Часть II. Опасная повседневность

Когда грянула пролетарская революция, город на Неве был провозглашен Коммуной. То есть трудовым сообществом граждан, принадлежащих к передовым классам и, конечно же, в высшей степени наделенных пролетарской сознательностью. Насчет сознательности, однако, все пошло не так гладко, как хотелось председателю Совета коммун Северо-Западной области товарищу Зиновьеву. В ходе Гражданской войны удалось разгромить вооруженные силы контрреволюции, за два-три послевоенных года сломать хребет бандитизму, рассматривавшемуся как классово враждебное явление. Наступили относительный покой и мир. И тут выяснилось, что отделения милиции и судебные органы города трех революций буквально завалены делами о всяких мелких, глупых обывательских безобразиях, которые даже преступлениями-то называть не хочется. Пьяные драки, оскорбления словом и действием, квартирные разборки, алиментные тяжбы, обвинения в злостном подсыпании золы в соседский борщ и в похищении пол-литра керосина из коммунальной керосиновой лампы. И тому подобное. Из этой грязной лужи мы зачерпнули по пригоршне примеров, связанных с алиментными проблемами и бытом коммунальных квартир.

Целый сад-огород преступлений и всякого рода происшествий — и трагических, и курьезных — процвел в 1920-е годы на почве вопроса об алиментах. Тогдашнее законодательство еще не избавилось от влияния сумбурных и фантасмагорических идей «свободной пролетарской любви», «семьи — трудового коллектива» и тому подобной левацкой ахинеи. Как мы уже говорили, закон допускал «многоотцовство», то бишь суд мог признать отцами ребенка одновременно нескольких мужчин и разверстать на них сумму алиментов. Эта первобытно-коммунистическая норма была устранена из законодательства лишь в 1926 году. При установлении отцовства решающим фактором было заявление матери ребенка, а также показания свидетелей, что не могло не вести к широкому распространению лжесвидетельства в алиментных делах.

Надо учитывать степень нищеты, масштабы безработицы и глубину бытовой необеспеченности, составлявших ткань жизни подавляющего большинства населения России Советской. Средняя зарплата в Ленинграде в конце 1923 года составляла, к примеру, 23 рубля 50 копеек (новыми советскими деньгами, имеющими серебряное обеспечение), притом что фунт (409 граммов) мяса стоил 30–40 копеек, фунт масла — около рубля, буханка хлеба — гривенник, и пол-литра самогона (из-под полы, конечно) — полтинник. При таком раскладе 10–15 рублей алиментов были существенными деньгами, потеря коих столь же болезненна для одной стороны, сколь обретение их желанно для другой. Нельзя забывать и про моральную сторону дела. Несмотря на все прорывы в области реконструкции быта, «мелкобуржуазно-мещанские предрассудки» сохраняли свою силу среди «широких масс»: общественное мнение осуждало и одиноких матерей, и беззаконных отцов-«алиментщиков». В последнем случае к неприязни общественной присоединялся гнев со стороны партийных органов.

Причудливое сочетание старых и новых семейно-бытовых устоев при наличии страха перед властью и алиментами порождали, бывало, весьма забавные ситуации. К примеру, в милицию города Мелекесса (ныне Димитровград Ульяновской области) обратилась молодая гражданка: мол, ее изнасиловал некто Курников. Правда, поостыв, заявительница забрала заявление обратно, признавшись, что все произошло по взаимному согласию, только вот он, негодяй, жениться не хочет. Тогда по инициативе высоконравственных сотрудников милиции на свет появился следующий документ (пунктуация и синтаксис сохранены): «Подписка. 1925 года 19 ноября я, нижеподписавшийся гражданин гор. Мелекесса Курников Михаил Терентьевич выдал настоящую подписку в Правление Мелекесской гормилиции в том, что я, Курников, обязуюсь взять себе в жены Верясову Вассу Григорьевну, так как мною с ней уже имелись половые сношения, в случае нарушения таковой подписки отвечаю перед судом. М. Курников. Подписку отобрал: дежурный по управлению Мелекесской гормилиции Савчишкин».

