Люди почему-то во все времена тянутся к дурману. Периоды социальной нестабильности, «смены вех» открывают дорогу самым зловредным способам самооболванивания. Когда жизнь, обновляясь, ставит перед одной отдельно взятой личностью слишком много вопросов, возникает соблазн уйти от ответа. Напиться. Накуриться какой-нибудь дряни. Кинуться на иглу. В общем, тем или иным способом снять с себя ответственность за собственное бытие. В усталом обществе распространяется установка на легкую, «изячную» жизнь — и его, общество, захлестывает «чумовая» волна пьянства и наркомании. Сейчас мы как раз это и наблюдаем. «Оторвись по полной!», «Живи со вкусом!», «Бери от жизни все!» — эти рекламно-гедонистические лозунги являют лицевую сторону медали, на обороте которой — пивной алкоголизм молодежи, шприцы на лестничных площадках, неуправляемый разгул наркотической преступности, число человеческих жертв, сопоставимое с результатами большой войны. В истории все, увы, повторяется. Нечто похожее творилось в годы нэпа. Разве что масштабы бедствий все же были несколько умереннее.

Кажется, не существует на Руси более древней проблемы, чем пьянство. Умные правители извлекали прибыль из великой слабости великого народа, глупые пытались с ней бороться, попытки борьбы неизменно заканчивались крахом самого государства.

Годы «пьяного бюджета» Витте и Коковцова были годами промышленного подъема в России; затем началась Мировая война, и благонамеренные дураки, возглавлявшие правительство, ввели «сухой закон». Далее все свершилось с изумляющей быстротой: в 1914 году в стране была запрещена продажа спиртных напитков, а в 1917-м грянула революция. Ленин справедливо писал, что Великий Февраль поставил вопрос о власти, но не решил его; к этому надо добавить, что он также поставил и не решил вопрос о водке. Временное правительство продолжило империалистическую войну и не отменило «сухой закон» — и вот оно сметено повой революционной волной. Погромы винных погребов Зимнего дворца в октябре — декабре 1917 года открыли ворота новой эпохи: как Моисей, ударив посохом в скалу, извел из нее водопад живительной влаги, так большевистский ВРК, ударив красногвардейским прикладом в днище бочки коллекционного императорского коньяка, выпустил на волю всесокрушающего джинна народного пьянства. Революционная власть, к своему немалому изумлению, в первые же дни столкнулась с прискорбным фактом: победивший пролетариат хочет выпить.

О роли и значении спирта в русской революции и Гражданской войне, о конкистадорских рейдах вооруженных отрядов «Главсахара» и «Главспирта», двух непримиримо враждебных братьев-главков, рожденных (как сыновья Эдипа Полиник и Этеокл) всемогущим Наркомпродом от матери-революции, о самогонном цунами, грозившем затопить и континент военного коммунизма, и разрозненные белогвардейские архипелаги, — обо всем этом можно написать тома приключенческих романов и научных исследований. Сохранявшийся в Советской Республике запрет на производство и продажу спиртных напитков был превращен большевистской властью в мощное средство управления революционным морем; спирт, хоть он и жидкость, стал при военном коммунизме самой твердой валютой, распределение коей целиком сосредоточилось в руках государства.

Все-таки «на той единственной, Гражданской» главным горячительным средством была стихия борьбы: кровь классового врага опьяняла сильнее и надежнее, чем экспроприированный у бабки-спекулянтки мутный самогон, добытый из-под наркомпродовской полы спирт или контрабандный, с риском для жизни обретенный коньяк. Но вот революционная буря утихла. Настал нэп. Сабли вложены в ножны, пулеметные ленты сняты с продымленных бушлатов, бронепоезд поставлен на запасный путь. А мирные люди, граждане Республики Советов, разошлись по своим делам. Многие прямиком направились в только что открывшиеся пивные.

Кое-какие статистическое данные наглядно иллюстрируют целенаправленность действий советских граждан времен нэпа в области борьбы с излишками производства спиртных напитков. В 1922 году на улицах Петрограда за нарушение общественного порядка было задержано милицией 2058 пьяных граждан, в 1923-м — 6200 (одно задержание на 173 жителя города). В 1925 году в городе, уже носящем имя великого Ленина, количество нетрезвых буянов достигло 21 тысячи, а в 1926 году подскочило аж до 100 тысяч. Конечно, и население города за пять лет увеличилось более чем вдвое, но, учитывая этот факт, а также и активизацию работы стражей порядка, и упорядочение статистики, получаем результат: число «пьяных» задержаний возросло более чем в 20 раз!

