Передо мной табель-календарь на 1927 год; в марте, кроме воскресений, два праздничных нерабочих дня: 12 марта, день свержения самодержавия, и 18 марта, день Парижской коммуны. 8 марта — обыкновенный трудовой вторник. Написано только: «Международный день работницы». И еще: «Открытие X съезда РКП в 1921 г.». Это, кстати говоря, тот самый съезд, делегаты которого штурмовали по кровавому льду форты мятежного Кронштадта. А потом, поддавшись на уговоры Ленина, нехотя согласились заменить продразверстку продналогом и разрешить свободную торговлю излишками производства: открыли тем самым дорогу нэпу. Наступило причудливое время. В стремительно меняющейся жизни парадоксально соединялись архаические традиции и такие футуристические новшества, что голова кругом. Пожалуй, особенно замысловато выглядело то, что происходило в сфере семьи, брака, отношений полов и положения женщины в обществе.

Так называется одна из книг пламенной революционерки Александры Коллонтай, считавшейся в начале 1920-х главной советской специалисткой по женскому и вообще половому вопросу. В представлении образованного читателя имя Коллонтай связывается с идеей «свободной любви» (почерпнутой, кстати говоря, у Бебеля) да со знаменитой фразой о стакане воды: мол, в счастливом коммунистическом обществе совершить соитие с кем хочется и когда хочется будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды. Звонкие лозунги Александры Михайловны нашли радикальное и вместе с тем пародийное воплощение в беспорядочном любовном разгуле, вызванном революционной смутой, и в практике «обобществления женщин», которую пытались осуществлять на заре революции некоторые органы соввласти на местах. То и другое скомпрометировало теорию, в которой не все так уж дико и примитивно.

Главная мысль «коммунистической валькирии»: старые формы брака, семьи и отношений полов никуда не годятся. Они укоренены в буржуазном бытии, отягощены пережитками феодального и рабовладельческого прошлого, несут на себе печать первобытного сознания. Они неравноправны, строятся на началах насилия и эксплуатации. В буржуазной семье, являющейся микрокопией капиталистического общества, мужчина — источник материального благосостояния, носитель власти и домашний эксплуататор женского труда и тела. Такая семья не может существовать в новом, пролетарском обществе, основанном на свободном, равном отношении к труду и распределению.

Что верно, то верно: домостроевско-мещанские амуры и гименеи отжили свое. Заносясь в кавалерийской атаке, Александра Михайловна даже объявляет буржуазную семью разновидностью проституции: «Экономическая необеспеченность женщины, с одной стороны; вкоренившаяся, веками воспитанная в женщине привычка искать материальной опоры у мужчины за законные или внебрачные ласки, с другой, — вот где корень, вот в чем причины проституции». Но ломать — не строить, в бою за равноправие женщин Коллонтай действует безоглядно. Поставив таинство любви и рождения в зависимость от коллективного производственного процесса, она отвергает устойчивость супружества в новом обществе, заменяя его пчелиным ульем трудового коллектива: «На наших глазах слабеют узы крови, родства и даже брачно-любовные скрепы; взамен растут, крепнут, углубляются новые скрепы, скрепы трудовой семьи… веры в коллектив как в высшее морально-законодательное начало».

Отношение мужчины к женщине заменяется отношением товарища к товарищу. Любовь и брак — не есть дело двоих; волей Ромео и Джульетты управляет коллектив; меч между Тристаном и Изольдой — феодальный предрассудок; Татьяна должна переспать с Онегиным, если он ей нравится. «Интересы коллектива трудового не затрагиваются тем, что брак носит краткосрочный характер, что в основу его положены любовь, страсть или даже преходящее физическое влечение». Впрочем, и улей не живет без поэтических чувств: в светлом (и, конечно же, недалеком) будущем «в основу брачного общения ляжет здоровый инстинкт воспроизводства, окрашенный в чарующие краски юной влюбленности, в пылкие тона страсти, в мягкий цвет душевной гармонии».

Так в теории, на практике получалось не очень-то красиво. Идеи Коллонтай нашли путь к сердцам многих комсомольцев и комсомолок. Если верить воспоминаниям Клары Цеткин, Ленин (разделявший, между прочим, взгляды Бебеля на свободу любви) в конце концов рубанул сплеча по модели пчелиного роя: «Я считаю теорию стакана воды совершенно немарксистской и сверх того противообщественной, — восклицал он в разговоре с основательницей женского рабочего движения. — От этой теории наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась».