Тут дежурный Савчишкин превысил, конечно, свои полномочия, но зато не допустил граждан до суда. А то народные суды были просто завалены алиментными делами, и разобраться, кто в чем виноват, было далеко не всегда легко и просто.

Вот например. Она подала на него в народный суд одного из районов Ленинграда на алименты; он привел троих свидетелей, друзей-приятелей и, возможно, собутыльников, заявивших и подтвердивших перед лицом суда, что «она, мол, девица легкого поведения, что ребятенок, гражданин судья, по всей вероятности, не его, потому что — вот доказательство: они, трое, с ней сожительствовали, так сказать, параллельно и последовательно». Естественно, молодая мамаша с негодованием отвергла сей чудовищный поклеп. Дело из простого превратилось в весьма запутанное. Однако народный судья проявил находчивость, достойную царя Соломона, и, опираясь на причуды тогдашнего законодательства, присудил: со всех четверых — с ответчика и с представленных им свидетелей, раз они признали факт сожительства с истицей, — взыскать алименты равными долями, по пятерке в месяц с носа. Услыхав, какой неожиданный оборот принимает дело, свидетели в один голос завопили, что они тут ни при чем, что у них «ничего такого не было», что они к этой гражданке «вовсе даже без участия» и что оговорили себя по просьбе ответчика. «Ах так! — объявил судья, которому, видать, порядком надоела эта волынка. — Тогда вы приговариваетесь еще и к штрафу за лжесвидетельство! Платите по пятнадцать рублей каждый и выметайтесь из помещения!» Самое смешное в этой истории то, что свидетели по выходе из зала суда подрались с ответчиком, были задержаны милицией и за нарушение общественного порядка получили, вдобавок ко всему прочему, еще по десять суток кутузки.

Алиментные дела — это нередко мелодрамы с головоломно закрученным сюжетом, и уж всегда они суть не что иное, как терпеливое копание в чрезвычайно грязном белье. В 1926 году одна угасающая, но пылкая особа, бывшая работница какой-то петроградской фабрики, а ныне инвалид труда, подала в суд на молодого делопроизводителя военного госпиталя, то бишь, по-старому, писаря. Ему — 26 лет, а ей — 43, что в данной ситуации немаловажно. Она, собственно, требовала себе в качестве алиментов 1/5 часть жалованья возлюбленного, а также уплаты 189 рублей единовременно — как «нетрудоспособной сожительнице, потерявшей трудоспособность вследствие совместной половой жизни». Так вот и было написано в заявлении. И в качестве компенсации расходов на его, сожителя, питание.

Мы, конечно, можем представить себе эту несчастную даму, стоящую перед судом. Исхудавшая, наверное, со следами былой красоты, натруженными рабочими руками нервно теребит залатанную кофточку, глаза горят неутоленной страстью. А рядом — ее предмет: эдакий франтоватый писарек армейский, такой самодовольный производитель с закрученными усиками на поросячьей физиономии. И вот этот ферт подает, наверное ухмыляясь, со своей стороны заявление: «13 августа 1925 года, находясь в нетрезвом состоянии и бывши холостым, я на улице познакомился с гражданкой С., которая повела меня к себе на квартиру, и в тот же день и час я вступил с ней в сожительство. — (Тут мы немножечко исправляем оригинал по причине грубости его выражений.) — С 13 августа по 22 октября, то есть до женитьбы, я ходил к гражданке С. добровольно, кушал у нее и продолжал связь». Кушая и продолжая это самое, наш писарь тем временем подыскал себе молодую невесту и даже быстренько с ней расписался, в обход, так сказать, мнений и чувств более старшего товарища. Впрочем, будучи человеком благородным, продолжает заявитель, «я хотел гражданку С. бросить, но тогда она говорит мне: поеду на твою квартиру и разобью твою молодую семейную жизнь». В общем, гражданка С., по версии ответчика, используя шантаж, насильно заставляла его ежедневно, кроме воскресенья, после службы приходить к ней. С пяти до восьми вечера держала его в своей комнате под ключом, вследствие чего ему приходилось «продолжать фактический брак» и даже принудительно обедать, причем его якобы «тошнило от этих харчей». Потому он пил и жрал, что «не мог сидеть у нее на квартире без пищи, да еще, голодный, оправдывать свое назначение». Такая жуткая картина кабалы и эксплуатации — то ли Иванушка у Бабы-яги, то ли Одиссей у Цирцеи.

