Мошенничество — понятие сложное, проявления его многообразны, но главное в этом деле — эксплуатация человеческой доверчивости. Поскольку людям, как существам общественным от природы, свойственно доверять подобным себе, постольку и арапы-мошенники появляются и активно действуют во все времена. Но особенно благоприятны для их проделок эпохи перемен, когда обыватель сбит с толку и не знает, что в мире бывает, а чего не может быть никак; когда он склонен, спасаясь от неизвестности, впадать в суеверие; когда в нем поколеблены устои традиционной морали и от этого он становится легко доступен соблазнам. В XX веке Россия дважды — в 1920-х и в 1990-х годах — переживала коренную ломку всего жизненного уклада. Эти времена стали золотыми для тысяч жуликов, аферистов и комбинаторов, братьев Остапа Бендера, соратников гражданина Корейко, сыновей лейтенанта Шмидта, племянников Клары Цеткин. В 1920-е годы к подобным персонажам относились даже как-то тепло, с участием и пониманием.

Главный герой Ильфа и Петрова, «великий комбинатор», «великолепный Остап» — образ если не положительный, то, во всяком случае, симпатичный. Создан он по контрасту с героями и антигероями революционной формации — идейными борцами, головорезами, мучителями и мучениками. И в то же время по контрасту со скучными управдомами, мещанами-приспособленцами нэповской поры. Обделывая свои делишки без фанатизма, легко, весело и беззлобно, он приговаривает: «Уголовный кодекс я чту!» Однако же реальные современники и коллеги Остапа вовсе не были так безобидны.

Уголовная статистика 1920-х годов сводит в одну строку данные по таким видам преступлений, как мошенничество, подлог, фальсификация, присвоение и растрата. Доля этих мелких безобразий в общем «тоннаже» преступлений из года в год оставалась стабильной: около 10–12 %. Вот срединный 1925 год. В Ленинграде (при населении около 1,5 миллиона человек) за год зафиксировано 15 581 уголовное преступление. Из них относящихся к вышеназванной группе — 1755. При этом мошенники, фальсификаторы и растратчики куда чаще попадали в руки правосудия, чем, например, воры или иные среднестатистические преступники. За тот же год было раскрыто 1074 мошенничества, подлога и растраты (61 %) при общей раскрываемости, едва дотягивавшей до 50 %. Это, впрочем, не останавливало аферистов.

Что касается растрат, то можно смело говорить об эпидемии этой болезни, охватившей крупные города Советского Союза в годы нэпа. Как любая зараза, бацилла растраты нуждается в благоприятных условиях, чтобы размножаться. Нэп с его бюрократизмом, безответственностью и морем соблазнов являлся для нее идеальной питательной средой. В «Золотом теленке» упоминается печальное происшествие с тов. Индокитайским, который проиграл в польский банчок 7384 рубля 03 копейки казенных денег. «И как Индокитайский ни вертелся, как ни доказывал в соответствующих инстанциях, что 03 коп. он израсходовал на пользу государства и что он может представить на указанную сумму оправдательные документы, ничто ему не помогло». Именно такого рода историями полна криминальная хроника нэповского Ленинграда.

Вот некоторые факты только за первые месяцы 1925 года.

Бывший сотрудник Молосковицкого волостного исполкома Е. В. Лазарев исчез в неизвестном направлении, забрав с собой деньги исполкома, месткома совработников и частных граждан. Председатель месткома Ленинградского отделения Госиздата Карюхин растратил 4713 рублей казенных денег. Арестован в Москве. При задержании сокрушенно сознался: деньги потратил на развлечения. Это — ответственные товарищи, советские и профсоюзные лидеры! Чего же было ждать от остальных?

