Проституцию называют «древнейшей профессией». Остроумно, но неверно. В первобытном обществе, при отсутствии оборота материальных ценностей, она не существовала как ремесло, как социальная ниша. Идеологи коммунизма были правы, приписывая происхождение этого рода деятельности порокам классового, и в особенности буржуазного общества. Ошибались в другом: вот победит социализм, исчезнут классовая рознь и эксплуатация человека человеком — и тут же отомрет проституция, отвалится, как короста с выздоровевшего социального тела человечества. В 1917 году свершилось: социалистическая революция произошла в России. Четыре года, через голод, разруху, революционный террор и Гражданскую войну, коммунисты загоняли 1/6 часть суши в райские двери бесклассового общества. Победили. Победив, огляделись вокруг. И первое, что увидели в новом, социалистическом настоящем, — проститутку, дежурящую на углу Невского и Садовой… Ах, пардон, на углу проспекта 25-го Октября и улицы 3-го Июля.

Уже на исходе Гражданской войны советская власть вынуждена была с беспокойством обратить внимание на небывалое распространение продажной любви в республике победившего пролетариата. Половину «эрэсэфэсэрии» душил голод, по градам и весям свирепствовали тиф и испанка; в пустых цехах заводов гулял ветер; план ГОЭЛРО существовал еще только на бумаге; в трамваях расплачивались «лимонами» и «лимардами» (миллионами и миллиардами в грубо напечатанных советских денежных знаках времен военного коммунизма). И вот, с первыми лучами нэпа, на мостовые опустелого Петрограда, где сквозь разбитые торцы старой мостовой прорастала трава, вышли когорты и легионы «этих дам», одетых во что попало (от вытертых старомодных боа и шляпок со страусовыми перьями до домотканых рубах и галош на босу ногу). Спрос на их ласки был велик, причем особенно в среде класса-гегемона социальной революции. По данным опросов, проводимых милицией и Наркомздравом, в полуголодном 1921 году к услугам проституток прибегло около 43 % рабочих и 41 % представителей других прослоек и классов; в мирном и относительно сытом 1923 году эти цифры выросли уже до 61 и 50 % соответственно. При Наркомсобесе (именно так!) была создана комиссия по борьбе с проституцией. Член ЦК РКП(б) Александра Коллонтай с тревожным пафосом восклицала: «В этот многотрудный переходный период проституция принимает грандиозные, недопустимо широкие размеры».

Город на Неве оживал после жутких лет голода и массовых расстрелов, и торговля телом развивалась в нем, лихо обгоняя темпы социалистического строительства. Этому, конечно, способствовал нэп: как-никак, появился платежеспособный спрос, укрепился рубль. Все-таки удобнее отдаваться за обеспеченный золотом советский червонец, чем за четверть мешка муки, поношенные ботинки или за пять ржавых селедок. Появились и удобные места, где прелестницам и их клиентам было легче и спокойнее заниматься делом: рестораны с кабинетами, частные гостиницы, швейные мастерские и модные лавки, за занавесями которых можно было организовывать уютные дома свиданий. Богатый обрюзгший нэпман с потными волосатыми руками, но в безукоризненной крахмальной сорочке (манжеты коей застегнуты бриллиантовыми запонками) или его ветреный сынок в безумной кепке и ботинках «джимми» — вот самые желанные клиенты дорогих, респектабельных проституток из «Астории», «Бара», «Донона» или «Сплендид-паласа».

Впрочем, новых хозяев жизни было мало, как восточных шейхов: по данным статистики, в Питере вся нэпманская («крупно— и среднебуржуазная») прослойка составляла лишь 1,5–2 % населения. Самым массовым потребителем услуг проституток оставался пролетариат. От него старались не отставать и советские служащие. Главные силы армии петроградских (с 1924 года — ленинградских) кокоток были ориентированы на них. В центре города, где обитали, прогуливались, топали на работу и с работы «совслужи», преобладал «миддл класс» проституток, предпочитавших работать под крышей средненьких ресторанов, недорогих гостиниц или частных квартир с постоянной клиентурой. Уличная проституция, правда, тоже процветала — поближе к кинотеатрам и вокзалам; в этом отношении удобны были Невский, улица Марата, Лиговка. На пролетарских окраинах, в Нарвском, Выборгском, Московском районах, дешевая уличная проституция, с опорой на многочисленные и тоже дешевые пивные, удовлетворяла потребностям класса-гегемона социальной революции.

