Исконная любовь человечества к деньгам, вырастая до размеров страсти, толкает добропорядочного обывателя на преступления. Бывают, правда, времена, когда и деньги утрачивают смысл. Например, годы революции и Гражданской войны. Монеты и купюры, золото и драгоценности не значили ничего в стране, охваченной голодом и всеобщей беспорядочной резней. Но вот порядок восстановлен, настал нэп, вернулись деньги, снова воссияли на небосклоне человеческих страстей золото, серебро и бриллианты. И поднялась новая волна воровства и хищений. Сытые и голодные, безработные, рабочие и служащие, профессионалы и дилетанты воровали государственное добро, частную собственность, деньги, промтовары, драгоценности, тряпье. По данным за 1925 год, в Ленинграде при населении менее 1,5 миллиона человек было совершено 5600 квартирных краж, 4462 прочие кражи, 1755 мошенничеств, подлогов и растрат; всего имущественных преступлений без применения насилия — 12 067. Это в 10 раз больше, чем всех прочих уголовных преступлений, вместе взятых.

В октябре 1924 года гражданка Казинская, проживающая в 25-й квартире дома № 31 по проспекту Володарского (Литейному), прибежала в милицию, плача и жалуясь: у нее из дому пропало все, что осталось от старого быта, — драгоценности на сумму 5000 рублей. Незадолго до этого в гостях у потерпевшей побывала ее приятельница М. И. Ключанская, на которую и пало подозрение. Ее стали искать и тут же выяснили, что подозреваемая из Ленинграда скрылась в неизвестном направлении. Предположения милиционеров переросли в уверенность. Ключанскую стали разыскивать — и нашли в местечке Четильники, где-то близ Одессы. Она не запиралась, а, разрыдавшись, созналась в краже, мотивируя ее крайней нуждой и отсутствием денег на одежду и пропитание. Эта история не привлекла бы особого внимания, если бы не одно любопытное обстоятельство: Ключанская — урожденная графиня Толстая, дальняя родственница покойного министра внутренних дел Российской империи, а заодно и великого писателя, тоже покойного.

Это — пример из жизни барышень, так называемых «бывших», лишившихся в результате революции средств к существованию, не имевших трудовой квалификации (воспитание в институтах благородных девиц, как выяснилось, не давало навыков, полезных в стране победившего пролетариата) и от отчаяния готовых пойти на преступление. Совсем иное побуждение к воровству — не чувство голода, а желание хорошо пожрать за чужой счет — двигало группой кладбищенских служащих, попытавшихся провернуть в 1923–1924 годы одну интересную аферу, но, увы, застуканных милицией.

По этому делу к ответственности были привлечены смотритель Новодевичьего кладбища Н. Иванов, смотритель Волкова лютеранского кладбища С. Удовенко, конторщики еврейского кладбища Н. Верба и В. Аникишин. Во все времена процессу препровождения усопших в загробный мир сопутствовали всякого рода жульничества, махинации и прочие проявления бескорыстной любви к деньгам со стороны живых. В данном случае обвиняемые совершали следующее мошенничество. При оформлении похоронных документов они, то ли пользуясь подслеповатостью убитых горем родственников, то ли с их молчаливого согласия, на корешках квитанций записывали погребенных как бы в качестве младенцев, получая деньги как за взрослых. Оплата за похороны дитяти раза в полтора меньше, чем за покойника в летах. Разницу находчивые служащие сферы ритуальных услуг успешно прикарманивали.

На омоложении покойников вся шайка заработала порядочную сумму — не менее 5000 рублей. Однако в бухгалтерии похоронного отдела Откомхоза обратили внимание на странное снижение доходности кладбищ при нормальной смертности в окружающем мире. Начали проверку. И вроде бы по документам все чисто и все сходится, «и на кладбище все спокойненько»… Но тут кто-то из дотошных проверяющих обратил внимание на удивительный рост количества погребений детей за последние несколько месяцев. И на пропорциональное снижение погребений взрослых. Преступление было раскрыто. Правда, сколько шаек кладбищенских аферистов остались невыявленными — в те времена и в последующие, — этого мы не знаем и предполагать не беремся.