Кладовщик склада Севзапвнешторга А. Иванов угрохал 4000 государственных рублей на пьянство и карты. Агент для поручений на фабрике Володарского И. Дудышкин пустил на ветер доверенные ему 758 целковых. Заведующие пивными Ленпотребобъединения (видать, весельчаки!) И. Вишнев, В. Михайлов, Л. Тараканов и М. Бродский совместно прокутили 575 казенных рублей 98 копеек. Возможно, и они доказывали, что 98 копеек израсходовали на пользу государства, но вряд ли им это помогло. Их коллега зав. пивной Андрианов проиграл в карты 500 рублей — и тоже почему-то не своих, а государственных. Член артели ответственного труда имени Штиглица (по-видимому, это народные промыслы) Н. Зданов, выполняя функции кассира, присвоил и промотал 1162 рубля 51 копейку. Член той же артели, кассир государственной пробочной фабрики Вячеслав Клёва, свистнул 1517 рублей, учинив подлог. Член той же артели Макаров проиграл в карты 1333 общественных рубля. Член той же артели (что за артель злополучная!) Тарасов растратил более 7000 рублей. Служащий Севзапгоспароходства Е. В. Кушников, получив крупную сумму денег на лесозаготовки по рекам Паше и Ояти, растратил 11 885 рублей, из которых большую часть, по собственному признанию, проиграл в карты.

Всего за первые три месяца 1925 года в Ленинграде выявлено растрат на сумму 142 748 рублей. Напомню, что бутылка водки «рыковки» стоила полтора рубля; средний по Союзу заработок советского гражданина составлял около 20 рублей, а в Ленинграде — около 40 рублей в месяц; самая высокая зарплата — партмаксимум работника ЦК и ЦКК — 430 рублей. Причем обращает на себя внимание тот факт, что похищаемые у государства и общества червонцы улетали главным образом на развлечения. Видно, реальным советским растратчикам, как и персонажам тех же Ильфа и Петрова, «катанье в машине на свои деньги казалось просто глупым». И среди дьявольских соблазнов опаснее всех для совработников оказывался карточный стол. Благо легальных и нелегальных игорных домов и клубов в нэповском Ленинграде было предостаточно. И немудрено, что игра в них порой заканчивалась неприятностями. Так, скажем, «Красная газета» от 1 января 1924 года сообщала: «В воскресенье ночью во Владимирском клубе (там, где теперь Театр Ленсовета. — А. И.-Г.) за карточным столом после большого проигрыша умер от паралича сердца гражданин Николай Шур. Труп отправлен в больницу имени Жертв революции».

Что касается мошенничества, то его разновидности варьировались от простых до весьма замысловатых.

Гениально простой способ присвоения чужого добра придумал некий гражданин, по одним сведениям — Орлов, по другим — Березкин. Пользовался он и другими фамилиями, ибо по роду деятельности склонен был скрывать свое истинное «я»: профессиональный карманник, стяжавший известность в отделениях милиции Октябрьской железной дороги, он решил сменить ремесло хлопотное, требующее ловкости рук и отточенности движений, на интеллектуальную деятельность афериста. Едучи в поезде, заприметил пассажира, по виду — зажиточного мужичка из деревни, а при нем — куль немалого размера. Разговорились. Мужичок оказался гражданином Лебедевым, направляющимся в Ленинград с благой целью — продать сало, почти три пуда. Паровоз, пыхтя и скрипя, подкатил к перрону Октябрьского вокзала. Крестьянин, при помощи разговорчивого попутчика, выволок свой товар из вагона… Тут Орлов-Березкин ему и говорит: «Зачем, мол, тебе, дядя, таскаться по городу с этим грузом? Ты сдай его в камеру хранения: есть тут на вокзале такое место, где за твоими вещами присмотрят и тебе за них квитанцию дадут, а сам пойди по лавочкам, поспрошай, кому твое сало нужно. Договоришься — придешь, заберешь». Уговорил. Вместе они дотащили куль до камеры хранения, вместе его на полку запихали. Мужик квитанцию получил, с попутчиком распрощался и пошел по нэповским магазинам, думая про себя о том, какие душевные люди в Ленинграде проживают. Долго ли, коротко ли — нашел крестьянин покупателя, сторговался, вернулся на вокзал за грузом, в окошечко квитанцию сует — а ему оттуда отвечают: «Ваш груз уже забрали!» — «Как забрали? Кто забрал?» — «Да как же, недавно приходил такой приличный, я, говорит, квитанцию потерял, но номер, говорит, помню — выдайте! Как выглядит тара — описал; что в ней хранится — рассказал. Ну, мы видим — его багаж, мы и выдали. По инструкции…» Гражданин Лебедев за голову схватился, в милицию побежал. На его счастье, ловкого Березкина хорошо с ним знакомые милиционеры по описанию узнали и быстро нашли. Он не запирался: пока мужик квитанцию оформлял, ему ничего не стоило, заглянув через плечо, увидеть номер и запомнить. Ну а остальное — результат уверенности в себе и обаяния.

