Душещипательные и ужасные образы социального дна в русской классической литературе стали чем-то вроде стопки водки перед обедом: горько, остро и неизбежно. Мармеладовы, Сатины, Бароны, философствующие босяки и самоотверженные блудницы перепрыгивают со страниц высокодуховных романов на скучные развороты учебников, в сердца читателей. О нищете и лохмотьях тех, кто обитал «на дне» императорской России, мы, таким образом, имеем представление. О люмпенских безднах России Советской знаем куда меньше, почти ничего. Можно подумать, что синюшные собиратели бутылок, помоечные бомжи и «поможите чем можите» свалились на нас с неба сразу же после распада СССР. Ничего подобного: «дно» было живо и хранило свои традиции даже в годы великой и ужасной социальной реконструкции. Представьте: громовые постановления съездов, борьба с уклонистами, индустриализация и построение социализма в одной отдельно взятой стране — а за углом, в ста шагах от райкома, грязный нищий клянчит милостыню у ответственного совработника, проститутка пристает к члену партии, беспризорник тырит мелочь из кармана зазевавшегося гражданина…

В коммунистическом Ленинграде 1920-х годов, в буднях великих строек, родимым пятном проклятого прошлого темнели ночлежные дома, примета социального дна. Их было с полдюжины на полуторамиллионный город, примерно на 1500–2000 мест. Пользовались эти приюты нелестной славой, особенно среди сотрудников милиции.

Самый большой ночлежный приют — Дом ночлега № 1, в просторечии «Гоп», — располагался за Обводным каналом, в здании бывшей Мещанской богадельни, на Международном (ныне Московском) проспекте, дом № 77. Судя по описаниям, он мало отличался от ночлежек дореволюционных времен. В приюте № 1 полтысячи постояльцев имели счастливую возможность ночевать в огромной и довольно-таки смрадной комнате на нарах. Ночлег стоил 10 копеек в сутки без постели и питания, но с кипяченой водой, которой можно было утолять жажду из оловянных кружек, прикованных цепочками к баку. Обитатели нар на местном языке назывались «нарниками», в противоположность «кроватникам». Эти последние, сибариты и неженки, любители поспать на мягком и чистом, могли получить отдельное койкоместо, матрац и белье, но стоило такое удовольствие целый полтинник (сравни: бутылка «Русской горькой» 40-градусной — рубль двенадцать). Впрочем, «кроватники», аристократия ночлежного приюта, умели добывать копейку — хотя и не всегда в строгом соответствии с нормами закона и морали.

Надобно признать, революция сгладила социальные контрасты: ученые, инженеры, счетоводы и нищие в материальном плане сблизились, говоря на языке того времени, до полной смычки. Качество услуг, предоставляемых за полтину в Доме ночлега, мало отличалось от того, на что мог рассчитывать добропорядочный постоялец «Общежития для приезжающих» Всесоюзного добровольного общества пролетарского туризма и экскурсий, что на углу улицы Белинского и проспекта Володарского (Литейного). Там не было нар и их беспокойно-непрезентабельных обитателей, а плата за койкоместо, постель и кипяток составляла рубль. Контингент, конечно, другой — передовой, профсоюзный. В путеводителе 1931 года написано: «Пользование для групп экскурсантов по предварительным заявкам». Еще приятнее компания собиралась в общих комнатах общежития секции научных работников на улице Халтурина (Миллионной): здесь обслуживались только «члены секции», то есть ученые представители красной интеллигенции, за место платили рубль двадцать пять. Можно было снять отдельный номер за 2–3 рубля, с кроватью и тумбочкой, но большинству представителей советской науки это было не по карману: зарплата научного сотрудника составляла что-то около 40–60 рублей, как у гражданина Корейко. Люди «дна», обитатели нар и кроватей Дома ночлега № 1, в большинстве своем были состоятельнее, хотя и не допускались «по предварительным заявкам» в ведомственные жилища.

