Жизнь — она во все времена, как говорится, не сахар. Мало нам того, о чем сама природа позаботилась, — болезни, голод и прочее, так еще плохие люди, преступники обижают, обманывают и мучают хороших людей. Слава богу, что есть профессии, смысл существования которых — установление справедливости, борьба со злом. Врачи и судьи в этом отношении занимают особое положение. Наказывая и исцеляя, они как бы исправляют поврежденные основы бытия, примиряют людей с природой и обществом. Да. А что, если они сами — преступники? Вот это как-то особенно страшно, ибо лишает надежды. Врач, который, вместо того чтобы лечить, коварно употребляет доверчивость больного в корыстных интересах… Судья, использующий власть и знание закона для того, чтобы надежнее замести следы преступления… Уж как ни привыкли мы к криминалу во всевозможных обличьях, но белый халат или судейская мантия на преступнике повергают нас в мрачное отчаяние. Восемьдесят лет назад советские судьи мантий не носили, белые халаты только-только становились непременным атрибутом медицины. Кругом бушевало море преступности. Служащие-взяточники, кассиры-растратчики, милиционеры-«оборотни» — постоянные персонажи газетных столбцов. Обыватель не знал, откуда ждать подвоха. Создавалась благоприятная психологическая почва для выявления «инженеров-вредителей», «врачей-отравителей», троцкистов-террористов, шпионов, пробравшихся на высшие государственные посты. В них поверили, потому что не знали, кому верить.

Судебная система, эта цитадель правопорядка, священная роща Фемиды, тоже не всегда сохраняла чистоту и невинность. Надо признать: Советское государство тщательнейшим образом следило за идейным и нравственным обликом судей. И в целом факты взяточничества, злоупотребления положением, шантажа и вымогательства со стороны советских судей были редким явлением. В Петрограде — Ленинграде они вообще единичны. И все-таки на общем мажорном фоне существовали отдельные недостатки.

Судебная система периода нэпа имела два основных звена: народный суд и Губернский (позднее — Областной). В нарсуде рассматривались мелкие уголовные дела и гражданские тяжбы. Нарсуды занимали то же место в судебной системе, которое в дореволюционной России принадлежало мировым судам. Тяжкие уголовные преступления — убийства, грабежи, разбои, квалифицированные кражи, хищения соцсобственности и т. п. — находились в подведомственности Губернского (Областного) суда. Судей и служащих Губсуда отбирали с особой тщательностью. А вот в народных судах в этом смысле иногда случались проколы.

В одном из народных судов Ленинграда пропали деньги. Суммы, которые были собраны за день по всевозможным судебным сборам и штрафам. Это выяснилось рано утром, когда народные судьи явились на службу. Надо сказать, что нарсуды в те времена довольно-таки широко и гибко применяли штрафные санкции — особенно за мелкое хулиганство, сопротивление власти, нарушение правил торговли и по иным тому подобным делам. Так что денег в судейском сейфе к вечеру накапливалось немало. И вот они пропали. Сейф был не взломан, а аккуратно открыт ключом. Орудовал свой человек. Ситуация складывалась скандальная. Вскоре прибыли сотрудники Угрозыска с собакой. И собака взяла след. В общем, довольно скоро четвероногий агент приволок сыскарей в вонючую и грязную коммуналку, что располагалась в соседнем здании. В комнате, сквозь замызганные окна которой едва пробивался солнечный свет, на кровати, на рваном одеяле валялся мертвецки пьяный субъект — сын сторожихи, охранявшей по ночам судебные помещения. При нем обнаружили бо́льшую часть исчезнувших денег. Пропойцу разбудили, доставили куда следует и допросили. С похмелья он не стал запираться, а поведал, что, пользуясь подслеповатостью матери, проник ночью в камеру народного судьи, сделал слепок с бесхитростного замка несгораемой кассы… Ну а дальше — кража, кабак, пропил целковых столько, сколько организм позволил… Тут его и накрыли. А судье вынесли порицание за допущенную при хранении государственных денег небрежность.

