За годы революции в Петрограде привыкли к очередям. Но этот длиннющий «хвост» упирался не в двери булочной и не в приемную совучреждения, а в ворота морга Обуховской больницы. Презирая снежную, холодную, ветреную погоду, жители Питера шли и шли туда целых трое суток — 13, 14 и 15 февраля 1923 года. Как будто по странной прихоти Режиссера истории на уличной зимней сцене репетировали другую очередь, ту, что выстроится через год ко гробу вождя мирового пролетариата. Но сейчас любопытство и страх гнали петроградских обывателей в жутковатый кафельный свет покойницкой, дабы удостовериться: на оцинкованном столе лежит мертвый Ленька Пантелеев. Именно он. Бандит, за год «деятельности» успевший стать легендарным, был убит при задержании в ночь с 12 на 13 февраля. Подельник Пантелеева Михаил Лысенков, по кличке Корявый, был ранен в перестрелке и задержан. На улицах мальчишки распевали на мотив революционного марша:

Как писал Зощенко, после Гражданской войны нервы у народа завсегда расшатываются. «И через это дерется он грубо, как в тумане». Сущая правда.

Пусть не самым массовым, но, бесспорно, самым ярким проявлением криминала в первые годы нэпа был бандитизм. Бандитский беспредел 1990-х годов по сравнению с ним кажется детской игрой «в войнушку». Уголовная хроника первой половины 1920-х годов напоминает сводки с фронтов, описания сражений. Бои, перестрелки, засады, убитые, раненые и пленные. Многие банды, оперировавшие в крупных городах, насчитывали по 20–30 активных членов; в провинции, в сельской местности действовали бандформирования по 100 и более человек. На дальних окраинах — в Белоруссии, на Кавказе, в Средней Азии, в Хакасии, в Забайкалье — бандитизм плавно перерастал в партизанскую войну.

Несколько примеров, наугад взятых из прессы только за первую половину 1925 года.

В Орловской губернии обезврежена банда Жердова. Около двух лет она контролировала целый уезд — Кромский. Ни Советы, ни милиция, ни даже грозное ГПУ ничего не могли с ней поделать. Бандиты обретали убежище и пропитание у местного населения и легко уходили от погонь. Крестьяне уезда были до смерти запуганы бандитами, а может быть, и сочувствовали им, и, хорошо помня недавние кровавые рейды продотрядов, не доверяли властям. Безнаказанность опьяняла жердовцев; их свирепость переходила все мыслимые границы. Чашу терпения властей и мирных жителей переполнила дикая расправа с крестьянским семейством Горшковых. Несколько бандитов зашли переночевать в дом Горшкова; тот отказать, естественно, не осмелился. Бандитам жилище показалось зажиточным. Через несколько дней они пришли снова, стали спокойно грабить. Прихватили и какие-то тряпки, предназначенные в приданое 17-летней дочери Горшкова. Девичье сердце не выдержало, невеста попросила «дяденек» оставить ей с чем замуж идти. Лучше бы она помалкивала. Бандиты изнасиловали девушку, забрали шмотки и ушли, пригрозив вернуться. Слово свое сдержали. На сей раз Горшков заперся в доме, пытался обороняться — но куда там! Бандиты ворвались в избу, убили хозяина, хозяйку, троих детей. 11-летнего сына повесили, 7-летней девочке распороли живот. Из всей семьи спаслась только 9-летняя дочка — она спряталась под кроватью; туда упившиеся кровью и самогоном мерзавцы не заглянули.

В этой истории поражают свирепость бандитов и их уверенность в себе. Дом Горшкова стоял не в лесу, а посреди деревни. Но никто не пришел ему на помощь ни тогда, когда грабили его хозяйство и насиловали его дочь, ни в страшный час смерти, при стрельбе и криках. Соседи сидели по своим углам и дрожали. Теперь уж стало ясно: лучше советская власть, чем бандитский разгул. Против Жердова были направлены части конной милиции — фактически армейские соединения. При поддержке крестьян к лету 1925 года с бандой удалось покончить. Численность ее, как оказалось, превышала 100 человек.

В Ростовской области весной того же года объявилась банда, нападавшая на хутора и занимавшаяся угоном скота. Напали, в частности, на дальнюю кошару, принадлежавшую 65-летнему крестьянину-середняку. На беду, при кошаре ночевал хозяин, его дочь, сноха и трое ее детей, 11, 13 и 17 лет. Все были безжалостно убиты. После расправы бандиты угнали скот, продали его в Ростове всего за 1000 рублей (по тем временам — цена хорошей шубы) и скрылись. Силы милиции и Угрозыска были подняты на ноги, бандитов вскоре перебили и переловили. Для этого пришлось устраивать настоящие военные рейды на юг Ставрополья, в горы, где пытались укрыться остатки банды.

