Ревность — наряду с завистью — можно, бесспорно, считать древнейшей из страстей человеческих. И во все времена она влекла неуравновешенных потомков Адама и Евы к преступлению. Можно не сомневаться: убийства из ревности совершали еще пещерные люди. Цивилизация нисколько не ослабила ее опьяняющего действия. Листая подшивки старых питерских газет, можно обнаружить множество историй, каждая из которых могла бы дать какому-нибудь Шекспиру или Акунину материал для остросюжетного бестселлера. Причем любопытно: змея ревности одинаково безжалостно уязвляла сердца людей в хижинах и во дворцах, среди образованных интеллигентов и темных неучей, в блистательном императорском Санкт-Петербурге, в грязном и вымороженном Петрограде времен Гражданской войны, в шумном, суетливом обывательском Ленинграде периода нэпа…

Убийства из ревности принадлежат к многоликой массе преступлений, совершаемых на бытовой почве. Однако же есть особенности, выделяющие их из общего ряда. Ну, во-первых, хотя намерение совершить страшное может обдумываться ревнивцем (или ревнивицей) долго и всесторонне, все же, как правило, развязка наступает внезапно, под влиянием аффекта, вызванного зачастую мелким, случайным фактом, песчинкой, упавшей на чашу весов. Ревность, как мания, захватывает человека целиком, меняет его внутренний мир, заставляет всё окружающее видеть в искаженном свете. Характерно, что этой страсти бывают подвержены люди, вовсе не имеющие преступных наклонностей, — тихие, доверчивые, чистые и не лишенные благородства. Сотворив непоправимое, они нередко мучаются, казнят себя морально, а бывает — и физически. Это обстоятельство нередко располагает и следствие, и общественное мнение в пользу обвиняемого, и суд при вынесении даже сурового приговора порой не может скрыть сочувствия к жертве пагубной страсти. По этой же причине обыватель любит читать, смотреть и слушать про всяческие драмы на почве ревности. Впрочем, встречаются и хладнокровные ревнивцы (чаще — женщины), совершающие, как им кажется, высшую справедливость без страха, упрека, сомнения и раскаяния.

Есть и еще одна особенность: данный род преступлений не зависит от социальных, культурно-бытовых, экономических, политических и прочих меняющихся условий бытия. Количество убийств и покушений на убийство, совершенных на почве ревности в пересчете на количество населения, практически неизменно во все времена. Разумеется, Петербург — Петроград — Ленинград за три столетия существования накопил богатый материал по этой части. В 1830-е годы светское общество с напряженным вниманием следило за семейной драмой Пушкиных (роковая дуэль и цепь событий, ей предшествующих, воспринимались современниками в первую очередь как история ревности) или Безобразовых (муж, гвардейский офицер, приревновал жену к самому царю, покушался убить ее и — о ужас! — ЕГО). Спустя сорок лет Петербург был взбудоражен убийством помещика Чихачева, совершенным супругами Непениными вследствие давнего греха и застарелой ревности…

В начале XX века стиль такого рода преступлений изменился в соответствии с духом времени. Все чаще в роли одержимых страстью убийц выступают прекрасные дамы. В ход идут замысловатые орудия и способы мщения. Зачастую покушения строятся по одному сценарию: покинутая женщина подкарауливает свою счастливую соперницу и плескает ей в лицо серной кислотой. Или стреляет в себя при всем честном народе во время свадьбы соблазнителя и разлучницы. От слабого пола не отстает сильный: какой-нибудь Отелло в офицерском мундире приезжает с ковар-р-рной красавицей в дорогой отель, снимает номер, заказывает шампанского, проводит с ней бурную ночь, а наутро пускает пулю в лоб ей и себе. Или так: в Варшаве русский офицер Бартенев отравляет опиумом свою возлюбленную, актрису Висновскую, укладывает ее, обнаженную, на ложе, застеленное черным шелком, стреляет ей в сердце и, осыпав лепестками роз, уходит…

Но это — красочные отклонения от нормы. Многочисленные питерские Отелло и Федры были проще.

Марксисты трактовали ревность как буржуазное чувство, порождение собственнических инстинктов эксплуататорских классов. Ожидали, что с торжеством коммунизма оное явление исчезнет, как дурной сон. В светлом бесклассовом будущем для ревности не будет места. Но получилось по-иному. Даже великая и необъятная русская революция, опрокинувшая гигантскую империю и до основания разрушившая старый мир, оказалась бессильна победить эту вековечную спутницу человечества. Для ревности все равно — что война, что мирное время.