По данным исследований, проведенных в середине 1920-х годов в Одессе среди учащихся университета, этой кузницы кадров для соцстроительства, 63 % студентов и 49 % студенток постоянно имеют случайные половые связи; 1/4 женатых студентов и немалое число замужних студенток не пренебрегают внебрачными соитиями, причем большинство практикует их с разными партнерами. И хотя более половины юношей и девушек считают любовь реально существующей, 85 % обоего пола «собственные сексуальные устремления рассматривают как способ удовлетворения физического влечения». Ту же тенденцию показывает статистика разводов: с 1921 по 1923 год их количество относительно браков выросло вдвое; с 1923 по 1927 год — втрое. «Стакан воды» в действии.

Свою роль в семейно-брачной неразберихе времен нэпа сыграли и причуды раннесоветского законодательства. Регистрация брака и оформление развода были предельно упрощены; для последнего достаточным основанием сделалось немотивированное заявление одного из супругов. Алименты присуждались по заявлению матери, причем до 1926 года действовала абсурдная норма, согласно которой, ежели мамаша затруднялась точно назвать отца своего ребенка, она могла указать на нескольких граждан мужеска пола, и алименты взыскивались с них равными долями. Закон, таким образом, признавал, что у ребенка может быть много отцов — своеобразный «трудовой коллектив». В таком нравственно-правовом кавардаке «любовная ответственность» граждан (в особенности молодых) быстро испарялась; рабочая молодежь с азартом распевала хулиганскую частушку:

Плохо было даже не то, что молодежь «взбесилась». К середине 1920-х годов общество столкнулось с реальными последствиями испитых стаканов воды. Наинеприятнейшими были: распространение венерических заболеваний и огромное количество брошенных, не знающих родства детей. Стремительно увеличивалось и количество абортов: к концу 1920-х годов в крупных городах их стало вдвое-втрое больше, чем рождений.

В Москве проводились совещания агитаторов по семейному вопросу. Еще наркомвоен Троцкий с трибуны агитпропа предавал анафеме левацкие загибы сторонников «свободной пролетарской любви». После его низвержения били в набат — каждый со своей должностной колокольни — идеологический секретарь ЦК Е. М. Ярославский, наркомпрос Л. В. Луначарский и наркомздрав Н. А. Семашко. Статьи о гибельных последствиях разрушения семьи публиковались в «Правде». В пылу борьбы за новый и праведный быт принимались радикальные решения. Газета «Красная звезда» летом 1924 года цитировала постановление ячейки РКП(б) одного из кавалерийских полков Красной армии: «Заслушав доклад о коммунистической этике и классовой морали, постановили считать необходимым для каждого коммуниста жениться исключительно на коммунистке, все остальные связи считать неэтичными… Воздерживаться всем членам ячейки от половых сношений в течение двух лет, для того чтобы показать не на словах, а на деле пример беспартийным массам».

Коллонтай защищала как могла свободу «крылатого Эроса»: производила расчеты, доказывая, что содержание беспризорных по силам государству, что для этого нужно собирать всего лишь по 2 рубля в год с каждого взрослого мужчины (вот она, коллективная ответственность!). Пугала: советские мужчины бедны, не имеют средств на алименты; из боязни лишиться части кровно заработанных денежек они станут избегать близости с женщинами; сексуальная активность населения иссякнет!!!

Сии экзотические аргументы не помогли: Александру Михайловну отправили полпредом в холодную Норвегию. Новое слово в решении волнительного полового вопроса, стоя на той же марксистской платформе, попытался сказать, а вернее, выкрикнуть бывший последователь Коллонтай, переметнувшийся в стан ее врагов, доктор А. Б. Залкинд: «Пролетарская диктатура должна оздоровить гнилую половую жизнь человечества». (Какие именно медицинские мероприятия по оздоровлению гнилой половой жизни имеются в виду и какие органы диктатуры пролетариата будут их осуществлять?) Рабочий класс может и должен заставить всех «ввести половую жизнь в полезное для класса русло». (Какое такое русло? Кого ввести?) «Пролетариат в стадии социалистического накопления является бережливым, скупым классом, и не в его интересах давать творческой энергии просачиваться в половые щели 〈…〉. Ненужных половых желаний истинный гражданин пролетарской революции не должен иметь». Вывод один: не давать и не иметь.

Коллектив и тут главенствует: добрый доктор Залкинд провозглашает идею подбора супружеских пар по классовому признаку; класс «в лице своих органов» полномочен вмешиваться в половую жизнь граждан. (Как это? Как помещики женили своих крепостных, выстраивая женихов и невест по росту?) В сущности, блистательные по части фрейдовских оговорок пассажи Залкинда представляют собой вывернутые наизнанку одежды крылатого приятеля Коллонтай. Как говорили в народе, «те же штаны, только назад гашником».