В том же 1925 году была предпринята поразительная по своей дерзости попытка ограбить пароход торгового флота «Ильич», шедший из Туапсе в Новороссийск. На борту находились около 100 человек — экипаж и пассажиры, но это не остановило бандитов. Да и немудрено: банда насчитывала более 30 вооруженных головорезов. 20 из них должны были проникнуть на пароход на очередной стоянке под видом мирных путешественников; дюжина самых отчаянных готовилась к пиратскому нападению на катере с моря. В тот момент, когда пираты атакуют судно, два десятка лжепассажиров выхватят оружие и парализуют сопротивление команды. Нет сомнения, что в случае успеха бандиты вряд ли оставили бы кого-нибудь в живых. По счастью, кто-то из «джентльменов удачи» проболтался и сведения о готовящемся захвате дошли до Угрозыска. Характерно, что в милиции не нашли иного способа действий, как устроить засаду бандитам на пароходе: туда направили группу переодетых агентов. В начавшейся на море схватке им удалось обезвредить банду и захватить ее участников. А если бы не удалось? Но органы охраны правопорядка не располагали ни агентурой, ни техническими средствами для того, чтобы обезвредить банду иным способом.

Надо сказать, что тогдашний Уголовный кодекс РСФСР, принятый в первом относительно мирном 1922 году, был к бандитам, грабителям и убийцам весьма суров: к ним могла быть применена «высшая мера социальной защиты» — расстрел. Никаких предрассудков в отношении смертной казни у советских судей не было. Бандиты знали, что ходят под «вышкой», и поэтому бились до конца. Едва ли не треть участников крупных банд была уничтожена при задержании. Но и милиция несла при этом немалые потери.

Расстрел или уничтожение при задержании представлялись наиболее эффективным исходом борьбы с головорезами еще и потому, что пенитенциарная система Советской России была явно слаба, не отлажена. Тюрьмы плохо охранялись, бежать из исправительно-трудовых колоний ничего не стоило. Весной 1925 года имела место даже попытка захвата заключенными поезда, которым их этапировали к месту отбывания наказания. На перегоне Замзор — Камышет (между Красноярском и Иркутском, от Москвы 4,5 тысячи километров) группа осужденных каким-то образом освободилась, разоружила охрану, попыталась захватить паровоз. Машинист, впрочем, оказался не робкого десятка: он успел отцепить локомотив и укатил на нем в Тулун, где сообщил властям о случившемся. Тем временем уголовники принялись грабить пассажирские вагоны, расправляться с охраной. При появлении отряда войск ГПУ со стороны Тулуна около 50 вооруженных зэков бежали в тайгу, где после этого несколько дней продолжался настоящий бой между чекистами и беглецами.

По сравнению с беззащитными селами и медвежьими углами Страны Советов положение дел в Петрограде и Москве кажется образцом мира и спокойствия. Но только по сравнению. В обеих столицах бандитизм цвел пышным цветом; правда, в отличие от нищих окраин, здесь главными жертвами преступников становились «красные частники», нэпманы. Жизнь человеческая ценилась одинаково дешево как среди старых профессиональных преступников-«урок», так и в шайках «рожденных революцией» бандитов новой волны — «жиганов». Те и другие не задумываясь пускали в ход ножи и револьверы во время ограблений, в столкновениях с милицией, в междоусобных стычках. Московский бандит Котов даже на суде не мог скрыть гордости: на нем числится 116 убийств! Другой москвич, Мишка Культяпый, «замочил» 78 человек; убивал топором, предварительно уложив связанные жертвы веером, ногами к центру, головами врозь, — чтоб «красивше» было. По данным милицейской статистики, количество убийств в Москве в кульминационном 1923 году увеличилось по сравнению с 1916 годом в 10–15 раз, количество грабежей — в 30–40 раз.

Питер не только не отставал от Первопрестольной, но по показателям преступности относительно численности населения опережал ее. По убийствам, например, в 1,5 раза. 5 ноября 1922 года «Петроградская правда» сообщала: «На заседании Исполнительного комитета Петросовета уделено особое внимание работе Уголовного розыска в связи с особым развитием в последнее время бандитизма, краж, грабежей. Среди широких масс создалось представление, что после 12 часов вечера выйти на улицу нельзя — разденут. Грабители наглеют. На днях вывесили объявление: „До 9 часов шуба ваша, а после — наша“». Вот что значит относительная либерализация политической системы и экономики после свинцово-безжалостных лет военного коммунизма!

