Пресса в Советской стране жила под игом ленинского догмата партийности. В газетах печатали не то, что хотел увидеть читатель, а то, что нужно было для его правильного воспитания в коммунистическом духе. Поэтому составить адекватное представление о запросах и потребностях советской читающей публики по содержанию газетных полос невозможно. Зато очень даже можно, листая подшивки старых газет, понять, какие проблемы вызывали наибольшее беспокойство у руководства партии и государства. В 1925 году одной из главных в ленинградской прессе становится тема борьбы с растратами, подлогами, взятками и иными подобными должностными преступлениями. Громоносные статьи о необходимости беспощадно бороться с этой отрыжкой проклятого прошлого из номера в номер появляются на полосах «Ленинградской правды» и «Красной газеты». Сообщениями о поимке очередных расхитителей народного имущества пестрят столбцы хроники происшествий. Рубрика «Из зала суда» заполнена репортажами с процессов над взяточниками, взяткодателями, растратчиками, махинаторами и прочими корыстолюбцами, пробравшимися в ряды служащих советского партийно-государственного аппарата.

Эпидемия должностных преступлений на почве корысти началась после денежной реформы, в 1924 году, когда на смену никчемным бумажкам-совзнакам пришел полновесный, конвертируемый советский рубль, имеющий золотое и серебряное обеспечение. Брать взятки стало легко, расхищать социалистическую собственность удобно, а тратить денежки на сладкую жизнь во всевозможных клубах, игорных домах и ресторанах «с кабинетами» — приятно и престижно. За год-полтора нэповский Ленинград оказался охвачен вакханалией хищений, взяточничества и растрат, а суды завалены горами дел по статьям 113 (растрата, хищение денежных средств должностным лицом), 114 (дача и получение взятки) и 116 (подлог) тогдашнего Уголовного кодекса. Положение сделалось настолько серьезным, что весьма солидные советские руководители сочли необходимым высказаться по данному вопросу в прессе. «Растраты вырвать с корнем!», «Учесть уроки растрат!», «Рабочие, крестьяне, служащие, выявляйте растратчиков!» — под такими заголовками, напоминающими призыв «В атаку!», печатаются статья за статьей. Подписи под ними все серьезные: помощник прокурора Верховного суда СССР товарищ Кондрушкин, ответственный секретарь Губпросвета товарищ Моисеев, член президиума Государственной контрольной комиссии товарищ Трофимов, прокуроры, судьи…

2 июля 1925 года в «Красной газете» была опубликована статья председателя Ленинградского губернского суда Ф. М. Нахимсона. Товарищ председатель ознакомил общественность с тревожными цифрами и фактами. Только за первую половину года в Ленинграде суды рассматривали 241 дело о растратах, по этим делам проходил 281 подсудимый, осужден 231. Это вдвое больше, чем в 1924 году! Приговоры вынесены в основном суровые: 181 человека — в тюрьму, 38 отделались условным осуждением, 12 — исправительными работами или иными наказаниями. Масштабы хищений по советским меркам значительные: из того же числа дел в 33 случаях удалось доказать факт растраты на сумму свыше 1000 рублей, в 42 — от 500 до 1000, в 98 — от 100 до 500, и лишь 58 расхитителей довольствовались скромными растратами в пределах до 100 рубликов. Должностным воровством, так или иначе, в одиночку и группами занимались рабочие (90 осужденных), крестьяне (20), нэпманы, кустари и иждивенцы (31) и, конечно же, служащие: 140 осужденных, то есть половина! Крали из государственного кармана (82 случая), из копилок и касс общественных и кооперативных учреждений (74), из загашников частных предприятий (39). Заметим, что общественными организациями юридически считались компартия, комсомол и профсоюзы. Так что в четырех случаях из пяти расхитители тибрили, лямзили и тырили именно социалистическую собственность.

Как бы в подтверждение своевременности призыва на борьбу с негодяями вопиющие факты хищений раскрывала перед читателями «Красной газеты» рубрика «В суде».

Заведующий почтовым отделением № 21 Федоров похитил 1150 вверенных ему государством рублей: жениться, мол, задумал, надо же свадьбу по-человечески справить. Да и родня невесты жадная: что же это за жених, говорят, который не при деньгах? Секретарь месткома текстильного синдиката Корнеев запустил лапу в профсоюзную кассу и утащил оттуда свыше 1000 рублей на личные нужды. Служащий издательства административного отдела «На посту» Захаревский безвозвратно позаимствовал у родного учреждения 10 червонцев; пикантность ситуации заключалась в том, что учреждением этим было Управление гормилиции: «На посту» — милицейский журнал. Далее в той же колонке — сообщения еще о пяти растратчиках, укравших у советского общества в совокупности около 15 000 целковых.