На войне как на войне: без убитых и раненых не обойтись. Из 100 скоропостижно умерших ленинградцев более 1/3 отправились в загробный мир в нетрезвом состоянии. Случаев смерти в результате алкогольного опьянения в пересчете на 100 тысяч жителей города в 1922 году зафиксировано 2,6; в 1923-м — 1,7 (качество самогона улучшилось?); в 1925-м — 6,4; в 1926-м — 10,9; в 1927-м — 18,8; в 1928-м — 44. Это уже получается по 2–3 человека в день! Потери живой силы на алкогольном фронте выросли в 17 раз за 8 лет! С прискорбием мы вынуждены отметить факт, не делающий чести городу на Неве: смертность от зеленого змия в Петрограде — Ленинграде была едва ли не самой высокой по стране и в полтора раза выше, чем в столице нашей Родины, Москве.

Интересно, чем именно так активно травились жители великого города? С немалым изумлением мы должны констатировать: водкой государственного производства!

Тут надобно пояснить следующее. Советская власть, проникнутая романтическими идеями мировой революции, радостной и скорой, долгое время не решалась приступить к изготовлению крепких спиртных напитков для населения. В годы «сухого закона» и в первое время при нэпе жители пролетарской республики вынуждены были употреблять главным образом самогон или иные спиртосодержащие жидкости кустарного производства. Опять же цифры красноречивы: в 1923 году в Петрограде зарегистрировано 5204 случая тайного винокурения. В 1924 году появилась «Русская горькая» государственного изготовления; сей напиток, правда, содержал лишь 20 весовых долей спирта (в просторечии — градусов), однако поначалу снискал популярность у населения. 20-градусная «Русская горькая» по доступной цене, 1 рубль 50 копеек за бутылку, поступила в продажу в августе 1924 года. За сентябрь было продано 10 426 ведер (около 200 тысяч бутылок). Тут же милиционеры зафиксировали резкое снижение самогоноварения.

Однако в октябре самогоноварение снова растет: причина тому — малая крепость государственного продукта. Как говорится, распробовали — не понравилось. В декабре в продажу поступила водка того же названия, но уже крепостью 30 градусов; до конца года, то есть за неполный месяц, было продано 30 000 ведер — полмиллиона бутылок!!! Как видим, граждане голосовали полновесным советским рублем (имевшим, кстати, в эти годы золотое обеспечение) за лозунг профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: «А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это во-первых…» Партия-правительство подумали — и согласились. В 1925 году была введена государственная водочная монополия и началось производство 40-градусной «Русской горькой», прозванной в народе «рыковкой» — по имени тогдашнего председателя Совета Народных Комиссаров. Скрытая ирония народного термина заключалась в том, что о Рыкове ходили слухи: пьет, даже ездил за границу от запоя лечиться. Так или иначе, именно за его подписью вышел декрет Совнаркома от 28 августа 1925 года о порядке производства водки и госторговли ею.

Как видим, стремительный рост смертности от зеленого змия и количества задержаний на пьяной почве приходится именно на годы «рыковской» монополии. Не в самогоне, а в бутылке «новоблагословенной» таилась погибель пролетария. Опять-таки прав был профессор Преображенский, когда говорил: «Бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать — что им придет в голову?»

Самое прискорбное заключалось в том, что пьянство становилось повседневно-бытовым явлением и никакие трудовые подвиги на стройках социализма не могли отвлечь советских граждан от бутылки. Пока немногочисленные нэпманы распивали дорогие вина в фешенебельных ресторанах, рядовые пролетарии, советские служащие, учащаяся молодежь, члены профсоюзов, комсомольцы и даже отдельные партийные товарищи глушили «рыковку» у себя дома, в пивных, в общежитиях или прямо на улицах. Причем не забывали отлакировать «крепенькую» пивом для забористости. И, приходя в сумеречное состояние, творили всяческие дела, несовместимые с образом строителей коммунизма.

