Когда в феврале 1917 года революционеры, кухарки и интеллигенция ликовали по поводу свершающегося великого переворота, ими владела наивная вера: освободившийся от тысячелетнего ига народ заживет наконец «по правде», строя светлое будущее — без преступлений. Однако закончилась Гражданская война и оказалось, что в стране пролетарской диктатуры творятся преступные деяния, никак не обусловленные классовой борьбой. В том числе и обыкновенные убийства по стандартным, отработанным за всю историю человечества мотивам и сценариям. Причем совершаются во всех слоях общества. Едва родившейся советской милиции точно так же, как и (царствие ей небесное) прежней полиции, пришлось распутывать кровавые клубки криминальных драм, разыгравшихся и в пролетарской, и в мелкобуржуазной, и в комсомольской, и в кулацкой, и в бедняцкой, и в интеллигентской среде. Причем и способы человекоубийства оказались стары как мир. Эпоха лишь набросила на них характерно нэповское одеяние, придав своеобразный, хотя и поверхностный колорит.

По официальным данным, в 1925 году в Ленинграде (при численности населения около 1,5 миллиона человек) было совершено 164 убийства, 91 раскрыто. 11 убийств на 100 тысяч человек в год — много это или мало? Смотря с чем сравнивать. В императорском Петербурге, если верить полицейской статистике, убивали реже: в 1870-х годах на 100 тысяч жителей совершалось в среднем 2 кровавых злодеяния; к 1913 году эта цифра выросла почти втрое, и все же до показателей времен нэпа предреволюционной столице Российской империи было далеко. Если же сопоставить данные 80-летней давности с нынешними, то окажется, что они весьма похожи. Вот вам и строительство социализма с последующими перестройками под капитализм! От чего ушли, к тому и приплыли.

Спору нет, революция и Гражданская война изрядно понизили ценность человеческой жизни. После всех этих «чрезвычаек», «ревкомов», «троек» и «ревтрибуналов», тысячами отправлявших людей, зачастую вовсе ни в чем не повинных, «в штаб к Духонину», «на шлепку», «на допрос в небесную канцелярию», как-то легче стало взять и убить: соседа — из-за обыкновенной бытовой склоки, нэпмана в шубе — ради бобрового воротника, бывшую возлюбленную — дабы не тратиться на алименты, агента Угрозыска — в лихой бандитской перестрелке. Революция отменила заповеди Господни, в том числе и «Не убий!». Если раньше убийство воспринималось обществом как жуткий, мрачный и, может быть, порочно-заманчивый эксцесс, то теперь оно сделалось хотя и пугающим, и неприятным, но достаточно обыденным явлением, эдаким негативным фоном повседневной жизни. По этой причине в 1920-е годы дела об убийствах утрачивают былую резонансность. В залах заседаний дореволюционных судов яблоку негде было упасть во время такого рода процессов, газеты взахлеб писали о наиболее «роковых» и «кровавых» убийствах. Ко всему привыкшая советская публика годов нэпа склонна была интересоваться вредительствами и растратами или бандитскими разборками в Чикаго и зверствами китайских хунхузов. На страницах газет и журналов той поры в рубриках «Суд идет!», «Судебная хроника», «Будни милиции и Уголовного розыска» повествования об алиментных делах или квартирных склоках занимают куда больше места, чем лихо закрученные детективные истории про таинственных убийц и хитроумных сыщиков.

Работа «убойного цеха» в 1920-е годы шла по накатанной колее. На первом месте — убийства по корыстным мотивам, причем корысть-то чаще всего мелкая, порой просто грошовая. Беспощадные и смелые бандиты-налетчики вроде легендарного Леньки Пантелеева или Мишки Корявого как раз таки предпочитали избегать кровавой развязки, если в ней не было необходимости; а вот пьяненькие дяди Васи и безусые Петьки с Лиговки легко шли на душегубство ради двух-трех червонцев добычи. За мелкокорыстными убийствами следуют трагические эксцессы на бытовой почве — чаще всего, конечно, по пьянке. В этом отношении государственная сорокаградусная «Русская горькая» оказалась не лучше банального самогона, которым пролетариат и крестьянство Страны Советов заливали зенки прежде. Пьяные драки с поножовщиной на замусоренной и скользкой почве рабочих общежитий и коммунальных квартир нередко заканчивались отправкой одного из участников в морг, а другого — за решетку. Своеобразное сочетание корысти и бытовухи — убийства, вызванные нежеланием платить алименты. Это уже специфический феномен того полунищенского и беспутного времени. Волна такого рода преступлений в 1926–1927 годах вызвала серьезную обеспокоенность правоохранительных органов и ряд острых публикаций в прессе.