Впрочем, со стороны истицы и приведенных ею свидетельниц картина ситуации рисовалась несколько по-иному. По ее словам, неблагодарный молодой кобель у нее охотно питался, брал деньги — и ее же бранил и поколачивал. Одна из свидетельниц дополняет картину: «Парень был прямо на содержании, кормился, тянул деньги и свою благодетельницу называл „страшилой“». Суд в конечном итоге принял сторону истицы.

Не надо думать, что только женщины страдали по вине этих похотливых животных — мужчин. Имело место немалое число случаев, когда недобросовестные истицы губили своих ни в чем не повинных знакомых противоположного пола, используя лжесвидетелей и применяя коварные уловки или просто требуя неизвестно чего. Скажем, некая такая Бобкова подает в суд на своего бывшего мужа Федора: пусть, мол, платит алименты — 1/3 жалованья. На суде, однако, выясняется, что ребенок как таковой живет не с матерью, а с отцом, что отец его добросовестно воспитывает и, вообще говоря, холит и лелеет. При этом заработок у папаши скудный. А вот мать — та, наоборот, получает прилично, ребенком не интересуется, живет целиком и полностью в свое удовольствие. Удивленный нарсудья спрашивает: «Что ж вы, мамаша, от суда хотите? На ребенка не тратитесь, а алиментов требуете?» На что Бобкова отвечает, не понимая всей ситуации, как она есть по советскому закону: «А чего ж с него не взять-то? Наблудил — пущай теперь отвечает! Не при прежнем режиме!» Суд, конечно же, в удовлетворении иска отказал, так что мадам Бобкова сильно разуверилась в советской власти.

Как-то в середине 1920-х годов к одному из народных судей Ленинграда поступил иск гражданки Раппопорт Лидии о взыскании алиментов с гражданина Кузьмичева. Дело показалось судье простым. Кузьмичев сам не отрицал того, что долго (правда, по его словам, безуспешно) ухаживал за очаровательной Лидочкой. Свидетели подтверждали: между истицей и ответчиком имелась любовная связь. В общем, белобрысый щуплый Кузьмичев довольно-таки жалко выглядел перед лицом советской Фемиды. Беспомощно хлопая глазами, он выслушал приговор: платить 50 рублей алиментов в месяц! Большая сумма; видно, судья проникся чувствами по поводу глубины личной драмы обманутой и брошенной черноокой Лиды. Однако вскоре дело пришлось рассматривать заново. Ответчик случайно услышал, как сожитель Лиды (молодой здоровый бугай, о существовании которого на суде истица благоразумно умолчала) как-то в пивной хвастался: ловко, мол, объегорили суд и заставили этого дурака Кузьмичева раскошелиться!

При повторном рассмотрении дела выяснилось много интересного. Например, как Лидочка готовила себе свидетелей. Однажды, встретив своего воздыхателя во дворе, кокетливо поманила его за собой; они поднялись в ее квартиру. Там уже сидели и пили чай трое «гостей». После пяти минут никчемного разговора «о погоде» Лида вдруг нежно взяла разомлевшего ухажера за руку и томно прошептала: «Ах, уйдемте ко мне в спальню, у меня до вас важное дело… Да что же вы встали как вкопанный? Вот глупый какой! Пойдемте же, дурачок, я кой-чего должна сказать — не при которых посторонние». Неизвестно, какие чувства и сны наполняли душу Кузьмичева, пока стопы вели его к ложу возлюбленной, но реальность, с которой он столкнулся в спальне, оказалась весьма прозаичной. Затворив дверь, Лида сказала без всякой нежности в голосе, даже равнодушно: «У меня совсем нет денег, дайте, дорогой мой, взаймы». — «Ах! — заметался Кузьмичев, — Я буду счастлив… Но у меня у самого… Но конечно, вот, сколько могу… Вот, возьмите червонец, больше нет, ей-богу…» И тут, при появлении червонца, красавица, распахнув дверь, завопила, как базарная торговка: «Черво-о-нец? Таки он хотит от меня подачками отделаться?! Слышите все? Соблазнил девушку — и теперь червонец сует!» И так далее. Свидетели потом с чистой совестью могли утверждать в суде, что своими глазами видели, как ответчик уединялся с истицей в ее спальне, своими ушами слышали, как он пытался заплатить за любовные услуги.

