Воровство — неистребимый спутник человечества, и, безусловно, профессия вора — одна из древнейших на свете. Среди разновидностей воровства есть и вечнопопулярные, есть и порождения конкретной эпохи. В двадцатые годы минувшего века дело «увода» или «отъема» денег процветало по всей стране. В годы военного коммунизма денежными бумажками оклеивали стены. Теперь ассигнации снова поднялись в цене; карманы богатеньких нэпманов приятно топорщились, вызывая сладострастную ручную чесотку у карманников. Товарный голод и бытовая неустроенность подавляющего большинства строителей социализма делали выгодным даже мелкое вещевое воровство. На рынках и в трамваях Ленинграда лихо работали «щипачи», чердачные воры нагло перли у населения белье, сушившееся на чердаках, домушники и форточники не давали отдыху и сроку милиции и обывателям, не дремали музейные и театральные воры… Среди всей этой пестрой и подозрительной воровской публики имелись свои люмпены, свой средний класс, своя элита. В людных местах, например на вокзалах, без применения каких-либо технических средств действовали, как правило, представители «низов» преступного общества. К «сливкам» воровского мира следует отнести тонких и элегантных мастеров технически сложных краж — гостиничных «крыс» и «медвежатников».

Воровство на вокзалах процветало всегда — с той самой поры, когда появились вокзалы. В самом деле, где же красть, как не в перронной сутолоке, в шумных залах ожидания, у зазевавшихся пассажиров? Во второй половине XIX века вокзалы больших городов становятся самыми оживленными и многолюдными урочищами великой империи, перехватывая вековечное первенство у гостиных дворов и базаров. В дореволюционные годы жизнь вокзалов была оживленно-напряженной, во время германской войны и в начале революции — лихорадочной, беспорядочной, бурной. Военный коммунизм своим огненно-ледяным дыханием дыхнул на их залы, рестораны, башенки с часами и перроны — и превратил в красноармейско-чекистское царство, зону ловли врагов народа и спекулянтов, территорию расстрелов. Пригрели лучики нэпа — и жизнь на вокзалах забурлила с новой силой, с обновленным энтузиазмом.

В двадцатые годы прошлого века миграция из деревень в города и из провинции в крупные центры активизировалась неимоверно, оставив далеко позади дореволюционные показатели. Самыми вожделенными местами обитания сделались, естественно, Москва и Ленинград. Ленинградские вокзалы с утра до ночи затопляло людское море: приезжающие и уезжающие, встречающие и провожающие, искатели лучшей доли, крестьяне, прибывшие на заработки, покупатели промышленных товаров и сбытчики сельхозпродукции, командированные инженеры, беспризорники и бродяги, красные командиры и красноармейцы, ответработники из Москвы, делегаты всевозможных съездов, пленумов и конференций, студенты-рабфаковцы, пугливые деревенские старухи, дедушки из-под Весьегонска и киевские дядюшки.

Все эти товарищи и граждане, по условиям того времени, путешествовали со скарбом, узлами, тюками, кошелками еды, своими одеялами, тюфяками и подушками, корзинами, чемоданами, коробками и саквояжами и, конечно же, с червонцами, запихнутыми в портмоне или холщовые мешочки и припрятанными в укромные места: за пазуху, в лифчик, зашитыми за пояс, за подкладку пиджака, а бывало, и в подштанники. Разумеется, ворам было чем поживиться. Вокзалы Ленинграда становятся лидерами криминогенности, главным образом по части проституции, хипеса, мошенничества и краж. «Что касается железнодорожных воров, — констатирует современник-журналист, — то они являются буквально бичом для всех путешествующих». Вот поглядите: вокзальная публика клубится небольшими кучками у выхода на перрон вокзала. Прибыл дальний поезд. «Ну, пойду, — говорит с усмешкой один вор другому, — пора встречать дядюшку».