Забавная история с кражей приключилась как-то в одном рабочем общежитии. Похоже, что она не прошла мимо внимания Михаила Зощенко, дав ему материал для фельетона «Собачий нюх». Там идет речь о том, как у купца сперли шубу и на поиски этого предмета верхней одежды пришел агент Угрозыска с собакой — специально обученной ищейкой. К кому собака ни подойдет, тот сразу в страхе на колени падает и кается в преступлении: одна бабка — в том, что самогон гонит и продает, другой сосед — в подчистке документа и в уклонении от воинской службы, и так далее. Сам потерпевший повинился: шуба, мол, не моя, у знакомого зажилил. В общем, шубу так и не нашли, но все жильцы данного дома оказались мазуриками. Вполне возможно, что великий фельетонист имел в виду конкретную милицейскую историю. Хотя нет, эта история приключилась, когда фельетон уже был написан. Так что тут имеет место характерное совпадение.

Дело было так. В сентябре 1925 года около 8 часов утра в общежитии Дома отдыха трудящихся на острове тоже Трудящихся (Каменном) была совершена дерзкая кража: из комнаты нижнего этажа у отдыхающих похищена одежда и обувь в количестве четырех пальто, нескольких толстовок, рубашек, ботинок и брюк. Воры работали настолько добросовестно, что унесли даже подтяжки, оставив отдыхающих буквально в одних подштанниках. Причем кража была совершена прямо-таки в присутствии потерпевших, которые в этот утренний час и в этой же самой комнате сладко спали и видели сны. На место происшествия прибыл агент с собакой. Обстановка в помещении к этому времени существенно накалилась: группа пролетариев в кальсонах, сидя в четырех стенах Дома отдыха, грубо ругалась в адрес воров, лишивших их возможности выйти на улицу. Собака быстро взяла след: прыгнула на подоконник, оттуда — в сад, далее — прямиком в кусты, густо росшие в дальнем углу сада у ограды. Через пару минут умная псина вприпрыжку прибежала обратно, принеся в зубах подтяжки, которые тут же и были опознаны. В общем, в этих самых кустах обнаружились все украденные предметы одежды и обуви, аккуратно завернутые в рогожку. Самое, однако, интересное, что собака, совершив дело поиска вещей, побежала обратно в дом и — по словам самого агента, ее, так сказать, непосредственного начальника, — «покрутившись между кроватями, с громким лаем вцепилась в тонкие кальсоны одного из мужчин, находящихся в комнате, из числа пострадавших». Таким образом, вор был открыт и не ушел от возмездия.

20 ноября 1925 года было обнаружено хищение денег в городе Череповце. Собственно, речь шла о 4000 рублей, отправленных по почте из Ленинграда на адрес одного из череповецких заводов. Деньги везли в специальном запечатанном бауле, при осмотре печати выяснилось, что она чуточку повреждена. Опытные сотрудники Угрозыска определили, что под печать была пропущена бечевка, с помощью коей злоумышленнику удалось отслоить сургуч, после чего он вскрыл баул, вытащил деньги, насыпал вместо них золу и вернул печать на место. Далее удалось выяснить, что почта проходила через станцию Чудцы (это между Тихвином и Бабаево) и что там баул был сдан на хранение работником станции по фамилии Долгало не сразу по прибытии, как положено, а лишь через несколько часов, под утро. Сам же Долгало в тот же день уехал с женой из Чудцов в Ленинград. Возникли естественные подозрения. На квартире «станционного смотрителя» провели обыск и изъяли веревку, нитки и шило — предполагаемые орудия вскрытия и запечатывания денежного мешка. Самого Долгало быстро нашли в Питере, арестовали. Поначалу он от всего отпирался. Но найденные во время обыска вещдоки отправили в Москву на экспертизу, и экспертиза подтвердила: шпагат из квартиры подозреваемого и фрагмент веревки из-под печати на злополучном мешке — идентичны. Преступник раскололся, упирая на то, что «жалованье, гражданин начальник, грошовое», и на то, что «бес попутал».