Разумеется, свой вклад в «убойное» дело вносили бандиты и налетчики, но с 1924 года их лихой промысел стремительно покатился под откос. Правда, отбиваясь от наседающих правоохранительных органов, бандиты отчаянно сопротивлялись, и именно в борьбе с ними чаще всего гибли сотрудники милиции. Нередко против милиционеров пускали в ход оружие самогонщики и содержатели притонов — и на этом фронте были убитые и раненые. Еще одна черта эпохи — большое количество немотивированных убийств, совершенных просто-напросто из хулиганских побуждений, или, как говорили тогда, из озорства. И наконец, последняя особенность — убийства, мотивы которых осложнены социально-политической враждой. Там, смотришь, кулацкие сынки после танцулек зарезали комсомольца, тут чистокровно-пролетарский Отелло на почве ревности придушил свою классово чуждую подругу.

Из всего этого мутно-кровавого потока можно выбрать — почти наугад — несколько дел. Тем более что в распутывании их малоприятных, а иногда по-обывательски скучных коллизий вырабатывался профессионализм питерского Угрозыска, ставшего к концу 1920-х, пожалуй, самым лучшим, боевым и эффективным в стране орудием борьбы с преступностью.

Маршрут «тройки», описанный в путеводителях того времени, для жителя современного Петербурга выглядит сущей китайской грамотой. По проспекту Карла Либкнехта трамвай выезжает на улицу Красных Зорь, пересекает Неву по мосту Равенства, далее катит по улице 3-го Июля, поворачивает на Международный проспект и делает кольцо на Московском шоссе у завода «Электросила». В современной расшифровке это выглядит так: Большой проспект Петроградской стороны — Каменноостровский проспект — Троицкий мост — Садовая улица — Московский проспект — «Электросила».

В один не очень-то прекрасный день 1924 года пассажиры «тройки», собиравшиеся выходить на конечной остановке, обратили внимание на довольно-таки объемистый бесхозный пакет, сиротливо лежащий в уголке вагона. Заинтригованная кондукторша подошла, взяла пакет в руки — и, вскрикнув, уронила его на грязный пол. Сквозь оберточную бумагу и рогожу явственно проступали пятна крови. Высунувшись в окошко, кондукторша отчаянно засвистела в свисток, на ее призыв поспешил постовой милиционер… Через полчаса в ближайшем отделении милиции пакет был вскрыт. В нем оказались ноги — да-да, человеческие ноги, отсеченные от туловища.

В тот же день какая-то праздная парочка, прогуливающаяся по Каменному острову и, видимо, в целях ознакомления с флорой и фауной забравшаяся в кусты, обнаружила там округлый предмет. Через секунду девица с пронзительным визгом выскочила из зарослей, ее спутник уже бежал во все лопатки в направлении ближайшего постового. Добежав, схватил за рукав и, не в состоянии что-либо членораздельно объяснить, притащил к проклятому месту. В кустарнике валялась отрезанная человеческая голова.

Все недостающее было найдено вечером того же дня. Сторож зала ожидания третьего класса Октябрьского (Московского) вокзала, обходя свои владения в полуночный час, узрел крупную бельевую корзину, задвинутую под скамью. Никого из пассажиров в столь позднее время поблизости не было. Побродив вокруг и около и не найдя возможного владельца багажа, сторож счел за благо позвать работников вокзала и на всякий случай милиционера. Корзину вытащили и вскрыли. К ужасу вокзальных служащих, в ней, завернутое в тряпье, лежало безногое и безголовое туловище мужчины среднего возраста. Эксперты-медики соединили три страшные находки: туловище, голова и ноги принадлежали одному трупу. По факту убийства было возбуждено уголовное дело. Расследование было поручено помощнику инспектора 1-й бригады Ленинградского угрозыска И. В. Бодунову, за полтора года до этого руководившего операцией по уничтожению банды Леньки Пантелеева.