В отличие от рынков, где царствовали карманники, на вокзалах внимание воров было сосредоточено в основном на вещах: старательно запрятанные денежки стырить было неизмеримо сложнее. Впрочем, и для этого были придуманы оригинальные способы. Вот, например, в толчее на перроне мальчишка кидается под ноги прилично одетому, но простоватому пассажиру с воплем: «Брошка! Золотая! Мы с тобой нашли, деньги пополам!» Пассажир глядит: действительно, прямо под башмаком блестит желтый металл. Проворный мальчуган уже вертит штучку в руке, разглядеть ее толком не удается, но так хочется верить, и глаза парнишки горят таким убедительным огнем… Пассажир достает заветный мешочек, вынимает оттуда червонец-другой и своими руками отдает их мальцу, который тут же исчезает в толпе, оставив в руках «дядюшки» ломаную бижутерию, красная цена которой, при ближайшем рассмотрении, оказывается рубль с полтиной.

Вещевые воры тоже не дремлют. В перронной суматохе можно запросто утащить чемодан у зазевавшегося пассажира. А можно применить коварные методы. Скажем, выходит из вагона эдакий нэпман, такой важный толстоватый дядя в заграничном костюме и шелковом галстуке, в обеих руках крепко держит по шикарному модному саквояжу. Кругом себя подозрительно и пугливо озирается: как бы чего не уперли. Вот он делает пару шажков по перрону, а вокруг, ясное дело, толчея. В этой толчее вор (он, конечно, жирного «дядюшку» сразу заприметил) притискивается и незаметно для глаз, но чувствительно колет нэпмана острым шилом в зад. Тот, естественно, выпускает поклажу из рук, хватается за уязвленное место — и в эту же секунду другие ловкие руки подцепляют оба саквояжа. Вор кидается под вагон, проскакивает между составами и вместе с вещами скрывается из виду под страдальческие вопли: «Держите! Украли!»

Или вот еще. Сидит, допустим, пассажир на скамеечке или там на шпалах, сложенных штабелем неподалеку от путей. Сидит, в одной руке газету держит — читает, а другой узелок придерживает, чтобы не свистнули. Рядом садится парень в кепке и, к неудовольствию пассажира, начинает чем-то колотить по скамейке. Пассажир отрывает взор от прессы, видит: парень орехи колет. Ну ладно — и снова погружается в газету Вдруг паренек вскакивает, выдергивает у оторопелого пассажира узел — и давай бог ноги. «Дядюшка» пытается вскочить — а не тут-то было: полы его пальто приколочены к сиденью гвоздями.

Процветанию вещевого воровства способствовали товарный голод, дефицит и дороговизна промышленных товаров в годы нэпа. Сбывать краденое было поэтому сравнительно легко и достаточно прибыльно. Имело смысл воровать всякое тряпье: поношенные пальто, пиджаки, брюки и даже постельные принадлежности. По этим тряпкам имелись свои специалисты. Жаркий летний день, поезд стоит, происходит посадка, окна в вагоне открыты. Со стороны перрона идет слезное прощание: пассажиры сгрудились у окон, руками машут, платочками глазки утирают, призывают: «Пишите письма!» А в это время в окно с противоположной стороны вагона невидимая рука закидывает крючок на леске, подцепляет пальтишко, или пиджачок, или одеяло — и, как щуку из-под коряги, выдергивает добычу в окно.

Нo даже если путешествующему гражданину удалось без потерь миновать полосу отчуждения железной дороги, это отнюдь не значит, что он может вздохнуть спокойно. Другая отрасль воровского промысла, существовавшая с незапамятных времен и бурно расцветшая в СССР в годы нэпа, — воровство в гостиницах. Гостиничных воров в те годы по-блатному называли почему-то «крысами», но относились к ним с полным уважением. И было за что.

Первая особенность гостиничного вора — респектабельность. Прежде всего ему надо проникнуть в отель и поселиться там, не вызывая ни у кого подозрений. Его доспехи: дорогой с иголочки костюм заграничного покроя, галстук, желательно типа «кис-кис», белоснежный воротничок и манжеты, американская фетровая шляпа с полями, модный чемоданчик из кожи какого-нибудь экзотического зверя. Он входит в холл гостиницы столь уверенно, что швейцар не смеет остановить его, как большинство прочих соотечественников, привычными словами «Местов нет!». Администратор тоже понимает: перед ним преуспевающий коммерсант, или певец, или артист, или, чего доброго, путешественник-иностранец — словом, желанный, денежный гость. Разумеется, изысканный джентльмен, говорящий с легким, хотя и неведомым иностранным акцентом, поселяется в самом лучшем номере, не скупится на чаевые. Столь же неизбежно у него имеются сообщники, нередко среди гостиничной прислуги. Без помощников в его работе обойтись трудно.