Приговор в отношении Кузьмичева был отменен, а Раппопорт и ее сожитель обвинены в лжесвидетельстве.

В истории Петербурга — Петрограда — Ленинграда первое послереволюционное десятилетие ознаменовалось великим, поистине этапным событием: появлением коммунальных квартир. С той поры коммунальный способ существования сделался важнейшей составляющей ленинградского образа жизни, фактором, формирующим характер истинного ленинградца. Вдаваться в анализ этого неоднократно описанного феномена мы сейчас не будем. Отметим только, что коммунальная территория легко и быстро превращалась тогда, как превращается и теперь, в театр боевых действий между соседями, их родственниками и знакомыми, в место всевозможных происшествий — от грубой брани и легкого рукоприкладства до смертоубийств. По причине послереволюционной импульсивности и нервности населения, в 1920-е годы квартирная склока становится массовым и ежедневным фоном жизни. Да уж, коммунальный уклад задал жару участковым милиционерам, завалил работой народные суды. Прямо по Зощенко: «Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой… Главная причина — народ уж очень нервный. Расстраивается по мелким пустякам».

Проницательность и правота великого фельетониста подтверждается, между прочим, обрывками речей свидетелей и потерпевших, донесенных до нас из зала суда стараниями репортеров. Что-то такое слышится нам сквозь туман времен, какие-то такие возгласы с характерным мещанским акцентом: «Они нанесли мне ногой удар в область нижнего живота!», «Так она била меня самоварной трубой по голове. Вы понимаете — трубой от моего же самовара!», «Что вы сказали моему двоюродному комсомольцу Леве про значок? Какое обозвание вы дали при мне одному красноармейцу? — Не вымышливайте, я не знаю никакого Левы». И так далее.

Или, скажем, ответственная квартиросъемщица, она же бывшая квартирная хозяйка, подает в суд на жильцов — инструктора Политпросвета и его супругу (между прочим, дочь священника). Обвиняет классово неоднородную парочку в том, что они оба-два ругали неприличными словами и даже колотили ее, ответственную съемщицу, и ее молодую дочь. Долго и страстно, при участии судьи, происходит выяснение, кто кого называл проституткой: жена инструктора дочку съемщицы или наоборот. В пылу спора хозяйкина дочка выдвигает аргумент: «Он, вот этот вот тип, постоянно кричит на нас, угрожает: „Жиды проклятые, подождите, доберусь до вас!“» Обвиняемый сначала немеет от неожиданности, а потом с му́кой в голосе восклицает: «Граждане судьи! Да вы только посмотрите на меня! По одной моей внешности, по носу видно, что я настоящий еврей. С чего же мне обзывать их жидами?!»

Или вот еще одна колоритная сцепка, списанная с натуры корреспондентом журнала «Суд идет». Разбирается коммунальная склока между соседями. На вопросы народного судьи отвечает гражданка Хая Мительман. «Откуда я? Из Екатерининского канала… Ах, откуда наше семейство? Из Слонима, да. Дети? Дети есть — и дочка, и зять, и я, и муж-инвалид, и две жилички — всего восемь человек». Далее престарелая Хая слезно жалуется гражданину судье на соседок: «Она не пускала меня в ванную комнату, а ее дочка облила меня водой, так что я заплакала. А теперь она имеет такое нахальство и говорит, что она меня не била…» Судья, утомленный распутыванием хитросплетений коммунальных взаимоотношений, предлагает соседям мирно уладить конфликт. Гражданка Мительман не против: «Помириться? Если они дадут на вас подписку, что никогда не будут меня обижать, — так я им прощаю! Я старый человек, и зачем мне ссориться? Но когда она кричит на меня: „Я требую чистоту, я требую чистоту!“ — так скажите, пожалуйста, что им нужно от старого человека?!»