19 февраля 1918 года Германия, прекратив перемирие, двинула войска на беззащитный Петроград. Ленин сел писать отчаянное воззвание: «Социалистическое отечество в опасности!»… В этот же день утром на квартиру своей бывшей сожительницы Степаниды Фоминой, дом № 8 по Лубенской улице (ныне Заозерной, возле Ново-Московского моста через Обводный), явился некто гражданин Вельбрюх — так, по крайней мере, обозначена его фамилия в «Красной газете», — рабочий, при этом почему-то бельгийский подданный. Компатриот Эркюля Пуаро, плача и рыдая, принялся уговаривать прекрасную Степаниду разорвать отношения с соперником, за которого она уже было вознамерилась выйти замуж, и вернуться к нему, Вельбрюху. Как известно, слезы и мольбы в подобных ситуациях — наихудшее средство. Степаниде надоел бельгиец, и она отрезала: «Я уже обручилась с другим, с тобой больше жить не могу». Тут из соседней комнаты явился и сам счастливый жених. Это доконало ревнивого иностранца. Не помня себя, он схватил стоящий у печки топор и кинулся на свою возлюбленную. Через минуту она лежала с разрубленной головой в луже крови. Убийца бросился вон, выбежал на улицу. На крики соседей сбежались люди, кинулись вслед беглецу, настигли. Время было суровое; не дожидаясь милиции, принялись вершить самосуд: Вельбрюха, избивая, поволокли к Обводному каналу и бросили в холодную черную воду. Подоспевшие сознательные граждане вытащили еле живого ревнивца и препроводили в милицейский комиссариат. Что с ним сталось дальше — не ведаем.

За неустойчивой весной последовало сухое, пыльное лето. Вовсю полыхала война всех со всеми, условно именуемая «Гражданской». Немцы хозяйничали на Украине, турки — в Закавказье, японцы заняли Владивосток, на Дону наступал Деникин, вдоль всего многотысячекилометрового Транссибирского пути бойцы Чехословацкого корпуса расстреливали комиссаров. И красные, и белые палили бикфордов шнур братоубийства… 12 июня в 8 часов утра в Василеостровский районный комиссариат прибежала до смерти перепуганная гражданка Потрань. Срывающимся голосом она поведала милицейским: ее квартирный жилец, портной Обухов, обнаружен ею в его комнате, в кресле, окровавленным, тяжко и хрипло дышащим, на вопрос, что с ним, — не отвечающим. Кинулись на место происшествия. Обухов был еще жив. Его отправили в больницу, где, увы, он вскорости скончался.

Квартирные соседи, как водится, ничего не видели, ничего не слышали. Под ногами взрослых вертелся мальчишка 10 лет, хозяйкин сынишка. Догадались допросить его. Мальчонка радостно, взахлеб принялся рассказывать: «Утречком, дяденьки, прибежал прям с улицы какой-то дяденька, страшный такой, а бородища черная-пречерная, да прям к тому дяденьке в комнату, минуточку там побыл, а потом как выбежит, да как на улицу побежит… Ей-богу, дяденьки, землю есть буду — не вру…» Рассказ шкета направил мысли агентов Угрозыска в определенное русло. Тут и гражданка Потрань, очухавшись от первого испуга, стала с деланым смущением вспоминать, что, «граждане товарищи, ходила к нему, к Обухову-то, какая-то дамочка и подолгу у него оставалась… И на ночь, бывало, оставалась… Так вроде и жили без закону… Нам-то что, дело ихнее, но от людей срамотно…»

Пока хозяйка делилась с агентами своими наблюдениями за интимной жизнью потерпевшего, агент Сакксен, проводивший обыск в комнате, обнаружил валявшуюся на полу продовольственную хлебную карточку с пометкой домового комитета дома № 87 по 14-й линии Васильевского острова. Такими вещами в те голодные дни не разбрасывались. Поскольку потерпевшему она принадлежать не могла, естественно, возникло предположение: не обронил ли ее преступник, находясь в возбужденном состоянии в момент совершения убийства? Направились по указанному адресу, в сторону Смоленки. Как оказалось, в обозначенном доме проживал гражданин Игнатьев, мужчина средних лет, с черной бородой. Соседи тут же поведали агентам: человек вспыльчивый, с женой не ладит. И, помявшись, добавили: она от него гуляет, дома не ночует, рога наставляет. А он от этого ходит мрачнее тучи — того и гляди, беда стрясется.

Игнатьева задержали. Он не стал отпираться и выложил сотрудникам УРа всю правду-матку. Об измене жены он знал давно, ревновал, выслеживал. Когда проведал, что законная супруга ходит к какому-то портному, — чуть с ума не сошел. Несколько ночей заснуть не мог. А сегодня утром жена домой притащилась, на него не глядит, знать его не желает… «Вот и не выдержал: кинулся к этому портняжке, для чего — сам не знаю. К нему в комнату вбежал, он меня увидел — догадался, побледнел весь… Я схватил со стола портновские ножницы, здоровые такие, да ему по горлу, да еще, да еще… Он на кресло повалился, хрипит, кровь фонтаном хлещет… Я прочь бросился, как домой добежал — не помню… Вяжите меня, граждане товарищи!»