Заклинания Нахимсона и других ответственных служителей Фемиды не помогли. Из номера в номер ленинградские газеты продолжали оповещать читателей о выявлении новых фактов растрат и о судебных процессах над растратчиками.

В том самом номере «Красной газеты», где была помещена статья главного ленинградского судьи, промелькнуло и сообщение о привлечении к ответственности финагента 42-го налогового участка И. А. Никтус-Максимова. Обладатель двойной фамилии «нагрел» государство, коему обязался служить, на 565 рублей. Пойманный за руку растратчик во всем сознался, слезно покаялся, а поступок свой объяснил исключительно тяжелым материальным положением. Во все времена нечистые на руку чиновники находили себе оправдание в этом самом «тяжелом материальном».

Однако в большинстве случаев собратья Никтуса по роду службы улучшали свое положение иными, более профессиональными способами.

Надо заметить, что в годы нэпа в Советской стране был создан налоговый аппарат, который знаток дела Остап Бендер не без оснований называл «сверхмощным». Налоги взимались со всех граждан, занимающихся частным предпринимательством, то есть с нэпманов. Налоги тяжелые, и выжимались они беспощадно. Любой нэпман много бы дал за то, чтобы хоть отчасти облегчить себе податное бремя. И давали. В лапу. Фининспекторам. Чаще всего сходило гладко. Поначалу. Но компетентные органы не сидели сложа руки. И потом, рано или поздно, чиновник-взяточник и частник-взяткодатель попадали на Фонтанку, дом № 16, в здание Губсуда (позднее — Облсуда).

О самом крупном деле такого рода написал рассказ работник Генпрокуратуры и по совместительству член Союза писателей Л. Р. Шейнин. Рассказ называется «Волчья стая» и основывается на личных воспоминаниях автора, ведшего следствие по этому делу. В заурядно-криминальную основу вплетена романтическая драма следующего содержания.

В 1928 году к уголовной ответственности была привлечена большая группа фининспекторов и нэпманов, получавших и дававших взятки. Среди них оказался — о позор! — сам начальник Налогового управления Ленинградского облфинотдела, фигурирующий у Шейнина как С. С. Тер-Аванесов (настоящая фамилия, насколько нам удалось выяснить, — Тер-Степанов). Его арест для подавляющего большинства сотрудников и подопечных был подобен грому среди ясного неба. Тер-Аванесов слыл человеком суровым и неподкупным, самые ушлые нэпманы, умевшие подобрать ключи к сердцу любого фининспектора, между собой называли его: «Тер, который не берет». Но диавол искусил Адама при помощи Евы, и то же самое произошло с нашим героем. В свои 50 лет он, старый холостяк с брюшком и лысиной, влюбился со всей возможной в таких случаях страстью в молоденькую машинистку из машинописного бюро облфинотдела. И вскоре женился на ней. Вот тут-то кое-кто из хитроумных предпринимателей нэповского Ленинграда обрел надежду: а вдруг и к неподкупному Теру удастся найти подход?

Молодая жена, понятное дело, стала скучать при пожилом и вечно занятом на ответственной работе муже. Не замедлил появиться молодой утешитель. В один мрачный вечер, придя домой со службы, Тер-Аванесов застал жену в истерике, в слезах. Что случилось? Ах, Жоржик, ее молодой Жоржик, оказывается, проиграл в карты во Владимирском клубе 10 000 и решил покончить с собой. Она любит его (любит, любит!!!) и отправится на тот свет вслед за ним. «Милый, умоляю, найди эти десять тысяч, достань, попроси, найди; спаси меня и его, я буду всегда любить тебя как родного папу» — ну и так далее. Потрясенный, несчастный, на все готовый муж не спал ночь и еле-еле дотащился на следующий день до своего служебного кабинета. В приемной его дожидался владелец лакокрасочных предприятий известный нэпман Кюн. В чем дело? Ах, мелкие жалобы на налогообложение. Слово за слово, и в тиши начальственного кабинета Кюн осторожно предложил Теру 10 000 за снижение налога. Те самые 10 000, которые могут спасти жизнь любимой Гале и ее, будь он неладен, Жоржику. И Тер согласился.