Банды Чугуна и Белки; Барина (Шалапанова), Яблочка (Рыбакова) и Гостя (Климова); братьев Лопухиных; Барина (не того, а другого); неудачливые «Черные вороны» и инфернальные «Попрыгунчики», до смерти пугавшие поздних прохожих возле Смоленского кладбища… О каждой из этих шаек и о героической борьбе с ними малочисленного и плохо вооруженного Петроградского угрозыска можно написать новеллу. Но, бесспорно, самой яркой среди бандитских историй нэповского Питера стала история Леньки Пантелеева.

Об этом человеке было создано столько легенд, что сейчас уже трудно отделить правду от вымысла. Даже оперуполномоченные и следователи, имевшие к его делу непосредственное отношение (С. Кондратьев, И. Бодунов, Л. Шейнин), в своих рассказах противоречат друг другу, сочиняют красочные эпизоды, явно увлекаясь остротой и занимательностью сюжета. Попытаемся вычленить факты.

Впрочем, данные о нашем фигуранте расходятся. По одним сведениям — родился в 1898 году, по другим — в 1902 году, вроде бы в Тихвине. Настоящая фамилия — Пантелкин, имя — Леонид, отчество — Иванович, по другим сведениям — Федорович. По профессии наборщик, до революции жил в Питере, во время Гражданской войны перебрался в Псков. Власть в городе менялась не раз: немцы, эстонцы, красные, Юденич, Балахович… Чем занимался Ленька в эти бурные годы — тайна, покрытая мраком. Из документов известно только, что на исходе Гражданской, летом 1921 года, устроился на службу в военно-контрольную часть Дорожно-транспортной чрезвычайной комиссии (ВЧК ДТЧК) объединенных Северо-Западных железных дорог, в Псковский отдел, но прослужил недолго. За что молодого обаятельного храбреца выгнали из «органов» — достоверно не известно; Бодунов говорит: застукали в притоне; Кондратьев утверждает: «на одном обыске грабежом занялся». Второе вероятнее: до самых последних месяцев жизни Пантелеев практически не пил, не употреблял наркотики, не увлекался азартными играми и был верен своей единственной возлюбленной; так что его присутствие в «злачном месте» труднообъяснимо.

Так или иначе, в начале 1922 года Леонид Иванович-Федорович оказался без работы, приехал в Петроград, зарегистрировался на бирже труда. Начало 1920-х — пик безработицы. Не найдя работы, Пантелеев обрел новых приятелей, безработных с темным прошлым: Митьку Гаврикова и другого Митьку, по кличке Залупа. «Маруха» Залупы служила горничной в доме богатого меховщика Богачева. Приятели посоветовались и решили: чем гнить на бирже, лучше «экспроприировать» недорезанного буржуя. 4 марта 1922 года отправились по адресу: улица Плеханова (Казанская), дом № 39.

Хозяина дома не было. Прислуга, естественно, легко дала связать себя. То же и родственницы Богачева. Осталось только упаковать в узлы дорогие меха, забрать деньги — и сваливать. Надо, однако, отметить: уже на это первое свое дело Ленька отправился с оружием. Достать «шпалер» в Петрограде в те годы было проще простого: огнестрельным товаром из-под полы торговали на городских рынках; особенно известен в этом отношении был Ново-Александровский рынок, угол улицы 3-го Июля (Садовой) и Вознесенского проспекта. Там подельники вооружились за сходную цену. Первое же совершенное Пантелеевым преступление квалифицировалось как разбой и руководство бандой. Согласно только что принятому УК РСФСР — расстрельная статья. Отступать было некуда.

Впрочем, Ленька и не думал об отступлении. Уже в первом «деле» определилось его лидерство. Сложилось преступное сообщество. Гавриков стал в нем вторым человеком, получил кликуху Адъютант. Присоединились еще двое: Сашка Пан и Мишка Корявый. Пантелеев, Адъютант, Пан и Корявый составили костяк банды. Далее следует серия ограблений; все жертвы — богатые люди, нэпманы.