Но это заурядная история, подтверждающая лишний раз старую истину: не клади плохо, не вводи вора в грех. Совершенно вопиющая в идейно-политическом плане комедия с народным судьей разыгралась осенью 1923 года в прекрасном пригороде Петрограда — Стрельне.

11 сентября поздно вечером был совершен дерзкий налет на квартиру гражданина Климова, проживающего в поселке Володарский (бывшее село Сергиево). Налетчики ворвались в квартиру, связали жену Климова (самого хозяина в это время не было дома), похитили какие-то деньги и ценности и скрылись. Обычное по тем временам происшествие. Необычно в нем то, что среди налетчиков хозяйка опознала народного судью Стрельнинско-Володарского участка товарища Богданова. Собственно говоря, она самолично отворила дверь грабителям потому, что услыхала знакомый голос нарсудьи, требовавшего ее якобы по делу. Сотрудники милиции, проводившие дознание, допросили жену Богданова, и надо сказать, что она категорически отказалась подтвердить алиби своего супруга. С нескрываемым раздражением она заявила следователю, что муж ее непутевый, дома в ту ночь не ночевал и, где ошивался, она не знает. Искала, мол, этого пропойцу по всем стрельнинским пивным, в коих он имеет обыкновение проводить свой досуг, нигде не нашла, плюнула и отправилась спать.

Следствие занялось Богдановым — и вскоре выяснило много интересного о моральном облике служителя красной Фемиды. Оказалось, что совсем недавно Богданов растратил немалую сумму казенных денег, что в пределах своего участка он обложил данью нэпманов, в особенности владельцев пивных, завсегдатаем которых сам являлся. Что брал взятки; например, владельцу пивной Мушникову за мзду снизил в четыре раза им же самим наложенный за нарушение КЗоТа штраф. Вообще, как сказано в милицейских бумагах, «вел беспутный и роняющий в глазах населения авторитет судьи образ жизни». Заключалась поруха авторитета в том, что судья все свободное время проводил в увеселительных заведениях, пьянствовал, а денег не платил, «постоянно появлялся в публичных местах в пьяном виде, буйствовал и врывался в квартиры обывателей». Однажды, явно нетрезвый, он ворвался, размахивая револьвером и выкрикивая угрозы, в жилище честного нэпмана, владельца пивной Антонова. По словам «здорового частника», чуть было не застрелил его самого и его жену. Художества этого уникального жреца правосудия дополнялись еще и тем, что он «нередко в пьяном виде появлялся на судебных заседаниях. Однажды его пришлось прямо с судебного дела отправить для протрезвления в милицию». Как терпели все это стрельнинские обыватели — неизвестно. Только после совсем уж никуда не годной истории с ограблением Климовых им удалось избавиться от этого Степы Лиходеева в судейском обличье. Богданов перекочевал из кресла судьи на скамью подсудимых.

Обыватели уездного города N. («Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова) судачат, обсуждая болезнь мадам Петуховой:

«— Помрет старуха. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.

— А доктор что говорит?

— Что доктор! В страхкассе разве доктора? И здорового залечат!»

Двадцатые годы — время героического становления советской системы здравоохранения, время романтической веры во всемогущество медицины, эпоха смелых исследований академика Павлова и популярных статей наркома здравоохранения товарища Семашко. А также — время обывательского неверия ни во что советское, в медицину в частности. И — добавим — время неслыханной доселе криминализации самой гуманной профессии.

Почву для развития криминальной медицины создавала вся система нэпа: наличие частного сектора плюс нарастающий тотальный контроль государства за теми сферами жизни, которые ранее считались делом сугубо личным. В криминальной медицинской деятельности тех лет можно выделить три основных направления. Первое — услуги бандитам. Как только в Европейской России завершилась Гражданская война, развернулась другая, не менее беспощадная война правоохранительных органов с бандитизмом. Перестрелки милиционеров с бандитами на улицах Петрограда, Москвы, Киева или Ростова стали почти что обыденным явлением. Раненых преступников, которым удалось скрыться, лечили частные врачи — нередко под угрозой оружия, а чаще — свои, нанятые. Тогдашний Уголовный кодекс сурово карал за недонесение. Хирург, извлекший пулю из бандитского тела и не донесший об этом куда следует, — становился преступником.