Впоследствии мелодрама была разыграна еще раз — с участием другого видного нэпмана. Тер попался на крючок. Излишне объяснять, что проклятый Жоржик, смазливый оболтус сутенерского типа, был специально подобран Кюном и подсунут скучающей дурочке Гале. История грехопадения Неподкупного длилась недолго — компетентные органы не дремали. Через полгода после первой взятки Тер-Аванесов был арестован, вскоре сысканы и преданы Фемиде и те, кто давал ему деньги для продолжения странной любви «на троих». Тер получил десять лет, Кюн — пять. А следователь Шейнин справедливо гордился тем, что ему удалось посадить и Жоржика, хоть и на куда меньший срок.

Эта история рассказана все-таки писателем, пусть и носившим прокурорские погоны. Поэтому за ее стопроцентную достоверность мы поручиться не можем. А вот что говорят о похождениях фининспекторов сухие строки судебной хроники.

В августе 1925 года был арестован фининспектор 65-го участка Васильев. В течение двух лет он систематически брал взятки со своих подопечных. Началось все с Владимирского клуба. Крупье клуба, некто Аваш, задолжал крупную сумму, его имущество оказалось под угрозой описи и продажи с торгов. И как раз в этот момент — неприятность какая! — приходит фининспектор Васильев и с неумолимой строгостью начинает высчитывать налог. От названной цифры у Аваша подгибаются коленки. Видя его невменяемое состояние, Васильев тихо называет свой домашний адрес и так же тихо уходит. Через пару дней Аваш отправляется по указанному адресу — естественно, не с пустыми руками. Между «здоровым частником» и представителем государства возникает взаимопонимание, налог снижен, выкрутиться можно. Помимо владимирского крупье Васильев имел дела с владельцами магазинов. Брал товарами: приходит, смотрит — хорошая, мол, шубка, жене бы пошла, жаль только, денег нет… Выразительный взгляд в глаза владельцу. И нэпман быстренько велит приказчику упаковать товар и доставить его уважаемому товарищу на дом. Налог снижается под крючкотворным предлогом.

Спустя пару дней после ареста Васильева под следствие и суд угодил его коллега из 38-го участка Рябов. На этого донесла собственная жена, когда случайно узнала сокровенную тайну: ее муж уже полтора года состоит в постыдной связи с гражданкой Хямалайнен. И даже строит планы развестись с законной супругой и жениться на упомянутой гражданке. Материальная подоплека дела такова. Пылкая Хямалайнен работала продавщицей в магазине, принадлежавшем ее родной сестре Буряковой, по адресу: проспект Карла Либкнехта (Большей проспект Петроградской стороны), дом № 88. Торговали всевозможными сластями, чаем и колониальными товарами. Навещавший сию торговую точку по долгу службы участковый фининспектор Рябов оказался большим любителем сладенького. Поначалу он пользовался конфетами и рахат-лукумом, но вскоре переключился на молоденькую пухленькую продавщицу. Естественно, за полученное удовольствие искусно снижал хозяйке Буряковой налоги. А вскоре в его голове сложился иной замысел: жениться на сладкой девице, войти в дело и стать совладельцем магазина, скучную же фининспекторскую службу бросить. Тут-то и проведала обо всем супруга. И несчастный отправился на нары.

Простым бесхитростным взяточничеством лихоимство красных чиновников не ограничивалось. Применялись и более сложные, квалифицированные схемы присвоения народного добра.

Фининспектор Рябов еще спокойно спал, посапывая, в объятиях нежной Хямалайнен, когда работники милиции и прокуратуры накрыли целую шайку расхитителей соцсобственности, свившую гнездо в профсоюзе работников народного питания. На своих коллег написал донос секретарь 3-го групкома союза Нарпит гражданин с говорящей фамилией — Хорьков. Как выяснилось в ходе следствия, преступную группу возглавлял сам председатель групкома Дуцман. Вместе со своей любовницей, молодой и интересной, тоже членом групкома Смирновой, а также с конторщиком Новиковым, заведующим красным уголком Меркуловым и вышеупомянутым Хорьковым хитроумный Дуцман организовал целую систему хищений профсоюзных денег. Тут были и фальшивые квитанционные книжки, в которых фиксировались заниженные суммы профвзносов, и подложные счета на якобы приобретенные товары, и поддельные отчеты, отправляемые в бухгалтерию губотдела, и «мертвые души», оформленные на бумаге и будто бы получающие зарплату, и тому подобные ухищрения. На присвоенные деньги веселая компания лихо кутила в увеселительных местах нэповского Ленинграда. С пафосом глубоко раскаявшегося негодяя гражданин Хорьков рассказывал на суде про кутежи и попойки, устраиваемые Дуцманом и Смирновой, про пляски на столах, раздевание догола, про шампанское и проституток. С особенным отвращением слушали граждане судьи и прокурор Крастин описание буржуазного танца фокстрот, который любили отплясывать профсоюзные разложенцы во время своих оргий. Итог прискорбен: Дуцману дали 8 лет, Хорькову — 5 (не помогло доносительство), Новикову и Меркулову — по 4 года. Смирновой, снисходя к ее молодости и приятной наружности, суд счел возможным назначить условное наказание.

