Великие явления отбрасывают грандиозные тени. В красно-багровой тени революции родился и вырос устрашающий, мрачно-романтический бандитизм начала 1920-х годов. Советская власть сломала хребет этому чудищу. Но от него осталась живучая тень — хулиганство. Апогей бандитизма — 1922–1923 годы. Пик хулиганства — 1925–1926 годы; в его массовости можно видеть остаточное проявление криминального разгула, вызванного Гражданской войной. О временах бандитского «гуляй-поля» современник писал: «Это были годы массовых убийств, ограблений поездов, сопровождаемых беспримерными и ненужными жестокостями, но в то же время и смелостью, достойной лучшего применения». У мелкоуголовной шпаны, заполонившей закоулки больших городов в середине 1920-х, смелость переродилась в пьяную бесшабашность и трусливую подлость. В остальном — во внешности и речи, в жестокости и цинизме — шпана всеми силами старалась походить на легендарных налетчиков и убийц прошлых лет.

В альманахе «Ковш» (1925 год) была опубликована поэма «В петле», принадлежащая перу талантливой, ныне забытой поэтессы Елизаветы Полонской.

За взвинченными, задорно-трагичными строками — образ бандита-налетчика, храбреца, питерского Робин Гуда Леньки Пантелеева:

Такого Пантелеева не существовало на свете; был другой — опасный уголовник, грабитель и убийца. Но поэтесса не выдумала своего героя: она перенесла в стихи образ, сложившийся в общественном сознании. Вопиющая несправедливость, торжествующая аморальность нэпа рождали в людях, переживших кровавую мистерию революции, чувство исторической обиды и неверие в правду правопорядка.

Общественное сознание побаивалось преступления, но осуждало его не более, чем читатель «Двенадцати стульев» осуждает Остапа Бендера. Коммунистическое презрение к личности и собственности ставило «недорезанного буржуя» — нэпмана и его «прихвостня», добропорядочного обывателя, как бы вне морального закона. Создавались социально-психологические условия для внедрения мелкой преступности в массы. Если в разбоях Пантелеева видели акт социальной справедливости, то хулиганская выходка (уличная драка, битье стекол в трактире или грубое приставание к барышне) воспринималась многими как вызов «мещанскому образу жизни», как форма борьбы со старым миром.

Внешний облик шпаны нэповского времени как будто выписан из поэмы Полонской. Хулиган начала 1920-х годов во всем старался подражать старшему «братку»-бандиту — в той же мере, в какой тот копировал повадки революционного матроса-анархиста. В повести Вениамина Каверина «Конец хазы», события которой разворачиваются в Петрограде в 1921–1922 годы, дан портрет налетчика и убийцы Сеньки Пятака: он носил «одежду военмора», а также «черные усики, вздернутые кверху, и ходил в брюках с таким клешем, что нога болталась в нем, как язык в колоколе». Таков же и облик типичного питерского хулигана: шапка-«финка» с болтающимися ушами, отчаянно сдвинутая на затылок; непременная матросская блуза, бушлат или похожая на него куртка, брюки клеш, подметающие тротуар. Тип матроса, «братишки» времен Гражданской войны, и в то же время Сеньки-бандита. Нож у пояса, в кармане кастет.

Правда, ледниковая революционная мода скоро растаяла в теплых лучах нэпа. К концу 1920-х наружность хулигана цивилизуется в соответствии с духом времени. В центре города, на Лиговке или на «Ваське», русскую ушанку сменяет английская кепка, из-под которой выбивается лихой кок волос; военморская роба, нож на поясе и кастет в кармане остаются неизменными атрибутами хулиганов. На рабочих окраинах прогресс: типовой облик хулигана создается мешковатым костюмом от «Ленинградодежды», воздушной майкой, кожтрестовскими ботинками с квадратными носами. И те же орудия мордобоя и поножовщины.

На дверях многих магазинов для «чистой» нэповской публики красовались таблички: «Здесь неприличными словами выражаться запрещено!» Сама эта формулировка означает: в других местах можно.