Свои рассуждения на революционно-классовой подкладке доктор Залкинд завершает лозунгом: «Долой флирт и ухаживания!» (А без них-то как? В койку по разнарядке парткома?) Лозунги в те времена — все равно что припев в песне.

Ухаживание — как и рукопожатия, ношение галстуков и выращивание комнатных фикусов — признак мещанства. «Мещанству — бой!» Лозунг. На диспуте «Судьбы советской интеллигенции» в 1925 году в Москве профессор Московского университета Ю. В. Ключников обронил фразу: «Ест человек пирожное, а потом вдруг оказалось, что пирожное съело человека, и перед нами уже типичный мещанин». Прямо как у Зощенко: «Подходит развратной походкой к блюду с пирожными и цоп с кремом и жрет. Тут мне ударила кровь в голову. Ложи, говорю, взад!» (Кстати, любопытно, что оный Ключников, бывший член партии кадетов и даже министр в правительстве Колчака, эмигрировавший, но вернувшийся в Советскую Россию, впоследствии был, конечно же, репрессирован. Так вот бывает: ест профессор пирожное, а глядишь — и самого профессора съели.)

Борьба с мещанством на почве полового вопроса нередко приобретала именно мещанские формы; комсомольские Катерины становились жертвами новых Кабаних и Диких. Журналист-современник приводит пример: «В Облимовской ячейке Шахтинского района комсомолец и комсомолка нравились друг другу… И вот облимовские „вожди“ нашли в этом нарушение „комсомольской этики“… И эти блюстители нравственности быстро организуют из таких же мещан „Нат-Пинкертонов“ и дают задание — выследить. Доморощенные пинкертоны ничего не находят. Нет греха». Но борьба с буржуазным бытом требует жертв: несмотря на отсутствие «морального разложения», девушка была вызвана на бюро комячейки «и после часового совещания было решено: комсомолку N. за проституцию из комсомола исключить».

Положение женщины в условиях ломки нравственных ориентиров осложнялось неустроенностью быта. Символ его — грязная, полутемная коммунальная кухня, в которой десяток замызганных дам судачат и ссорятся, согнувшись над своими примусами. Пока мужчины воспаряли в сияющие высоты коммунизма, тяжесть бытовых бедствий придавливала к земле хранительниц домашних очагов. Вместо желанного равенства — новая форма семейной эксплуатации. «Долой непроизводительный труд по домоводству, по семейному обслуживанию детей! Дорогу труду общественному, производительному, обслуживающему общественный, трудовой коллектив!» — восклицала Коллонтай еще в 1921 году, на самой заре строительства нового быта. Ей вторят питерские журналисты И. Зудин, К. Мальковский и П. Шалашов, авторы брошюры «Мелочи жизни», вышедшей в свет уже во время «угара» нэпа: «Примус, плита, кастрюли, сковородки и прочая кухонная рухлядь — вот микробы старого быта, наши скрытые враги».

Что и говорить, пролетарское житье тех лет поражает своей первобытностью. Те же Зудин и компания не то что серьезно говорят, а просто вопят о необходимости «пропаганды культурной еды на чистом столе», «внедрения в наш обиход вилки, ножа, салфетки (вместо рукава) и мытья рук перед едой». Их современники Б. Б. Коган и М. С. Лебединский в книжке «Быт рабочей молодежи» (1929) сообщают, что около половины молодых рабочих не умываются перед сном, более 30 % не имеют отдельного полотенца; с зубной щеткой большинство советских юношей знакомятся в армии. После этого строки «Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое» читаются как остроактуальный для тех лет политический лозунг. «Дорогу Мойдодыру!»

Исследования тех времен показывают, что около 25 % юношей и девушек не имели не то что своей комнаты, но даже и отдельной постели; ночевали вповалку, в общих комнатах, на лежанках, с братьями, сестрами, родственниками, а то и просто с товарищами по работе или учебе. Получить комнату было непросто даже семейным. Ну какой тут «здоровый инстинкт воспроизводства, окрашенный в чарующие краски юной влюбленности»?