К примеру, число преступлений, совершенных ленинградцами в пьяном виде, в 1926 году возросло на 270 % по сравнению с 1925 годом. Сформировались сферы «пьяной» преступности: так, почти 90 % хулиганов совершали антиобщественные безобразия, будучи «под мухой». Также и тысячи проституток отправляли культ Венеры не без помощи Бахуса. Следует обратить внимание: хулиганство и проституция, самые «пьяные» виды правонарушений, являются в то же время и самыми молодежными: средний возраст хулиганов в ту пору составлял 22–24 года, проституток — 25–27 лет. Пьянство превратилось в главный инструмент криминализации молодого советского поколения. Данные опросов, проведенных среди рабочей и учащейся молодежи, выявляли тревожные тенденции. Так, в ходе обследования ленинградских школьников выяснилось: из 182 мальчишек 166 познакомились со спиртным в возрасте 8–13 лет; для 151 это знакомство началось с водки. Что еще прискорбнее, из 159 девчонок столь же рано получили алкогольную прививку 149. Многие употребляли спиртное ежедневно, некоторые уже бывали пьяны. По данным других исследований, молодые ленинградские рабочие тратили в среднем 16–17 % заработка на выпивку — это в полтора раза больше, чем на книги. 58 % молодых мужчин и 23 % молодых женщин признались, что употребляют алкоголь систематически. Благо с местами проведения веселого досуга проблем не наблюдалось: на 1926 год в Ленинграде насчитывалось около 360 пивных, там же и водку наливали.

Власть забила тревогу. На стол заведующего Леноблздравом товарища Адуевского легла служебная справка: «В 23–24 годах был налицо пивной алкоголизм, в настоящее время главным образом ВОДОЧНЫЙ АЛКОГОЛИЗМ». Выделенные заглавными буквами слова призывали к бескомпромиссной борьбе с пережитками проклятого прошлого. В июне 1926 года были опубликованы тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством» и письмо ЦК ВЛКСМ на ту же тему. В сентябре последовал декрет Совнаркома «О ближайших мерах в области лечебно-предупредительной и культурно-просветительной работы с алкоголизмом». Комячейки завода «Светлана» и Государственного аккумуляторного завода приняли решение об исключении из комсомола всех, кто употребляет алкогольные напитки. На клубных вечеринках сознательные комсомолки пели популярную песенку:

Культпросветработе и правильной организации досуга советская власть приписывала решающую роль в борьбе с «бациллой пьянства». Тем более что на этом фронте очень много чего можно было сделать. Уровень бытовой культуры питерского (как, впрочем, и московского) населения, прямо скажем, оставлял желать лучшего. «Мы поднимаемся по крутой, извилистой лестнице рабочего дома, — пишет современник. — 10-свечовая угольная лампочка, ввинченная в сетчатый футляр, тускло освещает все четыре этажа. Ежеминутно наталкиваемся на лужи, объедки пищи и следы наших четвероногих друзей… В одном из задних дворов… нам пришлось натолкнуться на следующую картину: у грязной, вонючей помойки, среди гниющих остатков тряпья, костей, посуды и еды, группа беспортошных ребятишек забавлялась игрой с дохлой кошкой. Кошка перебрасывалась от одного к другому под веселые визги». Здесь нарисована не какая-то исключительная, а достаточно типичная картина пролетарского быта. Молодежь, вырастающая в таких условиях, охотно пополняла нестройные ряды завсегдатаев пивных и участников хулиганских дебошей. Поэтому журналисты с таким энтузиазмом сообщают, что комсомольцы завода «Красный судостроитель» практикуют коллективное хождение в баню, что Красная армия приучает юношей пользоваться зубной щеткой, этим «кусочком культуры», что фабзавкомы организуют молодежные культпоходы в театр и т. д. Словом, борьба с антиобщественными проявлениями под лозунгом «Культуру — в массы!».

Впрочем, заставить советского гражданина сделать политически зрелый выбор между клубом и пивной было не так-то просто. Об этом свидетельствует гениальный философ и бытописатель послереволюционного Ленинграда Михаил Зощенко. Его рассказ «Сильное средство» начинается со скрытой ссылки на партийные документы: «Говорят, против алкоголя наилучше действует искусство». Суть описываемого конфликта заключается в том, что коренной пролетарий, слесарь Петр Антонович Коленкоров, «по будням после работы ел и жрал. А по праздникам и по воскресным дням напивался Петр Антонович до крайности. Беспредельно напивался. И в пьяном виде дрался, вола вертел и вообще пьяные эксцессы устраивал. И домой лежа возвращался». Далее описывается, как «увлекся человек театром… Пить бросил по воскресеньям. По субботам стал пить. А последнюю субботу, находясь под мухой, разбился Петр Антонович об тумбу и в воскресенье в театр не пошел». Как видим, успех в борьбе культуры с мелкобуржуазными пережитками получился относительный.