Осталось найти деньги. Однако злоумышленник успел упрятать их в надежное место и не спешил сдавать. Установили наблюдение за женой Долгало. Выяснили, что она часто навещает в Ленинграде свою мамашу и после каждого такого посещения крутится по магазинам и делает всяческие интересные недешевые покупки. В общем, ее на всякий случай решили допросить в Губрозыске. Там она повела себя беспокойно и подозрительно и после первых же протокольных вопросов, покраснев, попросилась в уборную. Бдительные сотрудники милиции, наученные опытом столкновения с причудливыми проявлениями женского коварства, в нужное место дамочку отпустили, но решили внимательно за ней проследить. Каким именно образом велась слежка — мы не знаем, но факт, что, когда повеселевшая жительница Чудцов вернулась в комнату следователя, ее попросили предъявить имеющиеся при ней деньги. Снова загрустив, допрашиваемая достала портмоне — в нем оказалось 260 рублей (крупная сумма для жены станционного служащего). Купюры были свернуты и уложены в маленький мешочек, на котором виднелись свежие следы крови, предположительно менструального происхождения. Тут милиционеры, давясь от смеха, стали выспрашивать: отчего это вы, мол, гражданка, храните деньги в таком оригинальном месте, из коего изволили извлечь их и переложить в портмоне, и вообще, что это за суммы? До крайности смущенная и раздосадованная, гражданка Долгало созналась: 20 червонцев она носила при себе там, где их труднее всего обнаружить. А остатние деньги, 2600 рублей, зашиты ею сразу после ареста мужа в матрац, а матрац тот находится на мамашиной квартире. Там они были благополучно обнаружены милицией.

В 1926 году в Ленинградском горсуде состоялся показательный процесс по обвинению группы лиц в совершении хищения радиодеталей из производственных помещений Электровакуумного завода. Началось все с того, что в испытательных мастерских завода кто-то из рабочих стал замечать: в неизвестном направлении исчезают катодные лампочки, используемые в радиоприемниках. Отпускная цена каждой такой лампочки — примерно 3 рубля, в частных магазинах города они продавались по 4 с полтиной — 5 рублей. В общем, товар не дешевый и пользующийся спросом. Примерно в то же время в кооперативный магазин «Авиарадиохима» заявился неизвестный субъект и предложил приобрести у него оптом партию катодных ламп, что директор магазина охотно и сделал. Тот же тип приходил и в магазин «Все для радио», принадлежавший частной предпринимательнице Р. Кочан. Хозяйка вначале обрадовалась и взяла ходовую продукцию, но потом забоялась: а вдруг ворованные? И обратилась на всякий случай в милицию.

В милиции сопоставили сведения, полученные от гражданки Кочан, с сигналами, поступившими с Электровакуумного завода, — и приступили к расследованию. Скоро «вычислили» таинственного незнакомца, поставлявшего «левый» товар в радиомагазины. Им оказался безработный монтер по фамилии Козелков. Взятый следственными работниками в оборот, он быстро сознался, что да, предлагал лампы в магазины, а получал их от своего знакомого Либуркина. Этот Либуркин торгует на Сенном рынке «с земли» всякой электротехнической мелочью и чушью по копеечным ценам. Задержать этого субъекта не составляло труда. Либуркин клялся и божился, что никогда ничего не крал, тем более у родного государства, а несколько партий катодных ламп он действительно приобрел у некоего Поженского. Сей Поженский оказался личностью темной. Бывший машинист паровоза, он уже довольно давно числился безработным, крутился вокруг и около известных своей криминогенностью Сенного и Ново-Александровского рынков, неоднократно бывал замечен в компании уголовных элементов. Постоянного заработка не имел, жил на иждивении у своей сожительницы Маруси Баулиной. Так вот, эта самая Баулина, промежду прочим, работала браковщицей на Электровакуумном заводе. Круг замкнулся. Поженский и Баулина были арестованы.

В ходе дальнейшего расследования выяснился весь нехитрый механизм хищений. Начало цепочки — Баулина, всецело находившаяся под влиянием своего преступного возлюбленного. При каждодневной браковке ламп она незаметно отбирала по 2–3 хорошие, прятала под одеждой, что благодаря пышным телесным формам сделать ей было нетрудно, в обеденный перерыв выносила с территории завода и передавала своему сердечному другу. Таким манером ею было похищено не менее 330 ламп отпускной стоимостью свыше 1000 рублей. Далее уже Поженский сбывал их Либуркину; правда, контрагенты разошлись в своих показаниях относительно цены. Поженский утверждал, что отдавал товар Либуркину за смешные деньги — 60 копеек лампочка. Так что заработал он на этом всего каких-то 200 рублей. Страшно возмущаясь, призывая в свидетели Карла Маркса и Николу Угодника, Либуркин вопил на суде, что выкладывал Поженскому по 2 рубля с полтиной за единицу краденого товара. А Козелкову продавал по 3 целковых. Этот последний как покупатель был удобен тем, что тактично не спрашивал о происхождении электроприборов. Просто относил их в магазины.