Решить материально-бытовые проблемы, освободив женщину от тягости домашнего хозяйства, новая власть пыталась. Наследие этих попыток — фабрики-кухни, фабрики-прачечные, детсады и ясли. Строились целые дома-коммуны без ванных комнат и кухонь, где на всех жильцов была одна баня и одна общая столовая, как в казарме или в монастыре. Но почему-то получалось так, что, едва обзаведясь мужем и ребенком, молодая хозяйка предпочитала чадить примусом в комнате и, таская воду с первого этажа на пятый, стирать пеленки и купать дитя пусть в ржавом корыте, но дома.

Чем острее осознавалось противоречие между грязноватой непритязательностью быта и сиянием головокружительных идеологических высот, тем настоятельнее была потребность в мифе и ритуале. У самой Коллонтай сквозь марксистскую, материалистическую риторику проступают черты мифологического сознания. Коммунистическое будущее для нее — некий первобытный рай, царство любовного изобилия. Текущая жизнь — служение силам плодородия; божеству свободной любви нужно приносить двухрублевые жертвы; буржуазный брак — уход Персефоны в мрачный дол Аида; за ним следует проклятие бесплодия: быки перестанут крыть коров, трудящиеся мужчины, страшась алиментов, забоятся приближаться к работницам и комсомолкам. Род пролетарский прекратится.

Чтобы избежать сей страшной участи, освятить и возвысить новый порядок выведения потомства, нужны невиданные ритуалы. Парадоксально то, что выдумывали и внедряли их в жизнь под лозунгом борьбы с религиозным дурманом. Вот выдержки из сценария клубных «октябрин», или «комкрестин», долженствующих заменить церковное крещение или обрезание в синагоге: «На сцену выходит пионер, приближается к матери, у которой находится на руках ребенок, прикалывает к одеялу алый бант и приветствует новорожденного. Пионеры хором исполняют боевую песню. Пионер затем передает ребенка комсомольцу. Представитель комсомольской ячейки приветствует родителей… Оркестр играет комсомольский гимн». Что бросается в глаза? Во-первых, своеобразная анимация евангельского текста: сцена как храм, пионер в роли Симеона Богоприимца. Во-вторых, сакральный алый бант на ризах ничего не подозревающего младенца. И конечно же, символическое обобществление народившейся человеческой жизни: из слабеньких материнских ручек — на могучие руки коллектива. Под боевую песню, исполняемую, как в костеле, хором мальчиков в белых одеждах.

В новом обряде центральный момент — имянаречение. «Красная газета» за январь 1924 года сообщает о «пролетарских крестинах», совершенных в Ленинграде на Новый год: «крещаются» новорожденные Маркс Никитин и Нинель Кудрявцева (понятно, что «Нинель» — перевернутое «Ленин»). В тот же день в «Клубе Некрасова» — праздник нового быта, главный виновник торжества — Вил Петрович Попов. Странное имя Вил означает «Владимир Ильич Ленин». Гражданин Попов свое христианское имя решил сменить на сакральную аббревиатуру, что и стало предметом празднования. Вилу торжественно преподносят книги антирелигиозного содержания. В Чудове рабочий Александр Прохоров дал сыну имя Володар. В Рыбинске появились на свет Ким Ушаков (КИМ — Коммунистический интернационал молодежи) и, что еще интереснее, Луиблан Шумахов (Луи Блан, если кто не помнит, французский социалист). А вот однажды некая гражданка Соловьева, по-видимому поддавшись пропаганде свободной пролетарской любви, родила без мужа, а потом, убоявшись жизненных трудностей, подбросила ребеночка в детский приют на Таврической улице, дом № 17. Над приютом шефствовала пробочная фабрика. Поэтому младенца по-пролетарски окрестили: Ким Васильевич Пробочкин.

В начале 1924 года подобные комкрестины проводились на московской шелкоткацкой фабрике «Красная Роза». (Думаете, название в честь цветка? Heт, в честь убиенной германской коммунистки Розы Люксембург.) «На сцене должны выстроиться с одной стороны некоторое число членов комсомола, а с другой — пионеры… После чего должны идти матери с новорожденными и отцами. Матери передают детей пионерам, представительница которых говорит речь и передает комсомолу; комсомол то же самое передает своему авангарду, ячейке РКП. Потом матери и отцы новорожденных произносят несколько слов, и под звуки „Интернационала“ секретарь ячейки дает имена новорожденным. Журиковой дать имя КЛАРЫ и Морковкиной дать имя РОЗЫ в честь вождей революции, Клары Цеткин и Розы Люксембург».