Если для «щипача»-карманника главный рабочий инструмент — руки, чувствительные и тонкие пальцы, для «шниффера», взломщика сейфов, — чуткое ухо (замок слушать), то для мошенника — это обаяние и вызывающая доверие внешность. Безусловно, этими качествами обладал гражданин Сосновский, представитель Тихвинского райсоюза, приехавший в Ленинград зимой 1925 года по делам закупок всяческих приятных и полезных товаров для родимой организации. У «здорового частника» нэпмана Григорьева он никаких сомнений и подозрений не вызвал, тем более что познакомились они через кого-то из знакомых торговцев. Документы тоже оказались в порядке. Доверенность на покупку товаров и на оформление кредита была скреплена всеми нужными печатями и заверена нотариусом. Так что Григорьев рад был отпустить Сосновскому в кредит немалую партию конфет — на 6658 рублей. Пусть и в Тихвине узнают, что такое сладкая жизнь! Сосновский забрал груз, душевно попрощался и уехал. И все же осторожный Григорьев решил проверить, что и как и прибыл ли товар по назначению. Телеграфировал в Тихвин и с интересом узнал, что никакого Сосновского там знать не знают и вообще никого за конфетами в Питер не посылали. Григорьев, понятное дело, побежал в милицию — и вскоре любитель сладкого был задержан в Москве. Оказался он никаким не Сосновским, а Натенбергом, уже приобретшим известность в милицейских кругах аферистом.

Так же и некий неизвестный гражданин вызвал чувство полного доверия у частного торговца Корпусова — до того даже, что сей последний не удосужился узнать имя и фамилию гражданина. А сошлись они на том, что безымянный дяденька (по виду — честный такой, простоватый крестьянин) продаст Корпусову несколько бочек масла, отличнейшего, вологодского. Масло, понятное дело, хранится на складе. Они оформили документы, мужичок получил 700 рублей задатка — и был таков. Корпусов же, отправившись на склад, действительно обнаружил там нужные бочки. Но вместо масла нашел в них подпорченную солонину, которая не стоила и трети уплаченного задатка.

Уверенность в себе и умение внушать доверие нужны не только в делах торговых. Может быть, еще важнее эти качества в такой выдающейся и вечной отрасли жульничества, как мошенническая медицина. Пациенты и пациентки, приходившие, например, к врачу С. Ф. Буляшевскому в его частный кабинет на Съезжинской улице, дом № 11, настолько бывали очарованы внушительным видом доброго доктора и весомостью его ученых речей, что им и в голову не приходило поинтересоваться, имеет ли он право на медицинскую практику. Этим заинтересовались те, кому следует. И выяснилось, что Буляшевский никакой не врач и даже не ветеринар, медицинского образования не имеет, а уж чем и как лечит больных — бог весть. На квартире у него обнаружили множество всяких трав и снадобий самого сомнительного свойства. Хорошо еще, что доктор не принуждал пациенток ради исцеления к половому соитию, как это делал его коллега по фамилии Шах, бывший слесарь, чудесным образом причисливший себя к лику медицинских работников (о его проделках подробнее в главе «Айболиты, они же Бармалеи»).