26 июня — налет на квартиру модного частнопрактикующего врача Левина. 12 часов дня. Звонок. Доктор подошел к двери и спросил: «Кто?» — «Доктора нужно». Левин открыл, в грудь ему уперся «шпалер», и, как сквозь сон, трясущийся доктор услышал фразу, ставшую знаменитой: «Здравствуйте, без паники. Я — Пантелеев». 9 июля Пантелеев со товарищи явился на квартиру ювелира Аникеева в Чернышёвом переулке (ныне — улица Ломоносова). На сей раз — вспомнив старину — под видом сотрудников ГПУ: мол, у «органов» есть сведения о наличии у ювелира неучтенного золота и валюты. Предъявили фальшивые удостоверения, ордер на обыск, забрали ценности, скрылись. Аникеев кинулся звонить в ГПУ и, конечно же, услышал, что никого оттуда к нему не посылали. 14 июля связанным и ограбленным в своей квартире оказался врач Имшенс. 25 августа средь бела дня на Марсовом поле была остановлена пролетка; с пассажиров — двух мужчин и их спутницы — трое вооруженных молодых людей сняли дорогие шубы, отобрали часы, портсигары, украшения, деньги. 1 сентября таким же образом на улице Толмачева (Караванной), возле популярного у нэпманов клуба «Сплендид-палас», были ограблены супруги Николаевы. Во всех этих случаях главарь банды, поигрывая револьвером, вежливо представлялся потерпевшим: «Здравствуйте, я — Пантелеев».

Расцвет деятельности банды пришелся на лето 1922 года. О Пантелееве заговорили: нэпманы — с ужасом, пролетарское население — с симпатией. Надо сказать, что «язвы нэпа» стали гноиться и кровоточить уже спустя год после провозглашения этой политики. Барские замашки «красных купцов», кричащее неравенство, особенно разительное на фоне недавних ультрауравнительных установок военного коммунизма, аморальное и прямо преступное происхождение большинства нэпманских капиталов — это и многое другое вызывало у подавляющего большинства населения неприязнь к новым богачам, доходящую до ненависти. Пантелеев грабил богатых. В Пантелееве увидели благородного разбойника, Робин Гуда, отбирающего у толстых и дающего тощим. Он старался поддержать этот имидж: после каждого удачного ограбления посылал ценную посылку или деньги какому-нибудь детскому дому. Но благородных разбойников не бывает. За «идейными экспроприациями» непременно последуют убийства. Действительно, кровь скоро полилась.

Бывший сотрудник ГПУ, некто Васильев, проезжая в трамвае по Загородному, увидел Пантелеева. Соскочив на ходу с трамвайной площадки, он кинулся за ним; Пантелеев — от него, проходными дворами, к Фонтанке. Возле здания Госбанка (бывшего Министерства финансов) на крики Васильева выскочил охранник Чмутов, он попытался преградить дорогу беглецу; тогда Пантелеев выхватил револьвер, несколькими выстрелами убил Чмутова и скрылся в лабиринте дворов.

4 сентября в 12 часов дня на углу Морской улицы и Почтамтского переулка Пантелеев и Гавриков напали на артельщика-инкассатора пожарного телеграфа, отобрали у него чемодан с зарплатой и скрылись. В тот же день квартальный милиционер, дежуривший на углу проспекта 25-го Октября (Невского) и улицы Желябова (Большой Конюшенной), увидел, что в магазин промтоваров Бехли входят двое; один похож на разыскиваемого Пантелеева. Милиционер побежал в отделение, оставив наблюдать за подозрительными субъектами знакомого агента Угрозыска, случайно оказавшегося рядом. Через десять минут группа милиционеров ворвалась в магазин. Пантелеев примерял обувь, рядом стоял Гавриков. Начальник отделения Бардзай (в некоторых источниках — Борзой) бросился вперед — и тут же получил смертельную пулю. Еще один милиционер был ранен, но бандитов удалось схватить. Спустя некоторое время на «хазах» и «малинах» взяли Корявого, Пана и еще шестерых участников банды Пантелеева. Суд над ними начался уже в ноябре; в расстрельном приговоре мало кто сомневался. Но в ночь с 10 на 11 ноября Пантелеев и главные его сообщники бежали из тюрьмы 3-го исправдома.