Другая попытка культурной борьбы с пьянством описана в рассказе «Лимонад». Пить решил бросить рабочий человек. Час не пьет, два не пьет. Пошел в столовку обедать. «— Эй, — говорю, — который тут мне порции подавал, неси мне, куриная твоя голова, лимонаду. — Приносят мне лимонаду на интеллигентном подносе. В графине. Наливаю в стопку. Пью я эту стопку, чувствую: кажись, водка. Налил еще. Ей-богу, водка. Что за черт! Налил остатки — самая настоящая водка. — Неси, — кричу, — еще! — Так и не бросил. А желание было горячее. Только вот обстоятельства помешали».

Собственно говоря, к таким же результатам привело и горячее желание советской власти покончить с пьянством в масштабах страны. Хотя справедливости ради надо отметить: в сталинские 1930-е пить стали если не меньше, то во всяком случае тише, чем в нэповские 1920-е.

Наряду с пьянством, проблемой для нашей страны традиционной, советское общество в 1920-е годы столкнулось с бедой новой, ранее неведомой. А именно — с наркоманией. Нельзя сказать, чтобы до революции в Россию путь наркотикам был заказан. Среди богемы Серебряного века даже сложилась некая наркомода; особенным уважением пользовались морфий и кокаин. И все-таки даже в этой «морально неустойчивой» и крайне малочисленной среде любителей высокого искусства наркоманов было немного. На криминогенную ситуацию увлечение отдельных личностей «дурманами» оказывало столь ничтожное влияние, что дореволюционное законодательство ни словом не упоминает о наркотиках и об ответственности за их распространение. Ситуация стала меняться в годы «сухого закона», ибо свято место пусто не бывает и ввергать себя в неадекватное состояние надо — не тем способом, так другим. Раскачка времен революции и Гражданской войны укрепила позиции новой заразы. Теперь социальной базой наркомании становится преступный мир. Проститутки, сутенеры, наводчики, мелкие грабители и второстепенные бандиты — все те, кому не нужна твердость руки и трезвая ясность мысли, зато очень хочется забыться и не думать о грядущих неприятностях. Впрочем, и среди простых трудящихся, и среди «пролетариев умственного труда» наркотики в послереволюционные годы сделали заметные успехи.

«В последние годы у нас кокаинизм в крупных городах принимает грозные размеры, чему способствует контрабандный ввоз яда, особенно из Эстонии и Латвии. „Белый порошок“, „марафет“ все более распространяется… не только среди подонков столиц и особенно среди проституток и их „котов“, но и среди советских служащих, врачей и особенно актеров», — писал врач Л. М. Василевский в 1924 году в брошюре «Дурманы». Он же определил и некоторые социальные контуры начинающейся эпидемии.

Наиболее распространенными наркотиками в те годы были морфий, кокаин, опий, гашиш и хлоральгидрат. Надобно отметить, что некоторые из них вполне легально применялись в медицинской практике: кокаин как анестетик в стоматологии; хлоральгидрат как снотворное; особенно широко — морфий, сильное обезболивающее. Поэтому Василевский имел печальные основания назвать морфинизм профессиональной болезнью медперсонала. Он также отметил склонность слабого пола уступать чарам разрушительного «созидателя грез»: «Женщины особенно легко поддаются соблазну морфинизма, отчасти под влиянием любопытства, желая испытать „волшебное“ действие этого яда». От употребления наркотика — шаг к проституции (обратное тоже верно). «Страсть к морфию (а также к кокаину) нередко толкает женщин на потерю их женской чести». Морфинист (или морфинистка) убивает прежде всего себя — сначала нравственно, а потом физически. Люди серьезные, бандиты и прочие уголовники предпочитают кокаин — на жаргоне того времени «марафет» или «белый порошок», — ибо он поначалу возбуждает нервную систему и усиливает агрессию. Опий и гашиш, наркотики сравнительно легкие, более доступные и дешевые, распространены среди мелкоуголовной шпаны, беспризорников и всякого деклассированного люда. Хлоральгидрат — «дурь» для алкоголиков, страдающих на поздних стадиях алкоголизма мучительными бессонницами и пытающихся угасить их при помощи одурманивающего порошка.