Один из лучших сотрудников Угрозыска оказался перед сложной задачей. Для начала надо было установить личность убитого. Но как? Ни особых примет, ни одежды, ни личных вещей, ни, понятное дело, документов в распоряжении следствия не было. Исследовав труп, Бодунов внимательнейшим образом принялся изучать корзину и тряпье, в которое было завернуто туловище. И здесь его ждала маленькая, но важная находка: обрывок газеты «Правда» и, по счастью, то самое верхнее поле первой полосы, на котором почтальоны пишут фамилию подписчика. Бодунов прочел бледную карандашную надпись: «Чиков». Это был след. Подняли картотеку паспортного стола. В Ленинграде оказалось около трехсот жителей по фамилии Чиков, но лишь три десятка из них, как сознательные граждане, выписывали печатный орган ЦК партии, «Правду». Бодунов принялся опрашивать сознательных Чиковых и довольно скоро нашел одного подходящего. К убийству тот, правда, отношения не имел, но сообщил, что злополучный номер «Правды» отдал приятелю. От приятеля газета попала к некоему Николаю Тимошину. Этот последний давненько был на худом счету у милиции: в местном отделении сильнейшим образом подозревали, что он с братом Иваном занимается самогоноварением и сбытом «левого» алкоголя.

Изучая окружение Тимошиных, Бодунов выяснил, что проживавший с ними в одном доме некто Анисим Горбачев недавно исчез. Было проведено опознание, и соседи твердо заявили: расчлененное тело принадлежит не кому иному, а именно Анисиму Горбачеву. Более того, они сообщили, что в последнее время между Горбачевым и Тимошиными пробежала черная кошка. Анисим все грозился пойти и донести на них в милицию: мол, самогонку гонят и из-под полы продают. Братьев арестовали, при них обнаружили кое-какие вещи убитого и возможные орудия убийства и расчленения. Под давлением улик оба Тимошиных сознались: это они убили Горбачева, опасаясь с его стороны страшного доноса.

Надо сказать, расчленение стало у ленинградских убийц тех лет чуть ли не самым «модным» способом сокрытия трупа. Видимо, это тоже психологическое наследие Гражданской войны с ее кавалерийскими рейдами и свирепыми сабельными ударами. Удивительно, до чего хладнокровно кромсали останки своих жертв тогдашние убийцы, порой даже слабые женщины.

К примеру, однажды в канаве рядом с Петергофским шоссе были найдены части человеческого тела, по ним удалось опознать одного молодого извозчика-финна из пригородной деревни. Вскоре следствие обнаружило телегу и упряжь, принадлежавшую убитому, по их местонахождению вычислили преступников. Убийство было совершено с целью завладения скудным имуществом несчастного парня, но самое удивительное, что организатором и непосредственной участницей безжалостного и свирепого злодейства оказалась бабушка — божий одуванчик, старуха почти 70 лет.

Или вот другой случай. 16 февраля 1926 года гражданка Шевчек, рабоче-крестьянского происхождения, беспартийная, проходя по улице Каляева (бывшей Захарьевской), неизвестно за каким дьяволом сунулась в подъезд полуразрушенного еще с революционных времен дома № 20. Так же неизвестно, с какой целью она шаталась по темным и загаженным закоулкам первого этажа. Однако известно, что в одном из углов она приметила большой мешок, как ей показалось вначале, с мясом. Мяса, правда, было что-то очень много; попытавшись извлечь из мешка кусок, гражданка с ужасом обнаружила, что держит в своих руках человеческую руку, к тому же еще и волосатую. Естественно, бросилась в милицию. Прибывшие на место жуткой находки милиционеры констатировали: в мешке свалены части расчлененного тела мужчины. Не было только головы. Здание было тщательно обследовано, и вскоре нашли недостающую часть трупа. По этой находке довольно-таки скоро удалось опознать убитого: им оказался некто Илья Прокофьев, по профессии извозчик, а по призванию — пьяница, матерщинник и дебошир, хорошо известный обитателям расположенного неподалеку дома на улице Воинова (Шпалерной), где в коммуналке проживал со своей женой Евдокией.