«В праздничные дни, а в особенности в дни получки пивные и все близлежащие перекрестки кишат проститутками, — свидетельствует современник. — Чуя добычу, они целыми стаями собираются у пивных, „семейных бань“, ресторанов… не давая проходу рабочим, особенно молодежи. К нашему стыду, они имеют своего постоянного потребителя. Здесь вы встретите и мастера с „Треугольника“, и безусого подростка с „Путиловского“, и чернорабочего с „Веретена“… На глазах у всех, прямо на улицах, разыгрываются отвратительные циничные сцены. Нередко все это оканчивается „мокрой“ дракой и ограблением клиента». Увы, рабоче-крестьянская среда не давала должного отпора легкомысленным распространительницам идейной заразы буржуазного быта, а также и другой, вполне биологической заразы. «„Иди, Колька. Будь настоящим мужчиной“, — уговаривают паренька товарищи, подтаскивая его к пьяной проститутке. И в вонючей, протухлой задней каморке пивной рабочий парень впервые знакомится с „половым вопросом“», — пишут авторы брошюры «Мелочи жизни». «Для юноши не только пользоваться услугами проституток, но и болеть венерическими болезнями считается делом вполне обыкновенным, даже доказательством молодечества», — подтверждает врач и поэт профессор Л. М. Василевский в брошюре «Проституция и молодежь».

В милицейском журнале «На посту» (1925. № 7) описан рейд служителей правопорядка по «злачным местам» города трех революций. Весьма часто настоящие дома свиданий (тогда, как и всегда) скрывались под вывесками гостиниц. Советская власть пыталась бороться с этой мимикрией: Ленгорисполком строжайше запретил предоставлять номера жителям Ленинграда. Разумеется, правило это нигде и никем не исполнялось, а штрафы за его нарушение даже отдаленно не могли сравниться с доходами от веселого промысла. В этом милиционеры убедились, нагрянув по первому же адресу. На Клинском проспекте существовала гостиница с патриотическим названием «Москва». «Гостиница прославленная, — пишет участник рейда. — Здесь перемешаны и проститутки, и „честные“ жены, занимающиеся кустарничеством ради приработка». Два номера оказались пустыми; в третьем застукали дородного борова — как оказалось, работника скотобойни — с «подругой на ночь» из числа этих самых «честных» жен.

За ранним временем постояльцев в «Москве» было мало; богаче оказался улов в гостинице «Спасская», располагавшейся возле Сенной площади. Место это, к слову сказать, и в дореволюционном Петербурге пользовалось дурной репутацией: поблизости от шумной торговой площади гнездилось множество грязных кабаков и дешевых заведений «с нумерами»; здесь, в Спасском переулке, в «блудилище», совершилось некогда знаменитое убийство отставного надворного советника Фон-Зона. Как смогли убедиться участники рейда, под благочестивой вывеской «Гостиница „Спасская“» кощунственно укрывался притон разврата со специфическим советско-нэповским колоритом. «Здесь только на время, на ночь номеров не сдают. Публика здесь все отборная: председатель с секретаршей, заведующий кооперативом со своей кассиршей. Бывают, конечно, и профессионалки».

Как оказалось, любовных утех здесь искали не столько представители «красного купечества», но по преимуществу средние и мелкие советские служащие и даже пролетарии. «Стучим в первый номер… Суетня затихает, и наконец открывается дверь. В номере оказываются полуодетые временный рабочий типографии газеты „Правда“ и проститутка. Во втором номере находим пару, по их заявлению, безработных, а в третьем сразу тройку: двое мужчин полюбовно делят между собой одну проститутку. Один из них член комитета торговцев Сенного рынка, другой служит в речном госпароходстве». Очевидно, зарплаты членов всевозможных комитетов только и хватало, чтобы «полюбовно делить» второсортных нимф Сенной площади.

