в благословенную Ялту. Прямо на чудесной ялтинской набережной очаровательная Шурочка знакомится с богатым иностранцем. Через несколько часов он уже в ее сетях. «А где вы проживаете?» — «Их бин проживает отель „Ореанда“». — «Как интересно! А я никогда не бывала в интуристовских гостиницах!» — «Ах, майне либе, позвольте вам делайт приглашение ко мне в номер!» — «Ну что вы, я не такая… А впрочем, какой вы милый! Пойдемте».

Через непродолжительное время иностранный папаша засыпает блаженным сном в своей интуристовской постели. Шурочка отпирает дверь, и ее сообщники быстро и тщательно обчищают спящего, не забыв стукнуть его дубинкой по голове, чтобы не проснулся раньше времени. И с награбленным барахлом, деньгами и ценностями быстро сматываются из Ялты обратно на берега Невы. Здесь весело проводят время, кутят в лучших ресторанах нэповского Петрограда — в «Баре», у «Донона»; разъезжают на лихачах, приобщаются к кокаину… Один из них не выдерживает напряжения, бежит в Угрозыск с чистосердечным признанием… Аресты, обыски. Только на одной из «хаз», по адресу: Басков переулок, дом № 34, квартира № 12, агенты ЛУРа обнаружили 2 револьвера, 32 патрона к ним, ящик для грима, кинжал, 37 порнографических открыток, банку с опиумом, руководство по судебной химии, 4 парика, 97 бланков Союза горнорабочих, резиновые перчатки, баночку с цианистым калием, серию трудовых книжек (они в те времена заменяли советским гражданам паспорта), шифры, списки и планы действий «Лиги черных воронов». Для обвинения достаточно.

Суд состоялся в начале 1924 года. Подсудимые, 9 человек, рыдали и каялись. Приговор не был суровым: только Мещанинова и ее главный сообщник Климов получили реальные сроки, и то небольшие — по 3 года. И в 1926 году вышли на свободу.

В начале 1928 года в Ленинграде заговорили о дерзком налете, заставившем вспомнить давно забытые времена бандитского разгула начала 1920-х. Шел поезд в Вырицу. Внезапно в вагоне появились несколько человек с револьверами и в масках. Напали на артельщиков, которые везли рабочим зарплату — 25 000 рублей. Одного артельщика убили, второго ранили, заодно ранили случайного попутчика и, перепугав до смерти пассажиров вагона, на ходу соскочили с поезда и бросились наутек. Произошло все это недалеко от станции Воздухоплавательный парк. Там много пустырей, так что затеряться было где. Прыгая с подножки вагона на полном ходу, один из нападавших выронил револьвер. Сию улику и обнаружила милиция, прибывшая вскоре на место происшествия.

К концу 1920-х Ленинградский угрозыск вырос и окреп, превратился в высокопрофессиональную организацию, внушающую страх преступному миру, — не то что во времена Леньки Пантелеева. Криминалисты быстро установили имя владельца оброненного револьвера; им оказался некий Залеманов. Будучи задержан и допрошен, он, дрожа, показал, что револьвер продал недавно знакомому по фамилии Ладыго. Выяснили, что этот Ладыго какое-то время проживал на квартире гражданки Михайловой в Левашово. Нагрянули туда и в ходе обыска обнаружили квитанцию денежного перевода на имя Михайловой от… Александры Мещаниновой! Там же, в квитанции, был указан адрес Мещаниновой: Загородный, дом № 5. Отправились туда. Застали хозяйку врасплох. И обнаружили у нее 4000 рублей из тех самых 25 000 похищенных.

28-летняя Шурочка раскололась. Да и как не расколоться, если за бандитское нападение с убийством ей, рецидивистке, светит «вышак»! И вскоре вывела уровцев на своих сообщников — Ладыго и Климова. Ладыго арестовали; при нем обнаружили часть денег. Климов оказал при задержании вооруженное сопротивление и был застрелен. На следствии выяснилось, что налет на поезд был не единственным преступлением возродившихся, как фениксы, «Черных воронов». Выйдя из мест заключения вовсе не перевоспитавшимися, они раздобыли оружие и пошли на дело. Осенью 1927 года ограбили в Рыбацком артельщика Мурманской железной дороги, похитив у него 1500 рублей. В тот раз едва ушли, отстреливаясь, от погони. Решили на будущее обзавестись автомобилем. А как? Очень просто.

Однажды поздним вечером, точнее уже ночью, из стеклянных дверей ресторана «Бар», что на Караванной улице, вывалилась развеселая компания — трое молодых людей в модных кепи и ботинках «джимми» и красавица в меховом манто. «Бар» был излюбленным местом кутежей ленинградских нэпманов, поэтому у его подъезда всегда дежурили лихачи и дорогие авто. Подвыпившие молодые люди наняли, не торгуясь, автомобиль с водителем, велев ему ехать к Финляндскому вокзалу. Там их намерения изменились: «Эй, шоффер! Гони в Лесной! Гулять будем!» Авто свернуло на Арсенальную улицу, помчалось во тьму — туда, где заканчивался город. Арсенальная плавно перешла в Успенскую (ныне не существующую). Возле лютеранского кладбища, располагавшегося тогда напротив Лесного парка, пассажиры велели остановить машину. Недоумевающий водитель не успел обернуться. В ночной тьме грянул выстрел. Молодые люди — Ладыго, Климов и некто Кочетков — вытащили труп шофера и бросили на обочину. Кто-то из них сел за руль… Но мотор заглох и не желал заводиться. Под крики и понукания дамы — Мещаниновой — бандиты около часа крутили ручку, пытались оживить двигатель. Не тут-то было. Пришлось пешком уходить в ночь, оставив на дороге мертвую машину и мертвого человека. На решительное дело — ограбление артельщиков в поезде — пошли без автомобиля. И — погорели.

История «Черных воронов» примечательна. Эта непрофессиональная банда возникла на волне романтического увлечения бандитизмом, в год гибели Леньки Пантелеева. Но Страна Советов уже вела с бандитами войну не на жизнь, а на смерть. Отчаянная попытка Шурочки Мещаниновой и ее подельников возродить кровавую поэзию лихих налетов на исходе 1920-х годов, накануне «великого перелома» и «развернутого наступления социализма по всему фронту», потерпела крах.

Кстати говоря, в годы бурного роста анархизма в России, в период между первой русской революцией и Гражданской войной, существовала такая организация анархистов — «Черные вороны». В ее задачи, в частности, входило осуществление «революционных экспроприаций», то есть вооруженных грабежей. Не исключено, что название, придуманное Шурочкой для своей банды, было выбрано не без политического смысла: тогда «Лига черных воронов» — поздний рецидив ультрареволюционного анархизма, а гражданка Мещанинова — тень чернознаменных героинь времен Гражданской войны, таких как Лариса Рейснер или Маруся Никифорова.