Другое направление — и самое массовое — криминальные аборты. По старому российскому законодательству «вытравление плода» являлось уголовным преступлением. Советское законодательство 1920-х годов разрешало аборт только по медицинским показаниям: при неправильном, опасном для жизни матери течении беременности, при кровотечении, а также в том случае, если мать страдала опасным хроническим заболеванием, например туберкулезом. При наличии в медицине развитого частного сектора проследить за исполнением этих требований было трудно. Рождаемость в СССР в те годы была высокой. Уровень жизни низким. А самое главное: революция изменила положение и социальную психологию женщин. Символ времени — женщина-работница, ударница труда; женщина — красный специалист, врач, учитель, инженер; женщина — руководитель, коммунист, партийная выдвиженка (как с иронией говорили в народе, «выдвиженщина»). Женщина-мать — почти анахронизм; слово «домохозяйка» звучит пренебрежительно, насмешливо. К этому надо добавить марксистскую догму: «Бога нет!» А следовательно, дети — никакой не дар Божий. Хотим — родим, не хотим — избавимся. Все это, вместе взятое, да еще в сочетании с модной проповедью свободной любви, привело к стремительному росту числа абортов. К началу 1930-х годов, как раз в эпоху первой пятилетки и «великого перелома», на одно рождение в Советской стране уже приходилось по три искусственных прерывания беременности. Кончилось дело тем, что в 1936 году аборты были в СССР вообще запрещены. Но вернемся к 1920-м годам.

Весной 1924 года в Ленинградском губсуде рассматривалось дело доктора Борисовского и акушерки Кузьминой. Исходная точка — смерть гражданки Рубцовой. Борисовский — владелец частной лечебницы. К нему обратилась Рубцова с просьбой помочь ей избавиться от нежелательного «плода любви». Законных оснований для совершения аборта не имелось. Но Борисовский — за деньги — нашел выход. Он намекнул пациентке: достаньте, мол, гражданочка, справочку от другого доктора, что у вас якобы кровотечения. И все будет в порядке.

Рубцова добыла (надо полагать, тоже не безвозмездно) такую бумаженцию. И с ней вернулась к своему благодетелю. Пациентку стали готовить к процедуре. Одно из мероприятий — очистительная клизма. Ставить ее должна была акушерка Кузьмина. Поставила. Через некоторое время пациентка почувствовала себя дурно. Начались судороги. Ее увезли в больницу памяти Жертв Революции (Мариинскую), и там она умерла. При вскрытии в организме обнаружено было смертельное количество сулемы. Как оказалось, акушерка по ошибке ввела несчастной вместо воды раствор этого яда, используемого врачами для дезинфекции. Сулема хранилась ненадлежащим образом, без этикетки и надписи «ЯД!». Этого уже было достаточно для возбуждения уголовного дела. А тут всплыла история с фальшивой справкой и незаконным абортом. В общем, суд вынес обвинительный приговор. Доктор получил год условно; на два года ему было запрещено заниматься врачебной практикой. Акушерка отделалась вдвое меньшим наказанием.