«Не успела еще тьма окутать город, как на улицах раздаются визгливые крики расстроенной гитары, переливы разухабистых песенок, шумная драка и смачный мат. На улице — диктатура шпаны. Взрослый рабочий „бочком“, незаметно пробирается к себе домой и плотно закрывает за собой дверь». Поговорите с рабочими, особенно с жителями окраин, — призывают авторы книги «Мелочи жизни», изданной в 1929 году, — «и все они вам расскажут о том, как „шалит“ молодежь по пустырям, аллейкам, у заборов и пивных. Рабочие завода „Большевик“ жалуются на то, что вечером небезопасно выйти на улицу. 2-я смена фабрики Халтурина боится после работы возвращаться домой. Словом, хулиганство расцвело махровыми цветками». За два года, с 1924-го по 1926-й, количество «хулиганских» дел выросло в Питере почти в 3 раза.

Советские исследователи хулиганства видели причины бешеного роста этого зловредного явления в частном и преходящем: в перестройке быта, в послевоенной беспризорности, в некультурном пьянстве. «Хулиганство как массовое явление относится к тем социальным явлениям, которые сопровождают переход от одного строя к другому», — втолковывал участникам дискуссии о борьбе с хулиганством 26 октября 1926 года нарком юстиции товарищ Н. В. Крыленко. Когда социализм победит в быту — эта язва исчезнет. Рабочий Иванов с пролетарской прямотой подкрепил тезис наркома примерами из проклятого прошлого: «Я думаю, что все еще помнят, как целый ряд фабрик и заводов шли стенкой друг против друга. Мне приходилось быть наблюдателем, как Невский судостроительный завод, Александровский вагоностроительный завод и текстильная фабрика „Торнтон“ сходились и как начиналась драка на льду. Отсюда молодежь приучалась чесать кулаки о чужие морды».

Иная точка зрения высказывалась «из-за бугра». Эмигрантское издание «Дни» прямо объясняло расцвет бессмысленного, разрушительного хулиганства в СССР влиянием революционной смуты и большевистской идеологии на подрастающее поколение. Кто хулиганит? «Коллонтаины дети» — те, кому в 1917 году было 10–12 лет, кто с подросткового возраста познавал революционное буйство и беззаконие, кто наслушался фантасмагорий (в том числе пламенных призывов Александры Коллонтай к разрушению «буржуазной» семьи и к свободной любви), кого коммунисты 10 лет призывали раздувать пожар мировой революции.

Правы те и другие. Хулиганство не исчезло после «окончательной победы социализма по всему фронту». Но с конца 1920-х годов пошло на убыль. Борьба с беспризорностью и пьянством, которую Советское государство действительно вело и в которой достигло немалых успехов, была существеннейшим фактором усмирения хулиганской стихии. Немалую роль сыграло и ужесточение наказаний. Согласно УК РСФСР 1922 года хулиганство рассматривалось как уголовное преступление, но наказывалось сравнительно мягко: до одного года лишения свободы, причем рабоче-крестьянское происхождение считалось обстоятельством смягчающим; хулиганы-пролетарии, как правило, отделывались одним-двумя месяцами тюрьмы. В 1924 году хулиганство вообще изъяли из сферы уголовной и стали наказывать в административном порядке — 15 суток. Вот тут-то хулиганская волна и накрыла страну. Для борьбы с бедствием была организована ударная кампания с привлечением НКВД, Наркомпроса, Наркомюста, комсомола; в конце 1925 года уголовная ответственность восстановлена в более суровом виде — от 3 месяцев до 2 лет.