У расхитителей социалистической собственности поистине не было ничего святого. Летом и осенью 1925 года Ленинград напряженно следил за ходом строительства Волховской ГЭС. Затеянная еще при Ленине стройка шла к завершению; вот-вот в город побежит по высоковольтным проводам электричество, от него закрутятся станки, загорятся печи заводов, сократится безработица, приблизится светлое коммунистическое завтра. И вот на этой-то стройке окопались враги, расхитители недостроенного социализма. Окопались они в отделе снабжения, а именно в продовольственной части.

Начальник продчасти Волховстроя Д. Крылов, по профессии юрист, организовал систему хищений, бесперебойно работавшую не менее трех лет. Главный метод, примененный им, на современном языке называется «откатом». К примеру, агентам по снабжению Аксенову и Исакову дается поручение: заготовить фураж для используемых на стройке лошадей. Выписывается аванс, понятно дело, завышенный (завышение покрывается фиктивными счетами). 10 % от своей прибыли Аксенов и Исаков тут же отдают Крылову. И расходятся, довольные друг другом. Величина отката варьировалась в зависимости от стоимости и степени дефицитности товара. Подрядчик Платонов, поставлявший Волховстрою доски и тоже имевший дело с Крыловым, откатил аж целых 50 %. О таких же зверских процентах поведали и другие контрагенты. Помимо этой схемы, Крылов не пренебрегал и простым сбытом имущества стройки «налево» или получением денег по подложным счетам.

У начальника продчасти все было схвачено. Еще весной 1923 года упомянутый снабженец Аксенов, которого Крылов уволил за какую-то провинность, написал в отместку донос на бывшего патрона и изобличающие документы приложил. Бумаги попали к агенту Угрозыска Абросимову. Но тот не спешил давать делу ход. И не зря: через пару дней Аксенов явился к Абросимову с деньгами. Учтя опасность, Крылов дал некоторую сумму Аксенову, тот поделился с сотрудником Угро — и дело замяли без малейшего шума. Только в конце 1924 года нагрянувшая на стройку ревизия смогла вскрыть многочисленные злоупотребления в продчасти. Крылов попал за решетку, а с ним к ответственности были привлечены еще 33 человека.

Широкое и глубокое море хищений и взяток открылось перед глазами следователей в 1925 году в связи с делом Семена Пляцкого. Тут даже нужно говорить о целой серии судебных процессов, связанных между собой личностью этого самого Семена. Всего по этим делам проходило свыше 150 подсудимых.

Сам Пляцкий был частным предпринимателем, «из бывших», крупным торговцем металлом. Неизвестно как, но за годы Гражданской войны он сохранил и приумножил свое дореволюционное состояние. В самом начале нэпа он уже владеет огромными Калашниковскими складами и складами в Гостином дворе, заполненными дефицитной сталью. Тут и начинается его взаимодействие с государственным аппаратом. Он поставляет металл заводам по завышенным ценам; никудышный продукт выдается при этом за высококачественный. Понятно, что заказы оформляются госчиновниками за те же откаты: стандартная ставка — 10 % от стоимости заказа.

Одни служащие шли на контакт с ушлым взяткодателем охотно, других он улавливал сам. К примеру, начальник хозчасти завода «Большевик» Каптеров не удержался, потратил государственные деньги, а тут ревизия. Куда деваться? И вот является Пляцкий и покрывает недостачу. В благодарность Каптеров заключает с Пляцким договор на поставку никуда не годной стали под видом и по цене высокосортной. На этом самом «Большевике» Пляцкий вскоре освоился настолько, что своих людей — Каптерова и Ревякина — поставил во главе отдела технических заказов и отдела снабжения. Служащие калькуляционного отдела находились у него «на жалованье» — регулярно получали фиксированные суммы за составление нужных счетов. Скажем, Пляцкий покупает у завода партию металлоизделий, калькуляционный отдел принимается за работу, и в результате себестоимость единицы продукции снижена с 1 рубля 80 копеек до 26 копеек. Все довольны, государство ограблено. Чуть ли не весь «Большевик» оказался на содержании у нэпмана. На следствии он признавался, что взятки, которые он давал руководителям завода, исчислялись тысячами рублей. Но подследственный скромничал: цена вопроса составляла как минимум десятки тысяч.