Денек-другой джентльмен гостиничной удачи присматривается к постояльцам, намечает себе жертву. Впрочем, нередко благодаря сообщникам жертва бывает избрана еще до появления нашего красавца в стенах гостиницы. Заблаговременный выбор «клиента» удобен и тем, что можно поселиться в номере по соседству. Это значительно упрощает дело. Главная задача «крысы» — проникнуть в номер жертвы в ее отсутствие и, как говорится, без шума и пыли порыться в имуществе. Сначала — разведать местность. Например, «случайно» зайти не в тот номер: «Ах, извините, товарищ, ошибся дверью, ах, ради бога, извините…» — и «план местности» уже нарисован в голове вора. Неоценима в этом деле помощь горничной: ее можно заблаговременно соблазнить и на почве страстной любви и низкой зарплаты сделать соучастницей. Также весьма желательно под тем или иным предлогом познакомиться с жертвой, зайти в номер и, пока хозяин наводит порядок или достает бутылочку и стаканы, быстро сделать слепок с замка. Или, скажем, разговорившись с «клиентом», узнать время его отъезда и, пока тот сдает ключи и общается с администратором, стащить чемоданы и скрыться на извозчике в неизвестном направлении.

Но самый распространенный вариант — все-таки проникновение в номер в тот час, когда хозяина нет или он сладко спит. В последнем случае в качестве усыпляющего средства может быть использована женщина. (Помощь женщины-сообщницы вообще очень полезна: женские чары притупляют бдительность самых осторожных и недоверчивых мужчин.) Вот, скажем, наш состоятельный подопечный заснул — и сладенько посапывает, чмокая губами, возле своей коварной подруги, его животик колышется под одеялом, под плешью витают упоительные сны. Меж тем красавица тихонько подает условный знак в соседний номер, — к примеру, дергает заранее натянутую тоненькую ниточку. Через пару минут в замке беззвучно начинает поворачиваться сделанный по слепку ключ. Джентльмен проникает в номер; на его лице маска, как правило носимая им под крахмальным воротничком рубашки. Жертву необходимо «обездвижить», для этого используется «колбаса» — чулок, набитый песком, — удар по голове… и храп прекращается, «клиент» без сознания, следов травмы на следующий день никаких, кроме головной боли, которая черт ее знает отчего взялась, от удара или от выпивки. Более тонко организованные или романтически настроенные «крысы» применяют модный в начале века хлороформ: платочек накидывается на лицо спящего — и сон его становится еще более глубоким. (Раз во Франции гостиничный вор даже провертел дырочку в стене у изголовья кровати своего подопечного и ночью «обездвижил» его, надув прямо в нос пары хлороформа из пульверизатора.) Тем временем преступник и его сообщница быстро собирают вещички «клиента», потрошат его бумажник — и столь же быстро и бесшумно скрываются. Рано утром они съезжают из гостиницы, дружески распрощавшись с ее персоналом и оставив всем хорошие чаевые. Лишь после полудня потерпевший продирает слипшиеся глазки, ощущает тяжесть и боль в голове, обнаруживает пропажу всего и поднимает крик. Но его обидчики уже далеко.