Этот дерзкий побег изумил весь Петроград и вызвал разные толки. Говорили о подкупе (эту тему со слов Бодунова развил до отдельного приключенческого сюжета писатель Евгений Рысс в книге «Записки следователя»). Толковали о происках эсеров (как раз в это время в Москве был вынесен смертный приговор нескольким лидерам этой разгромленной партии). Так или иначе, преступники удрали из-за решетки с поразительной легкостью: затаились в пекарне, из пекарни через окно вылезли во двор, забрались на сложенные в углу дрова, перемахнули через ограду — и были таковы. Чуть ли не на следующий день банда возобновила грабежи. Около месяца орудовали на Марсовом поле, останавливая извозчиков, раздевая и богатых, и бедных пассажиров. Потом, увертываясь от милицейского преследования, перенесли свою деятельность в район Фурштатской и Кирочной улиц. Тут, в ходе ограбления, был убит инженер Студенцов: остановленный бандитами, он зачем-то полез в карман шубы; Ленька «подумал», что за пистолетом, — и не раздумывая застрелил беднягу на глазах у жены.

Вообще это был уже другой Пантелеев. Не брезговал ограблениями простых граждан. Не задумываясь убивал. Стал сильно пить, расслабляясь после трудов праведных на «хазах», коих у него по городу были десятки. Нигде не останавливался больше чем на две ночи. Перестал посещать сестру и возлюбленную, которых раньше нежно опекал. Боялся засады, боялся преследования. Понимал, что скоро ему конец. В Угрозыске после его побега сформировали ударную группу; чуть ли не каждый день «брали» кого-нибудь из множества «барыг», «марух», наводчиков, связанных с бандой Пантелеева. И все же обаяние его было велико: арестованные подельники не «раскалывались» или «раскалывались» не до конца. Раз десять Ленька уходил от самых верных засад. 9 декабря его чуть не «накрыли» в облюбованном нэпманами ресторане «Донона» на Мойке, возле Капеллы: швейцар сообщил в милицию о подозрительных посетителях. Бойцы примчались из расположенного по соседству, на площади Урицкого (Дворцовой), помещения Угрозыска. В ресторанном зале, под визги женщин и звон бьющейся посуды, загрохотала перестрелка. Гаврикова взяли, но раненный в руку Пантелеев ушел. Он казался неуловимым.

В Угрозыске понимали: рано или поздно Пантелеев попытается установить связь с сестрой. На ее квартире (угол Столярного переулка и Екатерининского канала) устроили засаду. 10 февраля в дверь постучали условным стуком. Агенты открыли дверь. Пантелеев? Нет, Мишка Корявый. Агенты растерялись на минуту; Корявый, отстреливаясь, бросился бежать — и скрылся. Через день, поздно вечером 12 февраля, Корявый и Пантелеев явились на одну из последних надежных квартир, на Можайской улице. Они не знали, что за несколько дней до этого хозяйка «хазы» была арестована и раскрыла оперативникам условные знаки, которыми должна была предупреждать Пантелеева об опасности. Корявый и Ленька несли корзину с едой, руки их были заняты, в карманах — бутылки. Войдя в квартиру, они сразу поняли, что попали в засаду, но вытащить пистолеты из набитых карманов не успели. Агенты выстрелили раньше. Пантелеев был убит на месте, раненый Корявый — взят.

Начальник научного отдела питерского Угрозыска А. А. Сальков учил, как готовить труп к фотографированию — на примере Пантелеева, — в статье под мрачновато-мистическим названием «Оживление» (На посту. 1925. № 2): «Имеющиеся на лице большие и глубокие раны тампонируются гигроскопической ватой и засыпаются или замазываются подкрашенным тальком… Если имеются на лице кровоподтеки с припухлостью, то их надо устранить путем проколов и выдавливания крови или же высасывания крови шприцем… Далее все лицо припудривается тальком и открываются глаза путем поднятия верхних век… Я укрепляю поднятые веки глаз при помощи введения под веки в толщу белковой оболочки глазного яблока стальных английских булавок с волокнами ваты… Открытые таким образом глаза надо смазать глицерином или каким-либо растительным маслом для придания им естественного блеска».

Гавриков, Корявый и другие члены пантелеевской банды были расстреляны по приговору суда.

Впрочем, не прошло и месяца, как в Питере появились лже-Пантелеевы. Вместо Мишки Корявого появился налетчик Митька Картавый; при его задержании (май 1923 года) в чайной «Китайская кумирня», что в Кузнечном переулке, погиб инспектор 1-й бригады Уголовного розыска В. Ф. Шуляк. Сам Картавый, смертельно раненный, выпрыгнул из окна, заполз в подвал, где и был обнаружен. Преемник Шуляка П. П. Субоч погиб через полгода при попытке задержания вооруженных преступников в гостинице «Киев», на углу проспекта 25-го Октября (Невского) и проспекта Володарского (Литейного). Бандитизм умирал, но не сдавался. «На бой кровавый, Митька Картавый!»