Тут же неподалеку — гостиница «Биржа». «Ноблес оближ», как говорил кот Бегемот: в заведении с таким названием публика крутилась более солидная. Средней руки торговцы, преуспевающие частники, осознающие временный характер политической линии нэпа, прожигали жизнь в чаду мелкобуржуазных удовольствий. Еще только середина дня, но «пьяный разгул вовсю. Под звуки давно забывшего о дирижере оркестра, звон бутылок и разбиваемых стаканов — проматываются здесь деньги, взятые с легкомысленных покупателей… Пьяные, тыкающие в стол отупевшие лица, и обязательно проститутка, обнимающая пьяного за шею». Разумеется, «к их услугам отдельные кабинеты и номера». Ремесло разврата хорошо организовано и поставлено на поток; недаром, по мнению оперативников, «Биржа» — едва ли не самая доходная гостиница Ленинграда.

А вот — неподалеку от проспекта 25-го Октября — гостиница с весьма специфическим названием «Гигиена». Тут действительно «все культурненько, все пристойненько»: относительно чистые номера и солидный швейцар при входе. Однако же «это такое учреждение, в котором ни один обход, хотя бы таковые назначались ежедневно, не уходил, не найдя несколько парочек в номерах». На сей раз «найденными в номерах» со случайными подругами оказались: служащий бюро фабрично-заводских театров, сотрудник «Сухофрукта», служащий табачной фабрики «Стамбул», студент-медик из ГИМЗа (Государственный институт медицинских знаний, впоследствии — Первый медицинский), член завкома завода им. Калинина и даже один ответственный работник с 400-рублевым жалованьем. Все эти граждане развлекались с профессионалками, но не с уличными, а с местными, «гигиеническими»; один лишь ответственный товарищ предпочел услуги юной работницы с прядильно-ткацкой фабрики «Рабочий». Ткачиха, судя по всему, не промах, автор репортажа скупо сообщает о ней: «девица бывалая, несмотря на возраст».

Яркий контраст с чинной-благородной «Гигиеной» явила гостиница «Метрополь» на Лиговке, напротив Московского вокзала. Для работы здесь милиционерам понадобились крепкие нервы и умение не смущаться по пустякам. «В одном номере мы находим трех мужчин с одной женщиной. Мужчины лежат на трех кроватях, стоящих почти рядом, а взятая ими проститутка переходит по очереди с одной кровати на другую… Во втором номере застыли на двух соседних кроватях две пары, из которых одна спала, а другая, нисколько не смущаясь, пыталась продолжать свое занятие и тогда, когда мы вошли в номер». Эти причудливые проявления «страсти нежной» имели место в непрезентабельной обстановке номеров второсортной гостиницы. «Исключительная грязь, запах пива, человеческого пота и иных выделений, резко бьющие всякому, входящему с улицы…» — да, это вам не «Гигиена», не «Биржа»!

Надо сказать, что застуканные в номерах персонажи мужского и женского пола не очень-то были напуганы появлением милиции. Никаких страшных санкций со стороны представителей власти последовать не могло. Закон не карал ни действия проституток, ни тем более развратное поведение их клиентов. Гостиницы подвергались штрафу в административном порядке, но, ясное дело, платили его не морщась. Так что застигнутые в пылу наслаждений рабочие, служащие и «здоровые частники» умеренно стыдились, а их прелестницы — те порой вели себя вызывающе. В «Спасской», например, временная подруга работника «Правды», не пытаясь прикрыть наготу, разлеглась перед составляющими протокол милиционерами в развратной позе на постели. (Впрочем, по словам репортера, видавшие виды сотрудники милиции в ее сторону даже не взглянули.) На выходе из «Гигиены» милицейский шофер, «смеясь, рассказывал, что, пока мы были в гостинице, швейцар парам 15–20 посоветовал погулять с полчаса и прийти после, когда обход закончится». Как видим, эффективность борьбы с мелкобуржуазным бытовым разложением в гостиницах Ленинграда была не слишком высока.

Социальный облик потребителей продажной любви был разнообразен, как, впрочем, во все времена. А что представлял собой мир ее подательниц? На этот счет летом 1924 года в Москве было проведено любопытное исследование. На вопросы анкеты добровольно ответили около 600 «нимф», подвергшихся административному задержанию.