Выводы Василевского вполне подтверждаются другими источниками. Согласно результатам комплексного исследования проституции, опубликованным в журнале «Рабочий суд» в 1925 году, из 537 анонимно опрошенных «падших женщин» 410 сознались в пристрастии к наркотикам, 208 обреченно констатировали, что тягу к зелью испытывают уже постоянно. Морфинисток среди них оказалось 67, любительниц «белого» — 112; хлоральгидратом довольствовались 27, эфиром наслаждались 18, опиум и гашиш скрашивал тоскливое существование 23 жрицам любви; три респондентки с гордостью назвали своим избранником только-только появившийся на криминальном рынке героин. Остальные предпочли не разглашать свои пристрастия.

Эти сухие цифры становятся очень красноречивыми, когда речь заходит о конкретных людях и судьбах. Надо сказать, что жертвами наркомании становились в первую очередь (как и сейчас) наиболее слабые — физически и психически — члены общества. Прежде всего — беспризорники и безнадзорные дети, которых в 1920-е годы было великое множество. В стаях беспризорников наибольшим успехом пользовался дешевый гашиш, впрочем, перепадало и кое-что посерьезнее. Несчастные дети, чистильщики сапог, разносчики мелкого товара, прежде всего «папиросники», становились розничными сбытчиками «дури», на жаргоне — «чумовыми», и сами, конечно, втягивались в «чуму». За ними, понятное дело, стояли взрослые наркодельцы; вокруг них крутились попавшие на чумной крючок юнцы и юницы комсомольских лет. Средний возраст потребителей кокаина не превышал 21 года.

Фармацевт аптеки больницы имени Веры Слуцкой Евгений Левдиков в 1925 году был отдан под суд за хищение, сбыт и распространение наркотиков. Для хирургических операций и по рецептам стоматологов он отпускал вместо кокаина терпингидрат, а «марафет» крал для собственного употребления и на продажу.

Юная барышня Воробьева-Лебеденко попала в кокаиновый плен, с работы уволилась, все деньги скоро потратила на дозы. Оказавшись без средств, она «променяла последнее верхнее платье на „заряды“ кокаина и осталась совершенно раздетой. Наконец, она пропала из дома, и агенты (уголовного розыска. — А. И.-Г.) нашли ее в бессознательном состоянии на Пушкинской улице в одной из „хаз“ кокаинистов-сбытчиков… Предаваясь пороку, продавая тело, молодая девушка нашла здесь приют с подобным ей клиентом, юношей 15 лет» (На посту. 1925. № 9).

На такой ужасной и жалкой участи молодых невольников дурмана наживались уголовные мерзавцы типа Григория Кутькова по прозвищу Гриша или, более уважительно, Комендант Чумного Треста. Он обитал на Коломенской улице и контролировал уличную торговлю наркотиками в одном из самых криминогенных по тем временам районах Ленинграда — между улицей Марата и Лиговкой. На него работали десятки, если не сотни беспризорных ребятишек, уличных проституток и содержательниц притонов. «Этот тип вращался среди ночных „фей“ и распространял запасы отравы через знакомых ему передатчиц», — пишет обозреватель журнала «На посту». Гришу удалось задержать; при нем обнаружили кокаин и шприцы для морфия. Однако журналист справедливо замечает: «С десяток активных торговцев привлечены, но это только маленький отряд в армии „зачумленных“, которыми кишат по вечерам и ночам наши улицы». За летний сезон 1925 года по признакам статей 139 и 140 тогдашнего УК РСФСР (притоносодержательство и сбыт наркотиков) удалось передать в суд 12 дел — при угрожающих масштабах распространения «чумы» это немного. Врачи, милиционеры, юристы сходились в убеждении: нужны чрезвычайные меры для борьбы с «дурью».

К советской власти образца 1920–1930-х годов можно относиться по-разному. Любить ее вроде не за что. Однако невозможно отрицать: слова у нее с делами не расходились. Наркомании (как и проституции, и бандитизму) была объявлена война не на живот, а на смерть. Лишь сталинской репрессивно-карательной системе оказалось по силам одержать победу на этом фронте. Во время «великого перелома» 1929–1933 годов основные источники наркотиков и каналы наркоторговли были уничтожены. Этому немало способствовало наведение жесткого порядка в Средней Азии, укрепление границ, создание «железного занавеса». Оргпреступность выжжена каленым железом. Ежовые рукавицы взяли страну за горло. Пьяниц они помиловали, а наркомафию удавили в зародыше. Советское общество лет на сорок было избавлено от морфийной «чумы» и кокаиновой «дури». Жаль, что не навсегда.