По мнению знатоков из Ленгормилиции, около 50 % ночлежников «Гопа» суть лица без определенных занятий, среди коих встречаются домушники, чердачники, марафетчики и прочие обладатели воровских квалификаций. Примерно 25 % — «лица, живущие честным трудом», зарабатывающие себе на нары и кусок хлеба пилкой и колкой дров (напомню, что бо́льшая часть квартир Ленинграда отапливалась печами), переносом багажа на вокзалах и тому подобной случайной работой. Остальные 25 % — профессиональные нищие, «которые днем толкаются в трамваях, в Гостином дворе, останавливают прохожих на улицах и клянчат, всеми способами стараясь разжалобить граждан. Слепые, сухорукие, безногие, просящие на хлеб, на ночлег, на билет в Лигово…» (На посту. 1926. № 3–4). Утром эти симпатяги с язвами, культями и коростами, выдающие себя за инвалидов империалистической, Гражданской, а то и русско-японской войны, за бывших графинь или депутатов Государственной думы, разбредались по местам своей «работы», а к вечеру возвращались в «Гоп». Там, по словам современника, совершалось «превращение: слепые видят, немые слышат, безногие ходят, отбросив костыли. И все они начинают игру в карты, в кости или иную азартную, и все занимают „кроватное“ место, не жалея полтинника». Еще бы: нищенство во все времена — прибыльное занятие.

В «Гопе» — свой мир; 50–60 % его обитателей, по оценкам того же источника, — постоянные жители на постоянных местах. Свой контингент имелся и у других ночлежек. Своеобразен Дом ночлега № 6 (Обводный канал, дом № 90, — от «номера первого» сравнительно недалече). Жилище невелико, всего на полтораста мест; жильцы все постоянные, люди более или менее приличные, в основном на заработках, воров и нищих мало, к гостям из «Гопа» отношение отрицательное, враждебное. Чего, мол, с ними якшаться-то, с босяками. Еще оригинальнее коллективный портрет обитателей Дома № 2 (Стремянная улица, дом № 2). По каким-то неведомым причинам этот приют в самом центре города, в ста шагах от образцово-показательного проспекта 25-го Октября, стал обиталищем «психических». «Среди его посетителей, — сообщает наш источник, — числится до 10 % душевнобольных и инвалидов, которые всегда буйны, и были случаи, когда они скопом избивали коридорных… Стоит одному из них начать биться в истерике или припадке, как за ним следуют этому примеру и остальные, и дом ночлега обращается в дом сумасшедших». Миленькая ситуация на углу Стремянной и Нахимсона!

Но интереснее всех Дом ночлега № 3 (Расстанная улица, дом № 26) — особняк со следами былой роскоши и великолепия на потрескавшейся штукатурной физиономии. Тут мы воздержимся от комментариев и предоставим слово очевидцу. «Стекла в подъезде выбиты, двери заколочены досками, перила на лестнице поломаны, штукатурка отвалилась. В этом доме только женщины, преимущественно нищие и проститутки, причем — по заявлению администрации — среди них 44 % заражены венерическими болезнями, включая сифилис… Многие посетительницы не оставляют дома и днем. Это в большинстве малолетки в возрасте от 15 до 20 лет. Вот они, скученные в одну комнату, сидят на нарах и, истребляя на себе насекомых, весело и беспечно говорят о своих прошедших и предстоящих похождениях. Молодые — а усталые, измятые лица, хриплые голоса, матерные слова и „блатная музыка“. Среди них можно найти и девицу, окончившую Бестужевские курсы, и выпущенную из детского дома, и приезжую из провинции крестьянку, и самую настоящую квалифицированную проститутку». Пестрота социальная дополняется характерной для послереволюционных лет разнокалиберностью облика: «У одной имеется „манто“ с отделкой из шиншиллы, но у нее нет сапог… у других есть лакированные туфли, но нет пальто, а потому они выходят на „работу“ или беря на прокат недостающую вещь, или… выдумывают способ изыскания средств — вплоть до перехода на преступление».

Завершая этот пассаж, корреспондент журнала «На посту» сдержанно хвалит администрацию ночлежек за поддержание санитарных норм и сетует на то, что среди бродяг, проституток, домушников, марафетчиков и попрошаек не ведется какой-либо культурно-просветительной работы и трудового воспитания.

Проституция и нищенство сами по себе не преследовались уголовным законодательством тех лет, хотя, конечно, в административном порядке жрицы любви и мастера «рукопротяжного цеха» могли нарваться на неприятность — до 15 суток за нарушение общественного порядка. Но жизнь обитателей «дна» устроена так, что между законопослушностью и преступлением граница весьма призрачна. Даже «честные» постояльцы ночлежных домов не всегда были чисты перед законом. Многие из них, к примеру, работали уличными разносчиками — продавали с лотков семечки, пирожки, папиросы и тому подобные мелочи. Очень часто лоточная торговля использовалась как ширма для противозаконного сбыта чего-нибудь более существенного: «марафета» (наркотиков) или самогонки.