Да, участи судьи не позавидуешь. А что касается народного судьи времен начала построения социализма в одной отдельно взятой стране, так ему, пожалуй, не позавидуешь особенно. Похоже, никогда суды не были завалены таким количеством мелкосклочных дел, выросших на коммунальной почве. Впрочем, в вышеприведенных случаях обошлось хотя бы без жертв. Что получалось далеко не всегда.

Очень нередко бывало, что конфликт, родившийся в местах общего пользования или вспыхнувший на жилплощади одного из соседей, заканчивался пролитием крови.

В 1926 году в суде рассматривалось дело о нанесении тяжких телесных повреждений некоему Гаврилову. Ситуация вырисовывается следующая. Дмитрий Емельянов, стопроцентный пролетарий, проживающий неподалеку от завода «Красный треугольник», на Курляндской улице, дом № 26, в коммунальной квартире, как-то раз, возвращаясь с работы, повстречал на улице знакомого гармониста. Емельянов, ясное дело, уже был выпивши, но за такую встречу как не пропустить стаканчик? Пошли в пивную, посидели, разобрало, решили продолжить. Отоварились в магазине и отправились к Емельянову домой. Комната Дмитрия таится где-то в темной глубине огромной квартиры, в конце длиннющего, грязного, едва освещаемого тусклой лампочкой коридора. Цепляясь за стены и друг за друга, кое-как преодолели это опасное пространство. Притащились, сели, выпили; гармонист заиграл. На звуки музыки и веселья сбежалось с полдюжины жильцов, тоже не идеально трезвых. «Русская горькая» скоро кончилась; томимый духовной жаждой, Емельянов побежал в лавчонку за добавкой. Вернувшись, застал жизнерадостную картину: в его комнате под не совсем верную музыку развеселой гармошки плясали «русского» и вприсядку очумевшие соседи. Почему-то ему, доселе разделявшему общее веселье, решительно не понравились танцы. Внезапно помрачнев, хозяин стал хватать плясунов за плечи и выпихивать их из комнаты, изрыгая хриплые, не вполне ясные ругательства. На беду, один из жильцов, молодой такой шалопай по фамилии Гаврилов, перебрав спиртного, не захотел прекращать светское времяпрепровождение и в процессе выпроваживания даже уцепился за косяк. Не раздумывая долго, Емельянов схватил кусок рельса, для какой-то надобности валявшийся в углу комнаты, и звезданул им Гаврилова по башке. Потерпевший грохнулся без чувств на пол, а правонарушитель, сев за стол, продолжил выпивание.

Емельянов протрезвел на следующий день в камере; Гаврилов же очухался лишь через пару недель в больнице. На суде потерпевший, оглохший от удара на одно ухо, заикаясь, просил о снисхождении к подсудимому. Мол, выпил человек, с кем не бывает, мы все выпивши были. Подсудимый вину признал, а на вопрос судьи об угрызениях совести мрачно ухмыльнулся. За что и получил три года.

А вот подобный случай, только с экзотическим, национальным колоритом. В те годы чистильщиками обуви в Москве и Ленинграде работали почему-то почти исключительно айсоры — представители ближневосточной народности, именуемые в народе ассирийцами. В доме № 54 по проспекту 25-го Октября образовалась целая колония айсоров, несколько сот человек. Выходцы из Персии, питерские айсоры были христианами и свято блюли церковные праздники. В частности, старательно напивались на Пасху, Успение, Рождество… Как раз на Рождество 1925 года во дворе дома-колонии подвыпившие «восточные люди» повздорили между собой. Дело кончилось крупной дракой, в пылу которой некто Юлев опасно ранил ножом некоего Геворгизова. Тот, впрочем, выжил и на собранные соплеменниками деньги отбыл в Крым лечиться. А перед этим помирился с обидчиком; в знак примирения Юлев даже выжег себе клеймо на руке. К сожалению, прокурор не признал в трогательном знаке дружбы обстоятельства, достаточного для прекращения дела. Юлев был судим. На суде оправдывался: «Зачэм убивать буду? Нэ надо убивать. Друзья были, Рождество было, пьяные были…» Пылкому южанину дали год условно, принимая во внимание его молодость и несознательность.