Судебные медики исследовали труп. Судя по характеру повреждений, покойный был сначала оглушен ударом тупого орудия по голове, затем ему перерезали горло ножом, а затем вовсе начисто оттяпали башку. Чтобы проделать такое, понятно, не обязательно обладать большой физической силой — сможет и женщина. Последнее заключение было важно для следствия, и вот почему. Внимание красных сыщиков с самого начала привлекла супруга покойного, Евдокия Алексеевна Прокофьева, тоже рабоче-крестьянского происхождения, беспартийная, 28 лет от роду, в некоторых кругах более известная как Дуся со Шпалерной. Выяснилось, что она была просто-напросто профессиональная уличная проститутка, своим промыслом занималась с согласия и при помощи мужа-извозчика, который охотно сводил ее с клиентами, а потом вместе с супругой пропивал гонорар. Однако, по свидетельствам всезнающих коммунальных соседей, в этом досточтимом семействе в последнее время наступил разлад. Супруги стали часто ссориться, их пьянки заканчивались матерной руганью, битьем посуды, беготней друг за другом с тяжелыми предметами и в конечном итоге побоями и визгами. Соседи видели и слышали, как Дуська, отступая от пьяного, злобного мужа, размахивала ножом, истерически кричала, что зарежет его. Ко всему прочему выяснилось еще и наличие у обоих супругов сифилиса, что едва ли могло способствовать сохранению между ними добрых отношений.

Евдокия Прокофьева очень скоро превратилась из свидетельницы в подозреваемую. Тому способствовали и некоторые факты из ее прошлого. И это были не только приводы в милицию за пьяные уличные скандалы или за драку бутылками в пивной. Несмотря на сравнительно молодой возраст, Дуся уже четвертый раз была замужем. Сам по себе этот факт в те годы, когда зарегистрироваться и развестись было проще пареной репы, никого удивить не мог. Но первый муж ее, некто Иванов, 60-летний старик, за которого 18-летняя Дуська выскочила еще до революции, погиб при невыясненных обстоятельствах — в сточной канаве было обнаружено его тело без головы. Евдокия тогда была осуждена за соучастие в убийстве мужа, но, снисходя к ее возрасту и учитывая пролетарское происхождение, суд дал ей лишь 5 лет, освободили ее досрочно. Поразительным оказалось совпадение деталей того и этого убийств. В общем, против Прокофьевой было собрано достаточно улик и, несмотря на упорное запирательство, она была отдана под суд и признана виновной.

Не одни только ужасы с «расчлененкой» наполняли собой будни убойной бригады Угрозыска. Случались и трагедии с романтической подоплекой, с характерным для той эпохи социальным оттенком. Комсомолец пырнул ножом комсомолку за то, что она по-мещански отвергла его планы по реализации идеи свободной любви; молодой рабочий ограбил и убил кассира, чтобы доказать своей неверной возлюбленной, что он ничуть не хуже самого Леньки Пантелеева…

Чаще всего, однако, кровавые драмы с уайльдовским эпиграфом «Он убил ее, убил, потому что любил» разыгрывались на реалистической почве уплаты алиментов. Например, в седьмом номере журнала «Суд идет!» за 1926 год рассказывается о нескольких таких убийствах, причем в двух случаях жертвами оказались не только матери, но и маленькие дети. Характерная черта озлобленной, обесчеловеченной эпохи: убийцы-отцы не проявляли во время следствия и суда каких-либо признаков раскаяния.

А вот другого рода трагедия: про политически неграмотного Отелло и передовую Дездемону. Дело было в одном из сел Ленобласти, недалече от крупной станции Октябрьской железной дороги. В этом самом селе жил-был крестьянский парень, звался Степан Панков. Хороший парень: тихий, непьющий, работящий, все-то он горбатит — то в поле, то на огороде, то, глядишь, крышу починяет, то соседке-вдове за денежки забор поправлять возьмется. Жил Степан своим хозяйством, без отца, без братьев. Была у него мать, женщина не очень еще старая, суровая, властная и сущая скопидомка. Соседи жалели Степана: света не видит, все деньгу зарабатывает, матери ни в чем перечить не может, а той, как старухе из «Сказки о рыбаке и рыбке», все мало. Грамоте парнишка так и не выучился до 25 годов — опять-таки мать не велела, не мужицкое, мол, занятие книжки читать. Пусть председатель сельсовета буквы разбирает.

И вот при таком положении дел приезжает в деревню из Питера учительница. Товарищ Ольга Скрипцова. Молодая, интересная и незамужняя. Мало того — член партии. Как и при каких обстоятельствах познакомились Ольга и Степан — неизвестно, но между ними возникло взаимное притяжение. Она-то, то есть товарищ Ольга, конечно, объясняла себе и другим, что ею движет исключительно классовое чувство: как же так, молодой человек пролетарского происхождения вязнет в тине кулацко-мещанского быта и лозунги партии даже по складам прочитать не может. Вот она и взялась учить его грамоте. Но простодушный Степа, не видавший в своей жизни одновременно образованных и красивых девушек, вдруг почувствовал внутри себя явление какой-то странной и страшной силы, непреодолимо влекущей его к молодой учительнице, — той силы, которую романтики называют любовью, а наш несчастный герой, наверное, не знал, как назвать. Он поступил так, как единственно мог поступить: однажды вечером пришел к Ольге и предложил ей выйти за него замуж.