Незаконная торговля самогонкой оставалась злом непобедимым по одной причине: государственная водка, так называемая «рыковка», была вдвое дороже самогона, а по качеству немногим лучше. Торговали самогоном из-под полы в чайных, на «пьяных» квартирах и, главное, вразнос. Стоит на углу, скажем, проспекта 25-го Октября и улицы Марата лоточник, яблоками торгует. Вот к нему подходит обыватель в потертом пиджачишке, в заношенной сорочке — судя по всему, малосознательный пролетарий или мелкий служащий. Берет пару яблочек и о чем-то с лоточником шепчется. Далее они дружным шагом идут до ближайшей подворотни и исчезают во мраке, потом выныривают оттоль и расходятся в разные стороны, довольные друг другом. Пиджачок на пролетарии топорщится. В ближайшем скверике, скажем возле бывшей единоверческой церкви на углу Кузнечного, наш скромный герой усядется на скамеечку, достанет из-под одежки бутыль, опорожнит ее, а потом пойдет колбаситься по окрестным улицам. Заночует он, скорее всего, в отделении милиции, что на Лиговке, напротив Октябрьского (Московского) вокзала, в самом боевом отделении Смольнинского и Володарского районов.

Обитатели «дна» редко останавливаются на достигнутом уровне несогласия с законом. В этом отношении показательна история пребывания в городе Ленина некоего уроженца Эстонской Республики, гражданина по фамилии Пукк. В город трех революций он зачем-то прибыл в начале 1924 года. Не имея ни работы, ни особого желания ее найти, он направился в эстонское консульство и, упирая на национальные чувства, выманил у соотечественников 2000 рублей. Обзавелся фальшивыми документами на имя Архипова — и тут же попался на краже. Отбыл 6 месяцев со строгой изоляцией, вышел, осмотрелся — и, благо было уже лето, направил стопы в дачные пригороды Ленинграда. Начал он с проникновения через окно на дачу в Стрельне. Получилось. Продолжил в том же духе на противоположном берегу залива, в Лахте. Действовал с эстонской педантичностью и хладнокровием: брал все, что попадалось, вплоть до нижнего белья, а однажды унес самовар из-под носа зазевавшихся хозяев. За большой добычей не гнался — средняя выручка с каждой кражи 30–40 рублей. На жизнь, на выпивку и на ночлег хватало.

Настала осень, и гражданин Пукк перенес свою деятельность в город. Первое время «работал» по карманам граждан на Кузнечном, Сенном и Александровском рынках. Затем принялся за форточные кражи — по большей части вблизи Международного и Измайловского проспектов, неподалеку от «Гопа». Однажды было так: хозяева обкрадываемого жилища пили чай и шумно разговаривали в соседней комнате; ловкий вор тем временем открыл окно, тихонько составил горшки с геранью и фуксией с подоконника на пол, спрыгнул вниз, отворил дверцы шкафа, забрал оттуда четыре пальто, платья, мужской костюм и еще какие-то тряпки, связал все это в узел и смылся тем же путем, которым пришел. В другой раз стырил медный самовар, часы и хозяйственную мелочь, пока потерпевшие мирно спали за тонкой стенкой, еще не зная, что они потерпевшие. Из Новодевичьего монастыря увел белье, ковер и откуда-то там взявшийся мужской велосипед. Из ремонтных мастерских завода «Вулкан» — ни много ни мало — 82 горелки для примусов, общей стоимостью полтораста рублей. Из квартиры в доме № 61 по Международному проспекту — одежонки на сотню рублей…

И после эдакой прухи засыпался нелепым образом. Решил расслабиться, снял девочек на проспекте 25-го Октября (следствие установило, что звали их идиллически — Вера и Нюша), в ресторане «Москва», на углу проспектов 25-го Октября и Нахимсона, в отдельном номере прокутил с красотками все деньги до того, что расплачиваться за ласки пришлось крадеными нательными крестиками. Распрощавшись с прелестницами, взял извозчика, велел ему ехать к Московской заставе, у Обуховской больницы незаметно соскочил с пролетки, перемахнул через больничную ограду, привычным форточным путем влез в больничную палату и прямо в присутствии больных и сонной сиделки («Подумала, что обход», — оправдывалась потом подслеповатая старуха) посдергивал с коек дюжину одеял и беспрепятственно выбрался обратно на Международный проспект… Но тут, уже на улице, о чем-то повздорил с подкатившим извозчиком. На шум и ругань прибежал милиционер, а тем временем и в больнице подняли крики о пропаже — и наш герой оказался в камере. О дальнейших его приключениях сведений не имеем.