Благополучно пережив революцию, демон ревности продолжал собирать обильную жатву и в годы нэпа.

В специфических бытовых условиях нэповского Ленинграда с его культурной непритязательностью, копотью и грязью, коммунальными кухнями и примусами драмы на почве ревности принимали иногда совершенно зощенковский характер. В апреле 1924 года, к примеру, гражданка Ёжикова чуть было не отправила на тот свет некую Л. (имя в источниках не названо). Дело было так. Ёжикова ревновала своего мужа, тоже Ёжикова, подозревая — видимо, обоснованно, — что он изменяет ей с этой самой Л., молодой и симпатичной особой не без образования. Раз вечерком ревнивица не постеснялась — нагрянула к сопернице домой. И, как на грех, застала там мужа, товарища Ёжикова, уже совершенно разомлевшим. Произошедшее далее репортер «Красной газеты» живописует простыми, но выразительными словами. «Схватив чугунную миску, стоявшую на столе, Ёжикова бросила миской в голову мужа, случайно разбила электрическую лампочку и в темноте, уже не соображая, пустила бутылкой вслед убегавшей Л. и осколком бутылки повредила ей глаз».

Вообще надо отметить: преступления, совершаемые мужчинами на почве ревности, как правило, просты, выстроены по одному и тому же нехитрому сценарию. Как хихикали в школе: «Отелло рассвирепело и бросилось на Дездемону». А вот женщины зачастую проявляют по этой части изобретательность и незаурядное коварство. Причем в этом отношении существует полное социальное равенство: работницы и торговки действуют столь же решительно и мрачно, как и аристократки самых голубых кровей.

В том же 1924 году перед Ленинградским губернским судом предстала гражданка Каульбарс, бывшая баронесса. Все дело началось с того, что житель одной из пригородных деревень, копая огород, наткнулся на мягкий предмет, который оказался туловищем молодой женщины. Прибывшие сотрудники Угрозыска начали следственные действия и через некоторое время установили: именно к этому туловищу некогда были приставлены голова, руки и ноги, обнаруженные несколько ранее в проруби на Неве. Покойницу опознали и установили, что она незадолго до смерти сошлась с мужем бывшей баронессы. Пылкая аристократка испытывала муки ревности в отношении бросившего ее супруга. Под предлогом «поговорить по-женски» она заманила несчастную дурочку к себе домой, пристукнула, а затем расчленила тело и попыталась спрятать в прямом смысле слова концы в воду. (История эта имела, как оказалось, некую потаенную сторону, относящуюся к тайнам женской психологии, и мы к ней еще вернемся в главе «Они заставили мертвых говорить».)

Газетные номера конца января — начала февраля 1924 года от первой до последней колонки были посвящены одной теме — смерти Ленина. Ветераны революционного движения вспоминали о своих встречах с вождем; пролетарии слали принятые на собраниях резолюции с требованием переименовать город Петроград в Ленин. Просто Ленин — без всяких там церковнославянских «градов». Едва схлынула эта траурно-патетическая волна, в разделах происшествий ленинградских газет замаячили заголовки типа: «Кошмарное убийство молодой девушки» или «Изуродованный труп в подворотне». А вскорости перед судом раскрылись подробности очередной кровавой драмы на почве ревности.

Главная — ужасная и завлекательная — особенность этого дела: его основные фигуранты — и убийцы, и жертва — юные девушки, нежные создания. В ходе расследования нарисовалась следующая картина.

Был в Питере в те скудные, полуголодные годы такой рынок — Покровский. Собственно говоря, толкучка. На этой толкучке приторговывали чем придется три девицы, подруги: Маруся Гущенкова, 18 лет, Надюша Федорова, 17 лет, и Маруся Пуцыкина, 16 лет. Школу кое-как закончили, постоянной работы не имели, числились безработными. Представительницы многочисленного и довольно-таки темного полупролетарского населения Октябрьского района города, включавшего в себя бывшую Казанскую, Спасскую части и Коломну. Понятное дело, у девиц были ухажеры, тоже с Покровки, молодые люди без определенных занятий. Того, который гулял с несовершеннолетней Пуцыкиной, звали Анатолий. Вот этот Толик вскорости стал «шиться» к Маньке Гущенковой. И через какое-то время вовсе переметнулся к ней.