Вообще-то, способы мошеннической деятельности со временем меняются мало. Мы постоянно слышим о том, что те или иные люди и организации берут с граждан деньги за грядущие услуги, но не спешат их осуществить, а то и благополучно исчезают, оставив с носом доверчивых простаков. Безработица естественным образом порождает такой вид мошенничества, как выманивание денег под будущее трудоустройство. В 1925 году, когда в Ленинграде безработица (истинная, а не мнимая, как сейчас) была подлинным бедствием едва ли не для трети населения, некто В. А. Пай взял на себя благую миссию по трудоустройству граждан. Безработным он обещал более или менее приемлемые по тем временам рабочие места — уборщицы, сторожа, дворника, а то и почище, продавца или кассира. И при этом ничего не просил себе за труды. Только брал по рублю с носа на покупку совершенно необходимых анкетных листов. Потом безработные долго ждали, а еще потом благодетель с неподдельным сожалением сообщал им, что искомое место уже занято… Рублей, естественно, не возвращал.

Мошенничать можно в одиночку, но надежнее в компании. Наилучший способ группового жульничества — при условии наличия неистребимой и вездесущей российско-советской бюрократии — образование контор типа «Рога и копыта». Это отнюдь не изобретение Остапа Бендера. За пару лет до его появления на свет из-под пера Ильфа и Петрова, к примеру, граждане Гаман, Дразнин и Купин решили завести в Ленинграде частное дело вполне в духе времени и в русле партийных решений об электрификации всей страны. Создали организацию под названием «Электротехбюро». Цель — якобы ремонт, перепродажа, сбыт электротехнических приборов. Завели печать, бланки, все нужные бумаги, дали объявления в газетах. В скором времени заказы пошли от частных лиц и от учреждений; авансы, переводы — словом, деньги. Только заказанной техники никто из клиентов получить не успел. Как оказалось, ни разрешения на ведение такого рода деятельности, ни самой конторы, ни, подавно, электроприборов в реальности не существовало, а документы, печати и прочие деловые атрибуты были фальшивые.

Хотя методы мошеннического отъема денег принципиально одинаковы во все времена, каждая эпоха придает деятельности комбинаторов свой колорит. Мошенники времен нэпа охотнее всего использовали идеологически выдержанный красный цвет. А замысловатые названия партийно-советских органов и фамилии вождей частенько служили своего рода прикрытием.

В конце 1923 года в Петрограде объявился товарищ Хотин. Это был солидный, конечно же известный в Москве хозяйственный работник. Во всяком случае, таковым он представился в правлении Петроградского отделения Главпромрыбы уполномоченному Емельянову, замещавшему уехавшего в командировку начальника. Уверенным тоном Хотин поведал Емельянову, что отбывший начальник принял его на работу, только вот оформить не успел. Простодушный Емельянов поверил. Хотин быстренько получил аванс 50 рублей, оформил себе командировку в Мурманск, под это дело получил еще 50 рублей командировочных. И нет чтобы скрыться с денежками! Через пару дней в кабинете все того же доверчивого уполномоченного Емельянова раздался телефонный звонок. Властный, убедительный голос в трубке представился: «С вами говорит член ВЦИК Феликс Кон». И сообщил, что, мол, вашего ответственного сотрудника товарища Хотина на вокзале обокрали. Он, бедный, не знает, что делать. Вы уж выдайте ему 30 рублей под мое поручительство. И выдали! Все это время «ценный кадр» жил в фешенебельной гостинице «Интернациональ», ел и пил там бесплатно, пугая гостиничный персонал громким титулом члена ВЦИКа. Конечно же, Емельянову сам он и звонил. В общем, там же, в гостинице, псевдо-Кона «накрыли» давно интересовавшиеся им агенты Угрозыска.