Прежде всего оказалось, что, несмотря на перетряски великой пролетарской революции, подавляющее большинство «жриц Венеры» — более 60 % — рабоче-крестьянского происхождения. Правда, фабрично-заводских девушек среди них оказалось немного — всего 9 % Самый прямой, проторенный путь в проституцию вел через сферу услуг: 22 % женщин легкого поведения поначалу работали домашней прислугой, 12 % — в «нарпите» (официантками, подавальщицами, буфетчицами), 8 % — продавщицами в магазинах. 5 % соскочили на скользкую дорожку с благородной стези сестер милосердия. Около 26 % проституток происходили, по терминологии того времени, из «мелкой буржуазии» (в ее числе — занимающиеся индивидуальной трудовой деятельностью: швеи, портнихи и т. д.). Аристократическим происхождением козыряли 5 % («И вот я проститутка, я дочь камергера, я Черная Моль, я Летучая Мышь»). Из среднебуржуазных и интеллигентских кругов вышли 9 % наших героинь. Впрочем, не исключено, что некоторые респондентки по чисто эстетическим мотивам приукрасили свою биографию.

Возраст изучаемого контингента, понятное дело, в основном молодой, но не юный: основная масса — от 26 до 30 лет; 35 лет для подавляющего большинства — закат карьеры. Безжалостный промысел рекрутировал в свои ряды и совсем девчонок: около 5 % — до 16 лет, почти 12 % — от 16 до 20 лет. Любопытен национальный состав: конечно, в городах РСФСР преобладал русско-украинско-белорусский компонент (примерно 2/3). Однако сразу за восточно-славянскими чаровницами следовали уроженки западных губерний: еврейки (почти 20 %), польки (7–8 %), латышки (6–7 %). Попадались и экзотические варианты: среди опрошенных проституток оказались три цыганки, одна китаянка и — откуда только взялась? — одна англичанка. Прямо интернационал. По имени богини-покровительницы и по характеру заболеваемости его можно смело назвать «Венерическим».

Об образе жизни продажных женщин распространяться излишне: пьянство, наркомания и неизбежный контакт со всякого рода криминалом. Если верить в откровенность их ответов, 70 % употребляли наркотики (в 1920-е годы наиболее распространенными были кокаин, морфий, героин, из более легких — опий, гашиш, хлоралгидрат, эфир). А уж об алкоголе — что и говорить! Девять девиц из десяти пили регулярно. Причем 80 % сознались, что первый акт проституции совершили в пьяном виде.

О причинах столь нехорошего своего поведения респондентки склонны были излагать жалостные, сентиментальные версии. Самый распространенный вариант — «нужда заставила» (51 %), далее идут изнасилование (25 %) и понуждение к первому «падению» (10 %). Лишь 6 % с вызовом заявили, что к проституции их привела жажда наслаждений. Конечно, друзья, знакомые и родственники виновны в жизненной драме падших женщин: так, например, более 1/4 из них, стыдливо потупившись, сознались, что были лишены девственности до наступления половой зрелости, причем в пяти случаях виновниками этого безобразия были отцы или отчимы, в 16 случаях — братья, в 26 случаях — другие родственники. Свою горькую судьбину клянут почти все. 84 % заявили, что героически пытались бросить треклятое ремесло, но вот никак не получается. Лишь 16 % признались, что никаких таких попыток не предпринимали, плыли себе по течению, и все. При этом материальный уровень жизни респонденток оказался, по критериям того скудного, неустроенного времени, вполне приличным. Скажем, отдельную комнату имеют около 15 %, делят жилье с подругой (соратницей по любовному фронту) около 55 %, еще 17–18 % обитают в одной комнате со своими домочадцами. (Это, следует напомнить, в годы острейшего жилищного кризиса, сделавшего сносное жилье в Москве пределом мечтаний миллионов добропорядочных советских граждан.) У трети из них имеется по одному ребенку, у каждой седьмой по два, а иные относятся и к категории многодетных матерей, хоть медаль «Материнская слава» на грудь вешай.

В общем, социальный портрет проститутки, эдакой пестро одетой, бойкой Маньки Облигации, не очень-то отличался от облика ее добропорядочной соотечественницы, строительницы светлого будущего.