Коварная измена милого наполнила девичье сердце Марии Пуцыкиной страстной ненавистью к разлучнице. В этом чувстве ее вполне поддержала Надька Федорова. И весьма быстро они договорились и твердо решили: гадкую Маньку надо убить. Та́к вот. Чтоб знала! Заманить к Пуцыкиной домой и прикончить. Лучше всего — придушить. «Я видела, как в театре душат, — говорила на суде Федорова спокойно, без смущения, — но сама боялась». — «А я могу, я храбрее», — заявила Пуцыкина решительно. «Побожись!» — Побожилась. Решение скрепили клятвой. Осталось только привести намерение в исполнение.

В первый раз сорвалось. Подруги зазвали было Гущенкову на квартиру Пуцыкиной, и родни никого не было, и соседи на работу ушли. Но Гущенкову, как оказалось, внизу ждал ухажер, злополучный Толик. Действовать в таких условиях не решились. Жертва выскользнула из рук. После сей неудачи Федорова стала заметно трусить, но Пуцыкина подзадорила подругу: «А Манька-то Гущенкова про твоего Серегу знаешь чего говорила? Что он — татарин, свиное ухо, конину жрет!» — и далее в том же духе.

Во второй раз подготовились основательно. Маруська Пуцыкина не пожалела денег — купила родне билеты в театр, выпроводила свидетелей. Гущенковой сказали, что, мол, у Пуцыкиной дома шмотки лежат, из Красного Села привезенные, для продажи, посмотреть надо. И вот 5 февраля несчастная пришла в роковую квартиру в доме № 15 по Большой Подьяческой. Ничего не подозревая, начала какой-то девичий треп. Тут-то на нее сзади набросилась Федорова с веревкой. Пуцыкина схватила полотенце и давай помогать подруге. Жертва отбивалась со всей отчаянностью молодого организма. Минут пять подруги давили ее, валяясь по полу. Наконец Гущенкова потеряла сознание, и малоопытные злоумышленницы решили, что она мертва. Принялись стягивать с нее одежду — не пропадать ведь добру, на толкучке продать можно; стали срывать серьги и прочие цацки. И тут заметили: дышит! Пуцыкина, остервенев, кинулась в кухню, прибежала с топором, Федорова схватила длинный нож, валявшийся на буфете. Та́к вот — одна топором, другая ножом, — распалясь от ярости, добили Гущенкову. Одной 18-летней жизнью стало меньше на земле.

Только превратив тело подруги в кусок мяса, очухались. Испугались. Заплакали. Но делать нечего, надо прятать следы. Части разрубленного трупа положили в мешки, завернули в рогожу, надрываясь, выволокли во двор, уложили на саночки. Сверху догадались кровать навалить — как будто бы мебель перевозят. Потащили по грязному снегу. Часа два петляли по улицам, запутывая след. Наконец, когда уже окончательно стемнело, нашли место: на обезлюдевшей Комиссаровской улице (так в те годы называлась Гороховая) скинули труп в подворотне дома № 58. Там страшный сверток поутру обнаружил дворник.

Следствие по делу вела знаменитая 1-я бригада Ленинградского угрозыска — та самая, которая годом раньше охотилась за Ленькой Пантелеевым. Суд состоялся в мае. Девушкам дали по восемь лет, но, учитывая их крайнюю молодость, судьи сократили срок отбывания наказания наполовину. Так что к 1929 году, ко времени «великого перелома», свертывания нэпа и победоносного наступления социализма по всему фронту, наши подружки должны были уже выйти на свободу. Одной как раз исполнилось 20 лет, другой — 21 год. Самый подходящий возраст для того, чтобы со всем энтузиазмом молодости включиться в коммунистическое строительство первой пятилетки.

Ну а чтобы у читателя не осталось на душе слишком черного осадка, напоследок расскажем еще одну забавную историю о ревности с кровопролитием. Жил-был в нэповском Ленинграде некто Василий, скажем, Петров. И, понятное дело, от жены и двоих детей пошел гулять «налево»: вступил в сожительство с гражданкой Марией, допустим, Панькиной, вдовой, имеющей малолетнюю дочь. Но сожительство не заладилось, по всей вероятности из-за темпераментности Марии. А возможно, и потому, что ее подрастающая дочурка стала привлекать внимание Василия. В общем, стали ссориться, драться. Наконец Мария бросила своего сожителя и завела другого. Василий смириться с таким обстоятельством не мог, ходил, угрожал, писал записочки, что убьет… Однажды подкараулил свою Маньку на лестнице, начал выяснять отношения по принципу: «Вернись, сука, я все прощу!» — получил в ответ жестокое «Нет!», в ярости бросился на бывшую подругу и… укусил ее за нос! Да как! До крови! Приговор народного судьи был суров: 60 рублей штрафа.