Другой случай. Летом того же 1924 года в Акушерско-гинекологический институт имени Отта была доставлена гражданка Андреева. Диагноз тяжелый: заражение крови и разрыв матки. Спасти больную не удалось, через сутки она умерла. Муж потерпевшей кинулся в прокуратуру, было возбуждено дело. Оказалось, что трагическому исходу предшествовал незаконный аборт, который осуществила на своей квартире некая гражданка Реймарс, 66 лет, не имеющая никакого права на медицинскую практику. Через пару дней состояние Андреевой ухудшилось, она обратилась к врачу Кацеленбогену. Сей слуга Асклепия оказался изрядным жуликом. Официально числился безработным, состоял на бирже труда и в то же время вел подпольную практику, — видимо, был связан с бандитами. Проведенное им лечение — выскабливание — привело пациентку на прозекторский стол. При обыске у Кацеленбогена нашлась расписка, якобы от потерпевшей. Перед грядущей операцией она заявляет, что «не пойдет в больницу, просит сделать ей операцию и никого не винит в ее исходе». Эксперты установили, что расписка поддельная, и хитроумный доктор отправился на скамью подсудимых.

Подобных историй можно привести множество. Но человеческая натура противоречива. В то время как одни женщины шли на смертельный риск, чтобы избавиться от будущего ребенка, другие готовы были на все, чтобы родить. С этим связано развитие третьего направления криминальной медицины, — заметим, буйно расцветшего в наше время, — а именно мошеннической медицины. Доверчивым гражданам и гражданкам дурили головы и дипломированные проходимцы, и безграмотные знахарки, и наглые шарлатаны, и обаятельные лжеученые.

Жил-был в Петрограде некто гражданин Шах. Принадлежал он к победившему классу: работал слесарем на Путиловском заводе. Однако что-то не устраивало его в пролетарском бытии. Может, денег мало зарабатывал. Может, со стороны слабого пола мало чувствовал внимания. В общем, году эдак в 1923-м товарищ Шах уволился с завода и занялся частной практикой. Врачебной. Хотя никогда никакого касательства к медицине не имел. В своей квартире на Моховой улице он открыл кабинет, где принялся лечить больных новомодным методом: «электризацией». По странному стечению обстоятельств подавляющее большинство обращавшихся к нему страждущих составляли женщины в репродуктивном возрасте. Врачеватель исцелял их от всевозможных недугов, но чаще всего от бесплодия. Какую роль в лечении играло электричество — мы не ведаем. Но вскоре деятельностью слесаря-интеллигента заинтересовалась милиция. Дело в том, что, по словам репортера «Красной газеты», Шах, «пользуясь лечебной обстановкой, насиловал приходивших к нему женщин под видом медицинских исследований. Когда насилие ему не удавалось, он занимался созерцанием голых тел».

Конечно, мы не беремся утверждать, что свои лечебные процедуры Шах непременно осуществлял путем грубого насилия. Мы даже полагаем, что иные пациентки, особенно из тех, которым скучновато жилось с мужьями, прекрасно были осведомлены о методике предстоящего лечения. Во всяком случае, жалоб на целителя в милицию не поступало. До тех пор, пока кто-то из мужей не заинтересовался, на какие именно процедуры уходят денежки из семейного бюджета. Закрутилось дело. Опрошенные следователями пациентки одна за другой, потупясь, подтверждали вышеназванные факты. И в один голос утверждали, что в милицию не обращались исключительно «под влиянием стыда».

Эти и многочисленные подобные факты свидетельствуют о том, что медицина, особенно частная, сделалась легким и удобным средством для добывания денег, а порой и для удовлетворения низменных вожделений. Это подрывало доверие к медицинским работникам. Любопытно, между прочим, что частнопрактикующие врачи чаще других становились жертвами бандитских налетов и ограблений: почти так же часто, как ювелиры. Именно с ограбления квартиры врача Левина начинал свою блистательную бандитскую карьеру Ленька Пантелеев. Но случалось и иное. Ни в чем не повинные врачи порой становились жертвами общественного недоверия к медицине.

В 1920-е годы советские граждане не были сентиментальны. После Гражданской войны трудно было кого-нибудь удивить и напугать жестокостью уголовных преступлений или суровостью судебных приговоров. Однако же дело об убийстве доктора Стуккея вызвало немалый общественный резонанс. И это при том, что в нем, казалось бы, нет идейно-политической актуальности, свойственной почти всем резонансным уголовным событиям того времени.