Статистика рисует социальный портрет «раннесоветского» хулиганства. Большинство задержанных (54 %) — молодые люди в возрасте от 20 до 29 лет; мальчишек 18–19 лет — 8 %. В основной массе это рабочие (76 %), но из них почти половина — выходцы из деревни. Нэпманов и совслужащих ничтожно мало, зато много тех, кто познал безработицу, — 59 %. Около 90 % — мужчины, хулиганство — не женское занятие. Образовательный уровень хулиганов низок: 76 % имеют лишь начальное образование, 10 % — среднее, почти столько же неграмотных, а с высшим образованием — единицы. Любопытно, однако, что среди этой антиобщественной массы 15 % оказались комсомольцами или даже членами партии; 30 % заявили, что интересуются политикой; 50 % регулярно читают газеты (в которых как раз в это время была развернута агиткампания по борьбе с хулиганством). Впрочем, 88 % бесчинств совершено ими в нетрезвом виде; 62 % задержанных постоянно пьют, непьющих же всего 4 %; 7 % употребляют наркотики (это зло тогда совершало свои первые шаги по советской земле). Более четверти страдают венерическими болезнями. Но в остальном они скорее среднестатистические члены общества, нежели какие-то там экстремисты: 69 % ранее не судимы, 55 % живут в браке, 77 % имеют нормальное (по тем временам) жилье, комнату или даже квартиру. 43 % получают зарплату среднего уровня — 50–100 рублей, а 13 % — высокую, свыше 100 рублей. Неудивительно, что, по оценкам специалистов, проводивших обследование, 64 % хулиганов оказались одеты «скромно», 10 % — «типично», 12 % — прилично» и лишь 14 % — «рвано». А между тем 37 % были привлечены к ответственности за избиение прохожих, 28 % — за дебош (стандартный вариант — в пивной), 17 % — за оскорбление (чаще всего женщин), 13 % — за сопротивление милиции и 2 % — за «циничные действия», под коими подразумеваются поступки, о которых и рассказывать-то неудобно. 80 % этих безобразий сотворены в одиночку; остальные 20 % — «скопом».

Как видим, 2/3 задержанных за хулиганство не принадлежат к криминальному миру. Но оставшаяся 1/3, и особенно те, что действовали скопом, стали к середине 1920-х годов представлять серьезную угрозу обществу и государству. В этом можно убедиться на нескольких примерах, выбранных из множества подобных.

В Москве хулиганская шайка Васьки Рыло терроризировала Замоскворечье. Васька — вор-рецидивист, из «урок»; его товарищи — Грек, Харвяк, Бобик, Защита… Колоритные кликухи. Их дела — избиения прохожих, оскорбительные приставания к женщинам, драки и дебоши в садах и кинотеатрах. Наглость хулиганов дошла до того, что, будучи уже под судом, но оставаясь на свободе, они напали на корреспондента «Рабочей газеты», написавшего о них нелицеприятную статью, и изрядно его помяли. К счастью, дело было в людном месте и журналист отделался синяками.

От столицы не отставала деревня. Из судебных приговоров: «23 апреля 1925 г. граждане Савельевы Михаил и Сергей пришли на гулянье в деревню Шибаново. Вечером, около 11 часов, означенные граждане, будучи в нетрезвом состоянии, с кем-то, точно следствием не установленным, поспорили. На шум случайно подошел Сизов Ефим, пятидесяти восьми лет, который предложил им не шуметь. Тогда Савельевы Михаил и Сергей набросились на Сизова и нанесли ему кинжалом 2 колотых раны». (Интересно, сколь громко «означенные граждане» «спорили» с неустановленным лицом и в каких именно выражениях потерпевший Сизов Ефим предложил им не шуметь?) «Вечером 21 июля 1925 г. компания подвыпивших молодых людей из деревни Редькино… в числе которых был гражданин Ф., направились на свадьбу-вечеринку в деревню Тяжино… Там редькинские молодые люди вели себя непристойно, позволяли себе выражаться в присутствии гулявших женщин неприличными словами». Кончилось дело дракой, в пылу которой некто В. ткнул Ф. ножом в живот.

Безобразничая, добры молодцы чувствовали себя «в своем праве», никого не боялись и, кажется, искренне бывали возмущены тем, что у милиции есть к ним какие-то претензии. Под Ленинградом, в деревне Семпелево, 8 августа 1925 года во время драки, возникшей на почве хулиганства, местные «братишки» пристукнули насмерть своего земляка Белозерова, 20 лет от роду. А после этого как ни в чем не бывало отправились догуливать в соседнюю деревню Вохово, где разгромили дом тамошнего жителя Игнатьева, побили его самого, разбили о стену баян (кому мешал?) и натворили прочих дел. Когда же приехала милиция их вязать — оказали сопротивление.

Участники хулиганских похождений гордились своими подвигами. И хотя иногда страдали физически, о чем распевали частушки:

но быстро находили утешение в благосклонности противоположного пола:

Проникнутые такой «идеологией», хулиганские ватаги лихо работали в Питере. Милиционерам бывало небезопасно иметь с ними дело.