В 1920-е годы сам факт продажи женщиной своего тела юридически не считался преступлением, равно как и покупка ее ласк. УК РСФСР 1922 года предусматривал наказание лишь за принуждение к занятию проституцией, за содержание притонов разврата и за вовлечение несовершеннолетних в сексуальную коммерцию. Вопрос о моральном осуждении проституции решался в соответствии с духом времени. Александра Коллонтай в 1921 году в брошюре «Проституция и меры борьбы с ней» определила три причины, по которым сексуальный промысел нетерпим в стране социализма. Первое и главное: проститутка есть дезертир трудового фронта. Не участвуя в производительном труде и отвлекая от него мужчин, она является нетрудовым элементом и даже в известной степени врагом народа, пособницей мировой буржуазии. Второе: проститутка распространяет венерические заболевания; в этом отношении она сродни диверсанту. И третье: ее промысел «понижает чувства равенства, солидарности и товарищества между полами», превращает женщину в товар, возрождает эксплуатацию, свойственную буржуазному прошлому. Вину проститутки в полной мере разделяет всякий мужчина, пользующийся ее услугами. За трудовое дезертирство и распространение заразы гулящие женщины (и мужчины) подлежат наказанию; в остальном воздействовать на них нужно идейно-воспитательными методами.

Милиция настаивала: нужно усилить наказания за содержание притонов. Политически грамотные рабочие требовали: печатать в газетах списки мужчин, обнаруженных в объятиях проституток во время милицейских облав. Врачи добавляли: развивать сеть вендиспансеров (первые таковые были основаны в 1922–1923 годы) и принудительно лечить больных «дурными болезнями». Наркомсобес призывал: создавать рабочие места, привлекать падших женщин к производительному труду. Эти меры (кроме списков имен в газетах) постепенно стали осуществляться; в конце 1920-х на профессиональную проституцию было развернуто наступление по всему фронту. Тут были победы, поражения и курьезные ситуации. Одна весьма любопытная история имела место в 1929 году.

Год «великого перелома». Социализм наступал, нэп задыхался в угаре, буржуазные пережитки безжалостно искоренялись. Обком ВКП(б), руководимый верным ленинцем-сталинцем С. М. Кировым, принял постановление «О борьбе с проституцией в Ленинграде». Незадолго до этого при кожвенбольнице имени Нахимсона (на Большой Подьяческой улице) был создан лечебно-трудовой профилакторий для проституток, больных венерическими заболеваниями. Во исполнение установок партии его работу возглавила супруга Кирова — Мария Львовна Маркус. Надо сказать, профилакторий создавался как островок светлого будущего, в котором падшие женщины могли забыть о проклятом прошлом и возродиться к новой, счастливой, трудовой жизни. Светлые палаты, чистое белье, приличное питание, лечение, работа в пошивочных и трикотажных мастерских, бесплатные билеты в театры и на концерты и, наконец, поистине материнская забота товарища Маркус и отеческое попечение обкома партии — чего еще могли желать жертвы сексуальной эксплуатации? 1 Мая 1929 года колонна из 300 пациенток «Нахимсона» под руководством Марии Львовны в общей массе демонстрантов прошла под красными знаменами по площади Урицкого (Дворцовой).

Однако скоро выяснилось, что жертв буржуазных инстинктов не так-то легко перевоспитать. Сотрудник профилактория рассказывал в трогательных выражениях, как однажды пациентки «затащили в комнату швейцара профилактория и начали предлагать провести время с любой; когда он отказался, они его раздели и стали искусственно возбуждать к половой потребности. Когда он от них хотел выпрыгнуть (с 3-го этажа), то они не дали ему это осуществить; под общий хохот объяснили свой поступок тем, что их не выпускают в город, а у них большая потребность и нужда в мужчинах». Это бы еще ничего, но вскоре разразился скандал: двое студентов-практикантов, некие Васильев и Грушевский, которых Маркус доверчиво приняла на работу, были отданы под суд за организацию в ресторане «Бар» тайного притона, где совершались оргии с участием девиц из профилактория. Шум вышел большой, дошло до Москвы. Разбираться в этой грязной истории приехал почему-то «товарищ Серго» — Г. К. Орджоникидзе. Нельзя исключить политической подоплеки скандала: Грушевский имел косвенное отношение к некоторым фигурантам известного «дела академиков». Возможна и попытка скомпрометировать самого Кирова… Так или иначе, Маркус вынуждена была написать заявление об уходе с любимой работы, а профилакторий перевели в глухой угол Ленобласти, в Лодейное Поле, и без сентиментальных раздумий преобразовали в колонию строгого режима.

Времена либеральничания с врагами трудового народа закончились; наступила сталинская эпоха.