Именно таким образом действовала в 1924 году преступная группа с претенциозным названием «Лига черных воронов», о которой мы уже рассказывали. С ее ликвидацией гостиничное воровство, естественно, не прекратилось. В 1925 году в Ленинграде в образцово-показательной гостинице «Европейская», на улице Лассаля (Михайловской), дом № 1/7, была совершена серия краж; администрация и Угрозыск сбились с ног, разыскивая преступника. Но злодею (или злодеям) удалось миновать все милицейские капканы; более того, аналогичные кражи были совершены в других фешенебельных нэпманских гостиницах Ленинграда — «Москве» и «Версале». Полгода спустя хорошо одетый гражданин с располагающими манерами явился в отделение Госбанка получить деньги по кое-каким ценным бумагам. Кассиру бумаги показались подозрительными; он незаметно и быстро навел справки и выяснил, что бумаги похищены у постояльца прямо из номера гостиницы «Европейская». Незнакомца задержали. Он, естественно, отрицал свою связь с похищением, назвался сначала Черняевым, потом почему-то Березкиным, частным предпринимателем, прибывшим по делам из Краснодара. Но тут уж милиция не сплоховала: по фототеке и по отпечаткам пальцев выяснили, что оный гражданин является Михаилом Ивановичем Чумаком, профессиональным гостиничным вором-гастролером, действующим на всей Европейской части Союза ССР. При обыске в гардеробе Михаила Ивановича нашли принадлежности его ремесла: маску, набор отмычек, пасту для снятия слепков, пузырек с хлороформом. И изысканный джентльмен, «красный частник», временно удалился от мира — топтать зону.

Если «крысы» составляли, так сказать, светскую элиту воровского мира 1920-х годов, то его технической элитой безусловно являлись взломщики сейфов, «медвежатники», или, как они предпочитали называться на иностранный манер, «шнифферы». 1920-е годы — расцвет искусства взлома сейфов во всем мире. Огромные, невиданные до сей поры денежные средства и ценности, составлявшие стремительно растущий прибавочный продукт индустриальной эпохи, хранились в бронированных ящиках и камерах банков, безналичный оборот только-только входил в практику, средства сигнализации еще были далеки от совершенства. Проникновение в хранилище банка, взлом сейфа при благополучном исходе приносили преступникам такие барыши, о которых не слыхивали всякие там домушники, щипачи, хипесницы и даже матерые налетчики-бандиты. Для этого надо было обладать некоторыми техническими знаниями, а также располагать набором дорогостоящих инструментов, чутким слухом и золотыми руками. Правда, в СССР условия для «шнифферов» были не те, что в Америке или во Франции; грабить Госбанк было трудно и накладно (вплоть до высшей меры за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах в составе преступной группы и с применением технических средств). Но зато к услугам «медвежатников» были несгораемые шкафы и кассы частных, акционерных, смешанных и прочих полугосударственных предприятий.

В ночь на 18 июня 1924 года был ограблен ювелирный магазин Оркина (улица 3-го Июля, дом № 45). Преступники проникли в помещение, проломив потолок, взломали несгораемый шкаф, похитили золотых и серебряных изделий на несколько тысяч рублей.

В ночь на 19 августа пострадал магазин № 6 «Ленинградтекстиля» в доме № 40 по улице Некрасова (бывшей Бассейной). Грабители через отверстие в стене пробрались в магазин, затем пробили дыру в запертый подвал, взломали несгораемый шкаф, унесли 7000 рублей и на крупную сумму дорогой мануфактуры.

Утром 25 августа работники кооператива «ВТУЗ», что на той же улице Некрасова, в доме № 18, обнаружили взломанный сейф и пролом в стене из соседнего пустующего магазина. Преступникам не так уж повезло: пропали 70 рублей денег и облигации госзайма.

6 сентября взломанными оказались два несгораемых шкафа сложной конструкции в помещении правления Электрического треста слабого тока в доме № 9 по улице Желябова (Большой Конюшенной), похищены 20 000 рублей в облигациях и слитки серебра стоимостью 1500 рублей.

Серия ограблений продолжалась. 26 сентября вскрыты два больших несгораемых шкафа в правлении Судостроительного треста (улица Желябова, дом № 6); похищена очень крупная сумма — 131 000 рублей наличными, сторож связан и избит. 11 октября из несгораемой кассы правления Кишпромторга на проспекте 25-го Октября улетучились 5368 рублей, снова пострадал сторож. 19 октября та же участь постигла несгораемый шкаф в правлении кооператива «Пролетарское знамя» на улице 3-го Июля, дом № 1; из него преступники увели 3000 целковых. Наконец, в ночь на 27 октября был выпотрошен несгораемый шкаф правления Красочного треста (Фонтанка, дом № 19), улетучились 3800 рублей наличными и 20 400 в облигациях. Во всех случаях почерк грабителей был одинаковый. Ясно, что в городе завелась хорошо организованная шайка «шнифферов». Угрозыск сбился с ног, но выйти на след преступников долгое время не удавалось.