Ольга не сказала ни «да», ни «нет». Степан ушел восвояси, печальный, но не отчаявшийся. Кто знает, может быть, ему удалось бы со временем осуществить затаенную мечту и увидеть товарища Скрипцову хозяйкой в доме, матерью его детей. Но тут как раз из Ленинграда в деревню к родственникам приехал на каникулы студент Политехнического института, как оказалось, тоже комсомолец… В общем, Ольга сошлась со студентом. Или, может быть, так показалось деревенским сплетницам. Может быть, они сидели допоздна при керосиновой лампе и изучали последние брошюры товарища Семашко о внедрении гигиены в быт советской молодежи. Степан терпел эту муку, стиснув зубы.

Развязка оказалась внезапной. Студент позвал учительницу на сельхозвыставку в Москву. Они уехали. Через день Ольга вернулась. Панков притопал к ней в избу; учительница не обрадовалась его появлению, в ее глазах светилось что-то далекое и чужое. Неуклюже и не вовремя он пытался снова заговорить о браке. Она сказала ему как отрезала: в Москве вышла замуж за студента. Он выбежал на улицу, кинулся в свой дом, схватил ружье, прибежал обратно, с порога выстрелил в Ольгу, убил ее наповал, тут же в сенях выстрелил в себя: лишился глаза, но остался жив. По выздоровлении он был приговорен судом к десяти годам со строгой изоляцией.

И напоследок одна поучительная, почти святочная история из области убийств. Ее поведал на страницах журнала «Суд идет!» в январе 1926 года некий Бор. Годунов (мы полагаем, что это прозрачный псевдоним, за которым скрылся уже известный нам помощник инспектора, а впоследствии инспектор 1-й бригады Ленинградского угрозыска И. В. Бодунов).

Дело было еще в мае 1920 года. К следователю следственной комиссии Василеостровского района явился до крайности расстроенный старик и, сдерживая слезы, заявил об исчезновении сына, командира Красной армии. Милиция начала поиски. Установили, что пропавший общался с неким К., темным дельцом и спекулянтом. К этому «Ка» нагрянули с обыском, нашли армейскую папаху и ремень. Присутствовавший при обыске старик-отец побледнел и закачался при виде этих предметов: по его заверениям, это были вещи сына. И точно: на папахе обнаружилось клеймо той самой части, где служил пропавший. Но что ужаснее всего, роясь в куче грязного белья, милиционеры откопали простыню со следами крови. Дело начинало проясняться, принимая, увы, трагический оборот. К тому же этот подозрительный К. нервничал, сбивчиво бормотал про ремень и папаху, что их якобы красный командир проиграл в карты ему и его приятелю Г., а про пятна на простыне вообще ничего толкового сказать не мог. Позвали «Ге»; он тоже путался в показаниях, а карточный выигрыш отрицал. Тут взяли в оборот жену К., и она сразу же раскололась: чуть помявшись, заявила, что своими ушами слышала, как шептался ее муж с приятелем; они, мол, убили Петю, опоили, зарезали, а деньги и вещи забрали… Обоих собутыльников прямо с обыска увели в кутузку.

Через два месяца в ту же комиссию вдруг снова явился несчастный старик. Услышав его речь, следователь едва не свалился со стула. Смущенно улыбаясь и поминутно извиняясь, папаша поведал, что вчера от Пети пришло письмо: он жив-здоров и служит где-то в Туркестанском крае. Сыщики навели справки и, получив исчерпывающие ответы из всех официальных инстанций, отпустили невинно промурыженных за решеткой К. и Г. на все четыре стороны. Но вот жену Г. пришлось взять под стражу. Она, впрочем, и тут не упорствовала и сразу созналась во лжесвидетельстве. На недоуменные вопросы сыщиков тетенька простодушно ответила: ей, видите ли, хотелось пожить немного одной, без этого крикуна и выпивохи мужа. Папаху и ремень Петя действительно оставил в их доме после игры. А кровь на простыне — тут дама конфузливо потупилась — всего-навсего от месячных.