В 1924–1925 годы не где-нибудь, а в районе Смольного, под носом у обкома партии и лично его первого секретаря, председателя Исполкома Коминтерна тов. Зиновьева, бесчинствовала шайка хулиганов. По данным милиции, в ней насчитывалось 23 «активиста»; во главе стоял «атаман», некто Берлин; подручным у него был «есаул» Хлап. Ежевечерние избиения прохожих, поножовщина, «срыв культурно-массовых мероприятий» (то есть драки и дебоши в общественных местах, рабочие из-за них перестали ходить в клубы) — таковы подвиги этой ватаги. Милиция не могла справиться с безобразниками своими силами; пришлось обращаться за помощью к красноармейцам из расположенных поблизости казарм бывшего Кавалергардского полка.

20 декабря 1924 года на Разъезжей улице возле ресторана «Центральный» завязалась крупная драка. Постовой милиционер поспешил к месту происшествия и попытался задержать одного из нарушителей порядка. Не успел сделать несколько шагов в сторону отделения, как группа хулиганов, участников и наблюдателей мордобоя, кинулась отбивать задержанного. Пытались отобрать у постового оружие, чувствительно поколотили. Посреди всего этого тарарама раздался выстрел; кто стрелял — так и осталось не выясненным, но пуля ранила случайного прохожего. Подоспевшие милиционеры, как написано в журнале «На посту» (1925. № 1), «рассеяли буянов»; 8 человек удалось задержать (сколько их всего было-то?). Все задержанные оказались жителями окрестных, прилегающих к Лиговке кварталов; по социальной принадлежности — рабочая молодежь. Все они и ранее неоднократно бывали замечены в хулиганских действиях и ночных скандалах.

В тот же день во время вечеринки с танцами в доме № 33/8 на углу 1-й улицы Деревенской Бедноты (бывшей Большой Дворянской) и Петроградской набережной, возле Сампсониевского моста, случилась драка, и не простая, а, так сказать, генеральная. Когда прибывшая милиция навела порядок, на «поле боя» остались двое с колото-резаными ранами в области живота. Обоих повезли в больницу, но по дороге один «боец» скончался. Несколько участников побоища были арестованы; отвечать им уже пришлось по статье за убийство.

1 марта 1925 года вечером около дома № 54 по Калашниковской (ныне Синопской) набережной группа хулиганов-подростков напала на милиционера Суворова. Служителю красного правопорядка нанесли удар ножом в голову. Суворов, однако, не сплоховал: при помощи граждан и подоспевших коллег несколько юнцов были задержаны, остальные разбежались. Пострадавшего милиционера пришлось отвезти в больницу. А смывшаяся с места происшествия шпана, собравшись вскоре на соседней улице, имела все основания распевать частушку:

Ленинград был поделен хулиганскими стаями на «сферы влияния». Особенно выделялась массовостью и наглостью действий выборгская, василеостровская и, конечно же, лиговская шпана. Район Лиговки с вечера оказывался в полной власти «клешников»; милиция боялась сюда соваться, добропорядочные граждане прятались по своим конурам. Близость Московского вокзала с его непременными «жиганами» и проститутками, обилие закоулков и проходных дворов, наличие промпредприятий (большинство хулиганов — рабочая молодежь) — все это способствовало превращению Лиговки в мелкоуголовное царство. Здесь было совершено преступление, ставшее одновременно вершиной «деятельности» и началом конца лиговской и вообще питерской шпаны.

Летним вечером 1926 года в грязноватый Чубаров переулок (ныне Транспортный, возле станции метро «Лиговская») свернула молодая работница Б-ва. Возвращалась домой с работы, собиралась засесть за учебники — готовилась во втуз. Навстречу ей топала пьяноватая компания молодых людей разухабистого вида. Молодые пролетарии шли с похорон товарища и по сему случаю надрались до агрессивного состояния. На углу Чубарова и Предтеченской (ныне улица Черняховского) они окружили девушку. Б-ва, видимо, сначала не особенно испугалась: среди подвыпивших парней она увидела знакомых — братьев Кочергиных с завода «Кооператор». Но дело вышло плохое: у Кочергиных и их приятелей, Михайлова и Осипова, были, видимо, с Б-вой какие-то счеты (Константин Кочергин распускал слухи, что она, мол, проститутка). Ее подхватили под руки, потащили в направлении сада Сан-Галли, довольно-таки безлюдного и опасного в вечернее время. Тут уж девушка стала кричать и вырываться, но кто-то рявкнул ей в ухо: «Не бухти! Будешь горло драть — кишки наружу выпустим!» Для надежности ей заткнули рот тряпкой, приволокли в дальний угол сада — и тут началось…