Ночлежные дома были еще не самым «дном», а их криминальные обитатели — не самыми безнадежными подонками города Ленина. Они крышу над головой имели и спали на нарах — хотя и не без клопов и блох, не без вшей и сифилиса, но в условиях, приближенных к человеческим. Для тех, кто опускался еще ниже во мрак социальной бездны, кто не мог заплатить гривенник за ночлег или не хотел «светиться» в «Гопе», существовал иной приют: старые, заброшенные, полуразрушенные дома, коих в Ленинграде немало осталось в наследство от лихих лет революции и Гражданской войны. Здесь, на остатках растащенных паркетных полов, под осыпающимися стенами, а чаще прямо во дворах (из соображений безопасности — от падающих кирпичей и от облав), среди гор мусора, накопившегося за десятилетие социальной реконструкции, обитали самые грязные нищие, гнездились мелкоуголовные шайки; здесь находили приют и многочисленные беспризорники.

Дурной славой еще с дореволюционных времен пользовался дом № 35–37 по глухой Воронежской улице, так называемые «Домуши»; в 1920-е годы эта бесхозная громадина стала цитаделью пресловутой лиговской шпаны. А вот журналист Вл. Холодковский в очерке «Бывшие дома» описывает картину, увиденную им при посещении вместе с представителями деткомиссии другого такого же милого местечка, возле Пенькового буяна на Петроградской стороне.

«Где-то вдалеке и внутри „бывшего дома“ — костер. Подойти — толпа не разбежится, не подвинется, не шелохнется… Над огнем — десяток иззябших рук и крепкая, эпически-спокойная ругань.

— Есть здесь ребята или подростки?

— А это вы у коменданта нашего спросите…

Комендант — типичный, квалифицированный, стопроцентный босяк… Равнодушно сплевывает:

— Ребят ищете? Сделайте милость, возьмите шпану — спокою от них нет. Работать мешают.

В укромных ямках, зарывшись, на соломе или на куче лоскутной прячутся „цветы на развалинах“. Воришки, бродяги, карманники.

— Откуда? Почему здесь?

— Из ночлежки, денег не было, так ребята дорогу указали.

Сюда путь из ночлежки. А в ночлежку — с вокзала, из-под платформы. А на вокзал — с поездов дальних и ближних…»

Беспризорники хвастались своими воровскими успехами, мечтали о серьезных бандитских делах, но скорый крах разрушал мечты: арест после неудачной кражи, детприемник, колония…

О послереволюционной беспризорности сказано много. Но хочется внести уточнение. Главным фактором, вызвавшим ее угрожающе широкое распространение, была не погибель отцов и матерей в вихре Гражданской войны, а стремительное разрушение общественной системы ценностей, в том числе семейных. При знакомстве с реальными биографиями беспризорников оказывается: у большинства были живы родители или близкие родственники. Но вот отношения с ними… Несколько примеров из жизни, 1925 год.

Гриша, 10 лет. Отец недавно умер, мать жива, но ребенка бросила. Путь странствий: Симбирск — Судогда Владимирской губернии (там живет мать) — Владимир (детский приют Наркомпроса, потом, за дурное поведение, колония, из которой все равно сбежал) — Москва (в стае беспризорникои нищенствует и ворует на рынках) — добровольная явка в Мосгороно — снова Владимир (приют, бегство) — Ленинград (явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы, рынки) — Владимир (добровольная явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы) — Ленинград… и т. д.

Алексей, 13 лет. Отец убит на германской войне, мать «психическая», есть взрослая сестра. Бродяжничал, попрошайничал, украл сапоги, продал на толкучке, так впервые обзавелся деньгами — понравилось. Там же встретил приятеля, с которым на пару стали воровать и попрошайничать. Ночевали в ночлежке, где, видимо, нашли «учителей»; последние кражи были квалифицированные, со взломом. Засыпался. Был направлен в колонию Наркомпроса, из коей сбежал.