По приговору суда Поженский как организатор преступного сообщества получил два с половиной года заключения, Либуркин за скупку заведомо краденного — год и два месяца, Козелков отделался легким испугом. Повезло также и Баулиной. Суд проявил к ней снисхождение по причине непростой биографии. 26-летняя работница воспитывалась в приюте, на заре новой эры вступила в партию большевиков, оттуда затем была «вычищена» за соучастие в самогоноварении, коим занимался ее тогдашний супруг; впрочем, губкомиссия восстановила ее в рядах РКП(б). Ну словом, сбился человек с пути истинного, коммунистического, но старался исправиться. Ко всему прочему, на момент ареста Маруся пребывала в интересном положении и перед судом предстала уже с малюткой на руках. Ей дали полтора года условно.

Жажда «изячной» жизни, требовавшей денег, доводила и до более мрачных преступлений. Именно стремление получать все удовольствия с минимальными трудозатратами подтолкнуло двух молодых псковичей, Евгения Жеребкова и Николая Федорова, к совершению убийства. В 1926 году Псковский губсуд дал им по 10 лет со строгой изоляцией вот за какое художество.

Весной 1926 года неподалеку от Пскова местные мальчишки случайно обнаружили в лесном озере велосипед, как ни странно, в приличном состоянии. Прикатили его в милицию. Вскоре нашелся и владелец стального коня. Оказывается, он сдал велосипед в починку в мастерскую слесаря Ивана Регже и вот уже две недели не может найти ни слесаря, ни свою собственность. Регже пропал. При опросе свидетелей удалось установить, что незадолго до своего загадочного исчезновения слесарь (человек работящий и зажиточный) неоднократно встречался с двумя субъектами весьма шалопайского вида, с ними же отправился на велосипеде в неизвестном направлении; больше его никто нигде не видел.

Внимательно изучая связи пропавшего, сыщики пришли к выводу, что эти двое суть Колька Федоров, трамвайный вагоновожатый, и безработный Женька Жеребков, только что отбывший небольшой срок за уклонение от армии. Федоров как раз две недели назад взял расчет в своем трампарке и куда-то уехал. По мнению сослуживцев — не иначе как в Питер укатил. Давно, мол, хныкал: вот, денег мало, жить скучно, раздобуду монет и поеду в Ленинград — там много шикарных барышень и пива. Псковские пинкертоны связались с Ленинградским угрозыском. Очень скоро Федоров и Жеребков были задержаны. В городе на Неве они вели весьма рассеянный образ жизни, кутили в ресторанах и широко пользовались услугами девиц с проспекта 25-го Октября. При задержании у псковских бонвиванов обнаружили некоторые предметы, принадлежавшие Регже. Оба любителя легкой жизни моментально раскололись.

Да, действительно, они бывали у Регже дома, а он сдуру хвастался им нажитым добром. Увидели у него перстень стоимостью рублей в триста, золотые часы с цепочкой, еще какие-то ценные побрякушки — всего тыщи на две — и решили: цацки ваши — будут наши. Заманили приятеля в лес, там его пристукнули, перерезали для верности горло, кинули в заранее вырытую яму и ветками закидали. А велосипед, на котором Ваня отправился на свою последнюю в жизни прогулку, кинули в озерцо. После этого вернулись в город, проникли в комнату убитого, забрали «рыжавье» и отправились в Ленинград осуществлять свою мечту. Преступники указали место, где спрятан труп, так что все сомнения относительно их виновности рассеялись. Единственное, в чем их показания диаметрально расходились, так это в вопросе — кто же убил? Федоров валил на Жеребкова, Жеребков, плача, спихивал на Федорова. Суд уравнял их в правах, «припаяв» по десятке.