А дело было так. 29 мая 1924 года в дверь квартиры хирурга больницы имени 25-го Октября Л. А. Стуккея, в доме № 132 по Фонтанке, позвонили. Домработница пошла открывать. На пороге стоял бледный, скромно одетый молодой человек студенческого вида. В руках он вертел и мял конверт.

— У меня письмо для доктора. Я должен лично вручить его доктору, — отрывисто произнес он.

Молодой человек заметно нервничал. Домработница с сомнением оглядела незнакомца, оценила поношенность старенького, видно довоенного, пиджачка и стоптанность ботинок… Но — какие только посетители не приходят к хозяину квартиры! Легко ли: известный в городе хирург, можно сказать, светило медицины. Кивнула и отправилась кликать доктора.

Через пару минут и сам доктор вышел в прихожую. Приблизился к посетителю, произнес уже что-то вроде:

— Ну-с, молодой человек, чем могу служить?

И в этот самый момент юноша выхватил из-за пазухи револьвер и два раза бабахнул, не целясь, в упор. Стуккей отшатнулся и стал валиться вперед и вбок. Падая, смертельно раненный доктор судорожно вцепился в плечо убийцы. Юноша рванул вон, на лестницу, безуспешно пытаясь освободиться от страшных объятий. Он прыгал по ступенькам вниз, и тело доктора волоклось за ним до площадки нижнего этажа. Только тут руки хирурга разжались, он упал на холодный камень лестницы; когда к нему подоспели, Стуккей уже был мертв.

Убийца выбежал на улицу, заметался в поисках извозчика. За ним уже гнались: из квартир выскочили соседи, дворник засвистел в свисток. Подкатил извозчик, юноша запрыгнул в коляску, велел гнать — но наперерез ему уже спешил постовой милиционер, доставая на бегу револьвер из кобуры. Извозчик остановился, неизвестного задержали. Сопротивления он не оказал.

Доставленный в отделение молодой человек не стал скрывать свое имя и мотивы странного преступления. Студент Технологического института В. Хозанович мстил хирургу за смерть сестры. Несколько месяцев назад его любимая сестренка заболела, попала в больницу имени 25-го Октября, а там — на операционный стол. Операцию проводил доктор Стуккей. И — трагическая неудача: сразу после операции девушка умерла. По каким-то причинам, нам неизвестным, ее брат пришел к убеждению: в смерти сестры виновны врачи и их главарь Стуккей. Он делал операцию «неправильно». Он «зарезал». Он должен быть наказан. Хозанович подал заявление в прокуратуру. Была назначена экспертиза. Но эксперты-медики, возможно, по справедливости, а возможно, и из профессиональной солидарности, вынесли вердикт: хирург не виноват, операция была сделана должным образом. Смерть — не на совести врачей. Основываясь на заключения экспертизы, прокуратура в возбуждении дела отказала. И Хозанович решил покарать преступника сам.

Трагический исход этого незаурядного криминального происшествия во многом явился следствием общественного недоверия к медицине вообще и к процветающим врачам-нэпманам в особенности. Хотя доктор Стуккей работал в государственной клинике, он был известным в городе хирургом, имел частную практику. Жил, по меркам того полуголодного времени, богато. Да и социальное происхождение подкачало: интеллигент, «из бывших». Юноша-студент, представитель «комсомольского племени», видел в нем классового врага и потому был убежден: такой может зарезать на операционном столе. В сознании «передовой» молодежи того времени укоренилось мнение: Советское государство переродилось, оно защищает и покрывает буржуев и нэпманов. Поэтому бороться с врагами и карать преступников можно и нужно своими силами. Вот Хозанович и покарал.

Студент-убийца был подвергнут судебно-психиатрическому освидетельствованию и признан вменяемым. Итогом этой нелепой и трагичной истории для него стал тюремный срок, сломанная судьба. Что было с ним дальше — неизвестно.