Вася, 13 лег. Отец умер, мать жива. Периодически убегал из дому, нищенствовал, был в колонии, утек оттуда к матери. От матери снова сбежал; неизвестно, где пропадал и чем занимался несколько месяцев, вернулся опять, опять убег…

Шура, 15 лет. Ну, это особый экземпляр: была задержана по подозрению в покушении на убийство матери. Ударила топором по голове, когда та спала. Почему? Непонятно. Семья простая: отец — тихий работяга, мать — акушерка, в дочери оба души не чают. Шура лет с 12 убегала из дому, пропадала черт знает где, одно время жила у каких-то студентов на Васильевском, потом фантазировала, что ее изнасиловали (экспертиза показала, что это не так). В 14 лет инсценировала нападение налетчиков на квартиру (сама себя связала, да так неудачно, что все узлы расползлись). Пару раз пыталась поджечь дом, снова и снова убегала… Наконец — это самое, топором… Слава богу, мать осталась жива, показаний против дочери не дала, все упирала на то, что доченька больная.

Всякие личности попадались среди малолетних обитателей ленинградского «дна». Поколение, выросшее под гром революционных битв, под футуристические лозунги Коллонтай, Зиновьева, Троцкого. Характеры и судьбы, сформированные великим историческим разломом.

Наряду с беспризорниками и криминальными личностями на «дно» Ленинграда порой опускались и вполне добропорядочные граждане, запутавшиеся в тенетах нэпа. Безработные интеллигенты, легковерные обворованные провинциалы, студенты, разок на дружеской вечеринке попробовавшие нюхнуть кокаина… Но чаще всего — крестьяне, приехавшие по делу или на заработки и не устоявшие против городских ловушек и соблазнов.

Сидора Матвеича односельчане отправляли в Питер всем миром. Селу нужна техника, особенно хорошо бы трактор купить. Собрали рублей 300 — на трактор, конечно, не хватит… А вдруг повезет, вдруг какой-нибудь раззява или, наоборот, добрый человек уступит? Ведь кто их, городских, знает… В общем, завернул Матвеич денежки в тряпочку, в мешочек упаковал, на шею повесил рядом с крестиком — и отправился на станцию. В Ленинграде вышел на Октябрьском вокзале, потопал по проспекту 25-го Октября, головой во все стороны вертит, удивляется. Действительно: трамваи ездят-звенят, автомобили бибикают, витрины кругом широченные, в них колбасы лежат, лоснятся, бутылки светятся, портки и зипуны разноцветные вывешены. На мосту через речку жеребцы стоят, эдакие породистые, и голые мужики с ними возятся. В общем, доковылял Матвеич до улицы 3-го Июля, свернул по ней налево, куда ему в бумажке от сельсовета было написано, забрел на большущий двор. Во дворе домов и сараев понастроено, торговля идет, тут же и контора «Сельхозтехника». Хорошо, одно неладно: выходит к Матвеичу дядька во френче, говорит: «Вы что, смеетесь, трактор три тысячи стоит, а вы мне триста рублей суете!» И с этими словами отворачивается и Матвеича замечать не хочет.

Что делать? Тут подходит к старику парнишка, такой молодой, симпатичный. «Что, — говорит, — дедушка, есть у нас трактор, он, конечно, дороже стоит, но, видя ваше уважаемое намерение, уступим, так и быть, за триста. Только к нему трубу еще надо приделать. В общем, давайте ваши деньги, распишитесь здесь и здесь, получите квитанцию и заходите через две недели за вашим железным конем — к тому времени изготовим. И всего наилучшего». Дед смотрит — квитанция внушительная, печати правильные, а главное — парнишка такой симпатичный, свой, чем-то соседского Кольку напоминает. В общем, полез старик в свой мешочек, развернул тряпочку, отдал денежки и с квитанцией домой поперся. Что произошло, когда он через две недели вернулся за покупкой, — описывать излишне. Услужливого парня как ветром сдуло. A y Матвеича и денег на житье в обрез осталось, и, главное, домой возвращаться — стыд, позор, ужас. Первое время ночевал в ночлежке за гривенник, хлебом питался; потом деньги кончились; спал в садиках на скамейках — милиция гоняет; у добрых людей пытался на пропитание и хоть на обратную дорогу просить — нищие чуть до смерти не поколотили: чего, мол, сукин сын, на нашем участке клиентов отбиваешь?!

Так бы и помер доверчивый Сидор Матвеич где-нибудь на свалке за Митрофаньевским кладбищем, на последнем пристанище жертв ленинградского «дна», если бы случайно не попался в милицию, а в милиции случайно не занялись как раз в это время как раз такого рода махинациями, ибо, конечно, не один наш старик оказался жертвой симпатичных парнишек с квитанциями. В общем, ситуация разъяснилась, со старика сняли показания и отправили на казенный счет до дому. Правда, вот плакали мирские денежки… Но это уж ладно. Деньги — дело наживное.