Как известно, в опере Пуччини «Мадам Баттерфляй» благородная японка гибнет от любви к обманувшему и бросившему ее американцу Пинкертону. В Ленинграде в середине 1920-х разыгралась история не менее драматичная, только в ней, наоборот, честный и работящий американец Мартин Флемминг покончил с собой… Ну не то чтобы из-за любви, вернее, не совсем из-за любви, а скорее из-за собственного легкомыслия и еще из-за неуемной любви некоторых советских граждан и гражданок к чужим деньгам. Особенно к купюрам зеленого цвета.

Мартин Флемминг (моряк, как и Пинкертон) приехал в Советскую Россию подзаработать денег. Да-да, бывало такое в 1920-е годы. Вкалывал он где-то то ли в Сибири, то ли на Урале, то ли в угольных шахтах, то ли на золотых приисках. Так или иначе, сколотил за два года приличную сумму и собрался домой, в Америку. В мае 1924 года приехал в Ленинград с денежками, снял недорогую комнату, оформил выездные документы, заказал билет на пароход. До отплытия оставалось несколько дней. И тут на свою беду повстречал американец приятеля, обрусевшего финна Ивана Нуриса, с которым подружился где-то на стройках Кузбасса. Ну, встречу надо отметить — это уж так ведется, что у русских, что у финнов, что у американцев. Тем более деньги есть и аппетит нагулян волчий, — как-никак, два года без выпивки и без баб.

Вот пошли оба приятеля по Лиговке, быстренько свели знакомство с двумя девчонками лиговского разлива, с Лелькой и Ленкой с Глазовой (ныне — Константина Заслонова) улицы. Забурились в пивную, выпили, угостили девиц. Разобрало. У Лельки и Ленки была своя хавира, туда и потопали. Мрачный дом на Глазовой, замызганная, вонючая лестница. Условия не совсем как в «Астории»: на всех одна кровать; в эти грязные тряпки Нурис повалил свою Ленку; Флемминг устроился с Лелькой на полу, на пыльном ковре. Ночь провели лихо, а под утро Мартин заснул. Когда проснулся, Нуриса уже не было. Девчонки спали. Флеммингу понравились эти две симпатичные русские дуры, решил он их напоследок сводить в ресторанчик. Разбудил, пошли. На углу Лиговки и Разъезжей заскочили в трактир «Центральный». Сели за столик, американец заказал выпивки и жратвы. Тут-то и подсела к нему знакомая наших девчонок, некая Дунька по прозвищу Гуляка. Что произошло дальше — в точности сказать трудно. Видно, Дунька, оценив ситуацию, сыпанула что-то американцу в вино. Потерял бывший моряк ориентацию во времени и пространстве. Говорят, видели его с Дунькой где-то на Лиговке, в грязных закоулках дома № 88, в какой-то гнусной квартире, притоне местного жулья и шпаны. Что там происходило — опять же доподлинно не известно.

Бедняга очнулся поутру на какой-то незнакомой лестничной площадке. Сквозь тошноту и головную боль пробилась мысль: он избит и обобран. Пропали деньги, почти тысяча долларов и полсотни рублей; пропала одежда — вместо хорошего костюма, рубашки и ботинок «джимми» на бедолагу напялены были какие-то вшивые лохмотья. Ужаснее всего — пропали документы, билет на пароход и американский паспорт. Пропало все. Пропала жизнь. Хватаясь за голову, почерневший, грязный, небритый американец кое-как доплелся до квартиры Нуриса. Тот, увидев приятеля, ахнул, уложил на кровать, побежал в милицию. Но Флемминг не стал дожидаться результатов расследования. Через два дня он удавился в петле, привязанной к спинке железной кровати.

А воров таки нашли. Правда, следствие шло больше года. В феврале 1926 года состоялся суд. Содержатели притона на Лиговке Лобанов и Фомичева получили 4 и 3 года соответственно; Ленку и Лельку с Глазовой, Витьку Бобрика, Володьку Зубоскала, Ваньку Кудру и еще нескольких лиговских хулиганов, причастных к делу, осудили на разные сроки. Дело Дуньки Гуляки было выделено в отдельное производство. Такой был принесен венок от Угрозыска на могилу несчастного американца.