Лихо сработал юный ленинградец по фамилии Брегин, 16 лет. Где-то он достал бумагу с оттиском печати ЦК комсомола, по ней вырезал из линолеума поддельную печать и отправился на заработки в Москву. Там пробрался в здание Госбанка и, используя обаяние молодости, уговорил какую-то дурочку-машинистку напечатать бумагу следующего содержания: мол, ему, комсомольцу Брегину, поручается получить в кассе Госбанка 3000 рублей для Ленинградской организации КСМ. К этому удостоверению приложил сфабрикованную печать, поставил вымышленную подпись, а сверху присочинил резолюцию, якобы наложенную секретарем ЦК РЛКСМ товарищем Цейтлиным. Более того, прежде чем отправиться за червонцами, ушлый юнец позвонил директору банка, назвался по телефону Цейтлиным, «предупредил» директора о выдаче указанной суммы. И директор поверил. Бдительность проявил лишь рядовой сотрудник банка, к которому обратился посланец питерского комсомола за получением денег: он решил все же позвонить в ЦК РЛКСМ, уточнить детали. Тут выдержка изменила Брегину, он занервничал, стал уговаривать служащего «не беспокоить товарищей из цека» — на этом засыпался и был задержан.

В феврале 1925 года в Ленинграде милиция сцапала еще одного «Лжедмитрия». Некто И. Тимохин приехал в город трех революций из Тамбова, явился в одно из жилтовариществ, представил документы, конечно же фальшивые, о том, что он якобы член партии, руководил такими-сякими организациями — и был назначен на приятную, хлебную должность казначея дома № 2/44 по улице Алексеева. И там вскоре обнаружилась растрата: невесть куда пропали 900 рублей. Когда за казначея взялась милиция, выяснилось: Тимохин параллельно вымогал деньги и пользовался бесплатными услугами, выдавая себя за члена Ленгубисполкома и Ленинградского губкома партии.

А за полгода до этого в Ленинград была доставлена — тоже из Тамбова — аферистка Смирнова (она же Чистякова, она же Царева), из того же племени, что и Шура Балаганов: так сказать, дальняя родственница лейтенанта Шмидта. Свой криминальный путь молодая интересная особа начала в Ленинграде с того, что обокрала собственного отца. Затем отправилась гастролировать в Череповец, Вологду, Кострому. Дерзкая мошенница, для которой явно не было ничего святого, выдавала себя за племянницу члена ЦК РКП(б) товарища Каменева, ни много ни мало. Представляясь таким образом, она знакомилась с попутчиками в поездах, а также проникала в кабинеты ответственных работников, где совершала кражи. Ее было поймали бдительные милиционеры города Череповца… Но тут выяснилось, что самозваная родственница Каменева-Розенфельда беременна, и суд освободил ее от наказания. Через несколько месяцев (как-то решив вопрос беременности? или родив? об этом источники не сообщают) гражданка Смирнова «засыпалась» на том же самом роде деятельности в городе Козлове Тамбовской губернии. Откуда и была этапирована для проведения следственных действий по месту жительства.

История эта не имеет отношения к Питеру. Но больно уж занимательна.

Киев, центральный телеграф. Неизвестный гражданин лет тридцати с небольшим, представительной наружности, одетый не по-нэпмански, а по-партийному во френч, уверенным шагом направляется к дверям аппаратной. Посторонним туда вход, естественно, запрещен. Гражданина останавливают у порога. Гражданин начинает горячиться, шуметь и требовать, чтобы его впустили в служебные помещения. При этом он кричит:

— Да вы знаете, кто я такой?! Да вы знаете, с кем разговариваете?! Я член Всеукраинского ЦИКа Советов! Я председатель Харьковского губисполкома!

При этом гражданин размахивает удостоверением, очень похожим на настоящее. В нем написано фиолетовым по белому, что «дано сие товарищу Федотову в том, что он действительно является членом ВУЦИКа».