Тем временем в Губмилицию на площади Урицкого (Дворцовой) по агентурным каналам поступила информация: в Ленинграде после долгого отсутствия появился некто гражданин Д., бывший торговец Ново-Александровского рынка. Этот рынок, находившийся на углу проспекта Майорова (Вознесенского) и улицы 3-го Июля, представлял собой главную ленинградскую барахолку, где по дешевке продавалась всякая всячина, в том числе и ворованные шмотки. Гражданина Д. на Ново-Александровском знали и уважали, а в милиции (и в дореволюционной полиции) называли королем скупщиков краденого. По словам современника, его «лицо, отмеченное природой, к тому же ошпаренное кислотой, хорошо было известно любому ленинградскому блатнику». За ним установили наблюдение. Скоро агенты заметили, что знатный барыга периодически исчезал, а потом появлялся на рынке, причем с деньгами: активно скупал товар. Каждое его появление по времени следовало сразу за очередным ограблением несгораемых касс. В Угрозыске решили: будем брать. В доме № 55 по проспекту Майорова, на квартире подозреваемого, во время ареста и обыска обнаружили несколько облигаций и процентных бумаг, похищенных из Электротреста. Криминального патриарха взяли в оборот, и он вывел красных сыщиков на своего приятеля, гражданина Л., известного милиции как торговца валютой. Во время обысков на дому у валютчика и у его полюбовницы были найдены в большом количестве краденые облигации. Преступная парочка раскололась и выдала сообщников — «шнифферов».

Хмурым ленинградским утром в первых числах ноября порог операционного зала Госбанка, что на канале Грибоедова, переступили два хорошо одетых, респектабельных на вид гражданина. Оглядевшись по сторонам, они неспешно направили стопы к окошечку кассы. Один из них, широкоплечий блондин с холеным лицом старорежимного инженера, достал из внутреннего кармана элегантного бежевого пальто бумажку — пятисотрублевое обязательство Наркомфина (такие ценные бумаги ходили тогда по Стране Советов), наклонился к окошку и протянул ее кассиру — разменять. В этот момент несколько посетителей, о чем-то толковавшие с банковскими служащими у соседних касс, бросились к нашим приятелям, на ходу выхватывая из карманов наганы. «Руки вверх! Вы арестованы по подозрению в грабеже!» — прозвучал металлический голос агента Угрозыска.

Задержанные — «медвежатник»-рецидивист Эйбиндер и его спутник Саприго — оказались участниками той самой шайки «шнифферов», которая три месяца не давала спать владельцам несгораемых шкафов и сотрудникам Угрозыска. Бумажку, которую Эйбиндер хотел разменять, пришлось приобщить к делу как похищенную при одном из ограблений. При обыске на квартире Саприго были обнаружены четыре револьвера и наборы специальных инструментов для взлома сейфов. В ближайшие дни милиция арестовала остальных подельников: Кретнера, Севостьянова и Анохина, причем у последнего изъяли всяческого воровского инструмента по весу аж на 17 кило — больше пуда. Механизм деятельности шайки был прост: наметив объект ограбления, заходили в магазин или контору под видом посетителей, выясняли, когда и откуда удобнее в помещение проникнуть, под покровом ночи совершали свое черное дело, а ценные бумаги передавали барыге с Ново-Александровского рынка для сбыта. На квартире Севостьянова преступники делили добычу; к моменту ареста на каждого из них приходилось уже по 19 000 ворованных советских рублей. На такие денежки в нэповском Ленинграде можно было жить шикарно. Передовой ворюга и любвеобильный папаша Кретнер, например, купил «с выручки» за 2300 рублей автомобиль для дочки и зятя (естественно, иномарку — неслыханную роскошь по тем временам).