Масштабу деятельности Пляцкого можно только удивляться. А еще большего удивления достойно то, с какой охотой высокопоставленные советские руководители шли на должностные преступления, включаясь в систему хищений. Такая же картина, что на «Большевике», открылась следствию на заводе имени Карла Либкнехта (бывшем Русско-Французском), директор которого Лифшиц сбывал заводское имущество Пляцкому за 15-процентный откат. На заводе «Друг крестьянина» (бывший «Шпигель») заведующий коммерческим отделом Пранге за крупную взятку приобрел для завода 20 тысяч пудов (330 тонн) несортового железа. На Путиловском заводе крупные суммы от Пляцкого получал коммерческий директор Розовский. Что уж говорить, если начальник 2-го исправдома (то бишь тюрьмы) Линченко как-то раз попал под власть металлического короля. У Линченко обнаружилась недостача — 480 рублей, Пляцкий покрыл ее, а в благодарность Линченко заключил «левый» договор на поставку веретен для исправдомовских мастерских.

За два-три года Пляцкий полностью подчинил своему диктату ленинградский рынок металлов. Его арест в 1925 году повлек за собой волну арестов, явок с повинной, бегств и самоубийств хозяйственных работников ленинградских предприятий.

Другое масштабное дело о злоупотреблениях чиновников наделало шума в Ленинграде зимой — весной 1924 года. Расследованием дела ввиду его значимости занималось ГПУ. Под суд попали работники губотдела труда и связанные с ними лица — всего более 30 человек. В этом социально значимом учреждении образовалась сплоченная преступная группа, в которую оказались втянуты заведующий губотделом труда Колодеж (член РКП(б) с 1917 года), его заместитель Меркулов (тоже партиец, депутат Горсовета), Нивинский (инспектор губернской Рабоче-крестьянской инспекции), Биринский (член губернского экономического совещания), Казаков (ответственный работник губфинотдела) и другие серьезные люди. Верховодил всем молодой и энергичный заведующий Бюро общественных работ Мантейфель, 26 лет, беспартийный, по происхождению из мещан. В горячем 1919 году юный Мантейфель был, оказывается, судим за что-то судом Ревтрибунала, приговорен к расстрелу, который ему заменили шестью месяцами лишения свободы. Как видим, не испугался.

Деятельность группы, возглавляемой Мантейфелем, многообразна. Суду были представлены 378 подложных документов: подчищенные счета, фальшивые ведомости и тому подобные штучки. Или вот так: допустим, губотдел покупает партию сапог для раздачи их безработным. Появляются агенты некоей французской фирмы и предлагают партию — 29 тысяч пар. Запрашивают 8 рублей 80 копеек за пару (в дензнаках 1923 года, которые в несколько раз дешевле золотых). Это недорого, но беда в том, что товар-то никуда не годный, гнилой. Подручный Мантейфеля гражданин Рошфор (подходящая фамилия для переговоров с Францией) предлагает: зачем так дешево? Давайте по десятке, а разницу — нам! Другой участник переговоров, некто Фудим, набавляет еще: 13 рублей с полтиной! При оформлении договора французы выдают расписки на суммы еще большие. Всего из государственного кармана вытряхнуто 130 000 рублей золотом, из коих 84 000 получают французы, а 46 000 растекается по карманам сотрудников губотдела труда.

Другой источник наживы для Мантейфеля — то самое Бюро общественных работ, которое он до самого ареста возглавлял. Тут — широкое поле для деятельности. 3 миллиона рублей в дензнаках отпущено Наркомфином на эти самые общественные работы. Кругом царит безработица. Мантейфель, нанимая безработных, ставит им условие: от всех заработков они будут отчислять проценты ему и его подручным. Как установило следствие, только таким путем заведующий бюро огреб около 90 000, а руководитель работ Аверин — 35 000. Этого мало: составляются фиктивные ведомости на «мертвые души», выписываются расписки за премии, которые никто не получал, утверждаются раздутые сметы на орграсходы… Словом, Мантейфель действует вовсю при участии подчиненных, покровительстве начальников — Колодежа и Меркулова — и попустительстве контролеров из губфинотдела и Рабоче-крестьянской инспекции.

Все это закончилось мрачно. 16 апреля 1924 года Губернский суд вынес приговор по делу губотдела труда. Мантейфель и Меркулов услышали страшные слова: «приговорить к высшей мере социальной защиты — расстрелу». Из остальных подсудимых один приговорен к 6 годам, двое — к 5, четверо — к 4 годам; четырнадцать отделались годом-двумя, двое — штрафом. Семерых суд счел возможным оправдать.