На следствии и суде выяснились омерзительные подробности. В изнасиловании участвовали 25 человек. Была установлена очередь, которой распоряжались Михайлов, Константин Кочергин и Осипов. Когда жертва теряла сознание, ее били, чтобы «оживить». Все это продолжалось до утра. Потом насильники бросили жертву и спокойно разошлись по домам. Б-ва добралась до постового, но тот не стал ее слушать, пробурчав что-то про «не мой участок». К счастью, другой милиционер, к которому обратилась потерпевшая, отвел ее в отделение, вызвал «скорую». Б-ва попала в больницу (помимо всего прочего, насильники заразили ее венерическими болезнями). А соучастники преступления были разысканы и отданы под суд.

Интересен «коллективный портрет» соучастников. Все они (кроме одного) — рабочие, в основном квалифицированные; только двое — безработные. Почти все уроженцы Петербурга — Ленинграда; подавляющее большинство — не бездомные люмпены, а имеющие постоянное жилье, более того, живущие в относительно благополучных и материально обеспеченных семьях. Пятеро женаты; судимы ранее только шестеро. Между прочим, все ходили в кино; больше всего нравились им приключенческие и исторические фильмы. И самое вопиющее: среди них два члена партии и восемь комсомольцев, причем один из главных организаторов преступления, Константин Кочергин, — комсомольский работник. Возраст подавляющего большинства — от 19 до 24 лет. Самый старший — солидный рабочий 51 года, отец семейства; главари называли его почтительно «дядей» и пропускали для совершения насилия вне очереди. Самый младший — некто Наумец, по кличке Клоп, 17 лет, по внешности и манерам — типичная шпана. Такая пестрая компания.

«Чубаровское дело» имело огромный резонанс. О нем писали все питерские и центральные газеты. (Ильф и Петров упомянули о нем, описывая в «Двенадцати стульях» кипучую жизнь газеты «Станок».) Общество увидело отвратительный, грязный, циничный облик уличного хулиганства. Какие уж тут «борцы с мещанством»! Какие преемники Леньки Пантелеева! Просто тупые пьяные насильники, движимые животными инстинктами и к тому же трусливые до безобразия. На следствии они поначалу вели себя нагло, полагая, что за хулиганство им «светит» месяц-другой, отрицали насильственность действий, цинично утверждая, что Б-ва, известная проститутка, сама охотно с ними «пошла». Однако дело было переквалифицировано из хулиганства в групповое изнасилование, повлекшее тяжкие последствия для потерпевшей. Расстрельная статья. Осознав это, обвиняемые впали в панику, стали валить все друг на друга, выставляя себя случайными свидетелями происшествия. «Я увидел, что Кочергин идет под руку с девушкой в сад. Я хотел выяснить, зачем они так поздно идут в сад…» — хныкал Наумец; «Я проходил мимо, посмотрел „это“ и пошел домой», — вторил ему некто Гулин. Путаясь во взаимных обличениях, упростили работу обвинения. На суде все были признаны виновными. Приговор: семь человек — к расстрелу, остальных — к длительным срокам лишения свободы.

Сегодня приговор по «Чубаровскому делу» может показаться чрезмерно суровым. Высказывались и высказываются сомнения в том, что вина всех осужденных была полностью доказана. Но, несомненно, это дело знаменовало перелом в отношении общества и государства к хулиганству. Отныне ему была объявлена беспощадная война. И здесь припрятан один из ключиков к пониманию главного лозунга сталинской репрессивной системы 1930-х годов: «Лес рубят — щепки летят». Общество наконец устало от преступности, бандитизма, хулиганства и прочего наследия революционного беззакония. Оно все больше хотело — и требовало — жесткого порядка, твердой руки, стальной поступи и ежовых рукавиц. Ради этого можно и нужно было пожертвовать двумя-тремя потенциальными преступниками, даже если их вина и не была вполне установлена. Чтоб другие боялись. Нравится нам это или не нравится, но такова была логика времени.