Бедная Роза Морковкина, надо полагать, прожила нелегкую жизнь. Ей было всего семнадцать, когда грянула великая война; парнишку, по которому она вздыхала, наверняка забрали на фронт, и он не вернулся; два или три фронтовых треугольника-письма — все, что осталось на память. Она, конечно же, копала оборонительные рвы, работала на военном заводе, делила голодный паек с подругой. Отец пришел с войны инвалидом и спился; мать все оставшиеся годы болела. После войны надо было работать и учиться, потом как-то завелась семья, пошла готовка, стирка, раз в год поездка по профпутевке в Крым. Вышла на пенсию, а тут — распад Союза, гайдаровская реформа, потеря сбережений и нищенская пенсия. Недавно ей исполнилось 80 лет, юбилей. Восьмидесятые октябрины.

Похожей, наверное, оказалась судьба Клары Журиковой, Идеи Савосьиной, Орджоники Воробьевой, Энгельсины Малашкиной и многих, многих тех несмысленных и большеглазых участниц коммунистических крестин. Они прожили жизнь не зря: подлинное равноправие женщин в нашей стране — завоевание их поколения.

Неопределенность семейных ценностей и пережитки буржуазно-мещанского отношения к женщине толкали неустойчивых юнцов на преступления.

В Ленинграде в 1926 году судили комсомольца Петрова: юноша ударил ножом девушку за то, что она отвергла его «свободную комсомольскую любовь». Комсомолец добивался от комсомолки взаимности долго — целых два месяца. И разнообразными способами. Не давал проходу в коридоре рабочего общежития. Писал послания в стихах:

А также в прозе: «Нашу любовь мы будем скреплять не поцелуями, как все, а гораздо крепче, я думаю, что ты не маленькая и сможешь догадаться, о чем я веду речь». Она догадалась — и отказала. Он поколотил ее. (Как пели в песенке тех лет: «Я тебя, ангел, лопатой крепко огрел по спине. Вскрикнувши: „Черт полосатый!“ — ты улыбнулася мне».) Потом извинялся — но тщетно: девушка была не промах и, в соответствии с духом времени, пожаловалась на галантного кавалера в ячейку ВЛКСМ. Его исключили из комсомола, а он при следующей встрече ткнул ее ножиком. «Так не доставайся же ты никому!»

Немалый резонанс вызвало еще одно кровавое преступление на любовной почве. 9 мая 1926 года трое молодых людей ворвались в комнату кассира Горного института Петрова, напали на него, ранили ножом в горло, оказавшуюся там жену кассира придушили, забрали деньги и кинулись бежать. Обливаясь кровью, Петров выбрался в коридор с криком: «Жену убили, спасайте кассу!» Случившиеся поблизости студенты бросились в погоню за злодеями: двое преступников растворились в толпе и скрылись, третьего удалось поймать. Им оказался некто Константин Кореньков. На следующий день задержаны были: брат Константина Андрей и некто Смирнов. Скандальность дела заключалась в том, что трое грабителей оказались вовсе не уголовниками, а комсомольцами, студентами того же Горного института. Что толкнуло их на преступление?

Организатором преступной группы был Константин Кореньков. Оказалось, что он уже имел дело со следственными органами в связи с самоубийством юной Ривы Давидсон. Обитая в общежитии, Костя сошелся с Ривой; им выделили даже отдельную комнату. Но вскоре их любовная лодка разбилась о быт, при этом не обошлось без «морального разложения», ревности и антисемитизма. Одни свидетели (друзья подсудимого) обвиняли покойницу: «Еврейка погубила Костю, единственным недостатком которого было нетактичное отношение к попам: как встретит на улице, так по матушке!» Другие (подруги Ривы) утверждали, что он ее «заманил и бросил», мучил своими изменами, что несчастная жаловалась: «Он говорил, что любит не меня, а Сару Крамарову; вот Сара — настоящая комсомолка, а ты — жидовка и пролаза!» Так или иначе, ненавистник духовенства стал жертвой собственного темперамента, безответственного понимания свободы любви и зависимости от мнения коллектива. На суде он признавался: «Товарищи издевались надо мной — живешь с крокодилом». Под влиянием товарищей он ушел от «крокодила» к «настоящей комсомолке». И Рива наложила на себя руки. После сей драмы Константин окончательно разочаровался в ценностях комсомольской жизни и решил самоутвердиться другим — криминальным — путем. На первой же попытке ограбления его шайка «засыпалась».

Приговор суда был суров: всем троим — расстрел; ВЦИК заменил смертную казнь десятью годами заключения. Так своеобразное преломление идей сексуальной революции в незрелом сознании молодежи времен нэпа унесло и разрушило жизни шести человек.