— Да что же вам, товарищ, в аппаратной нужно? — с мукой в голосе спрашивает сотрудник телеграфа.

— Мне нужно проверить, нет ли там у вас контрреволюционеров. Я действую от имени и по заданию ГПУ!

Такая или примерно такая абсурдная сцена разыгралась в самом сердце Советской Украины в конце 1924 года. Надо отдать должное работникам телеграфа: они не испугались страшного слова «гэпэу». Они вызвали милицию. Несмотря на важный и вполне начальственный вид, было что-то несолидное в манерах странного визитера. Да и предлог для вторжения выглядел сомнительно: если бы ГПУ хотело, оно бы само приехало. Милиция явилась незамедлительно, негодующего гражданина доставили в отделение, а оттуда — ввиду важности персоны — в губотдел НКВД. Там уж выяснили: удостоверение подлинное, а вот фотокарточка на него наклеена новая. Владелец документа сознался: никакой он не Федотов, а Константин Эмертели. Пару дней назад был в Харькове, по улице шел-шел — и удостоверение нашел. Фотографию содрал, свою наклеил. И решил поразвлечься. Забавно, мол, как люди реагировать будут. В общем, извините, товарищи милиционеры, виноват, отпустите, больше не буду.

Но милиционеры стали наводить справки. Тут же выяснилось, что гражданин с удостоверением на имя Федотова уже успел «засветиться» в разных городах и ситуациях. В Киеве на вокзале он шумно требовал для себя отдельное купе в международном вагоне. В Москве — бесплатные места в одном из театров. В общем, навел шороху. Наконец связались с Харьковом. И тут выяснилось, что предгубисполкома товарищ Федотов недавно попал в неприятнейшую переделку. В поезде по дороге из Крыма, где он отдыхал от трудов праведных, у него стибрили чемодан с вещами, деньгами, документами и именным браунингом. Причем Федотов подозревал попутчика, обаятельного молодого человека, весельчака и говоруна. Тогда нагрянули на квартиру, которую снимал Эмертели. И при обыске нашли часть председателевых вещей и тот самый браунинг.

Ситуация стала проясняться. Подняли дела. И оказалось, что еще в 1923 году при похожих обстоятельствах были похищены документы и вещи у сотрудника ГПУ города Бахмута товарища Донца. А через некоторое время в Елизаветграде двое неизвестных, пользуясь служебным удостоверением на имя Донца, стали совершать обыски и вымогать деньги у граждан. Парочку удалось накрыть и арестовать. Злоумышленники оказались братьями Константином и Леонидом Эмертели. Они уже не в первый раз промышляли тем, что, благодаря обаянию и хорошим манерам, втирались в доверие к пассажирам поездов, похищали их вещи и сматывались. По-видимому, на прокурора Елизаветграда братцы тоже произвели благоприятное впечатление. Они были выпущены под подписку о невыезде. Этой же ночью они взломали двери камеры нарсуда первого участка, похитили из шкафа свое дело и скрылись в неизвестном направлении. Видимо, поэтому задержанный на киевском телеграфе Эмертели не стал скрывать свое имя: дело-то его давно было им же уничтожено.

Теперь, когда все это всплыло, Константина повезли под конвоем в Харьков — для выяснения разных обстоятельств. Неподалеку от станции Кононовка арестант попросился в уборную. Сопровождающий милиционер повел его по коридору. Возле уборной Эмертели вдруг резко рванулся в сторону, выскочил на площадку вагона и не раздумывая прыгнул на всем ходу вниз. Только через час конвой смог связаться с начальством; поднялась тревога. Впрочем, тревожились зря. Вечером того же дня возле Кононовки под железнодорожной насыпью был обнаружен труп молодого мужчины. Выпрыгнув из вагона, Эмертели ударился о железный столб и разбился насмерть. О местонахождении его брата милиция сведений так и не получила.