Нет ничего чудовищнее самоубийства, ибо в нем — протест против самой жизни. Отрицание смысла бытия. Во все времена во всех позитивно настроенных человеческих сообществах самоубийство осуждалось самым беспощадным образом. И однако же время от времени наступали периоды своеобразной моды на самоубийства. Обычно это происходило в мирные, сравнительно даже благополучные, но затхлые времена, неизбежно следующие за бурными годами революционных взрывов и кипения политических страстей. В истории Советского государства таким периодом был нэп. Никогда раньше не бывало на Русской земле такого количества любителей решать свои жизненные проблемы при помощи петли или пули. И в первых рядах тут шли вовсе не хилые интеллигенты и даже не нэпманы, а ответственные советские работники, партийцы, красные командиры, представители комсомольского племени. Те люди, в чьих душах распалась связь времен, чьими руками был разрушен, как казалось «до основанья», старый мир… Те, кто в естественной передышке 1920-х годов увидел возврат к этому ненавистному старому миру. Впрочем, за идейными борцами с собственной жизнью следовали нестройные ряды сбитых с толку обывателей…

Вот сообщения о самоубийствах всего лишь за один месяц 1924 года, напечатанные в разделе происшествий ленинградской «Красной газеты».

3 июня. «В воскресенье, 1 июня, в доме № 30 по Кирочной улице во время ссоры разведенных супругов Фомкиных Т. Фомкин из ревности произвел в жену три выстрела из револьвера, после чего убил себя наповал выстрелом в висок. Е. Фомкина от полученных ран через несколько минут скончалась. Оба трупа направлены в Боткинские больничные бараки».

4 июня. «Вчера в доме № 22/14 по улице Правды выстрелом в висок из револьвера покончила жизнь самоубийством гражданка Филиппова, служащая Северо-Западных железных дорог, девятнадцати лет. Причина самоубийства — разочарование в жизни».

10 июня. «8 июня в доме 27 по шоссе Революционного Селения Пороховых (так! — А. И.-Г.) застрелился служащий Северо-Западного военпрома М. Большаков. Причина самоубийства не выяснена. Покойному было 38 лет».

13 июня «Красная газета» разворачивает перед читателем настоящую драматическую новеллу на бытовой почве, со стрельбой, в финале которой — суицид. Бывший старший дворник Евграфьев, 53 лет, сам родом из деревни, приехал в нэповский Петроград. Работы не нашел, поселился у знакомых. Зарегистрировался на бирже труда. Вместе с ним приехала и его сожительница Квашенова, бывшая сестра милосердия. Бог знает по каким причинам жить они стали порознь, хотя, как видно, интимные отношения продолжали. Во всяком случае, Квашенова регулярно посещала Евграфьева в его обиталище на Обводном канале, в доме № 128. Вечером 11 июня она пришла сюда со своей двоюродной сестрой Андреевой. Пообедали втроем. После обеда Квашенова удалилась на кухню мыть посуду, а ее немолодой возлюбленный уселся играть с Андреевой в карты. Прямо-таки семейная идиллия в мещанском духе! Через некоторое время Евграфьев оторвался от карт и за каким-то делом отправился на кухню, — может быть, приголубить свою работящую подругу, похлопать ее в процессе мытья посуды по каким-нибудь выдающимся местам. А может быть, заняться выяснением отношений — ибо, судя по всему, черная тень на эти отношения уже легла. Однако, по его свидетельству, подтвержденному Андреевой, беседа не состоялась. Едва он вошел на кухню, Квашенова выхватила револьвер и выстрелила в сожителя, легко ранив его в шею. На грохот выстрела прибежала Андреева. Прямо на ее глазах двоюродная сестра приставила револьвер себе к виску, нажала спусковой крючок — и замертво грохнулась на пол, рядом с перепутанным насмерть, окровавленным и оглушенным сожителем. Причиной трагедии дознаватели посчитали ревность.

Скорбная череда самоубийств продолжает и дальше омрачать четвертую полосу «Красной газеты».

15 июня. «В доме 32 по набережной Мойки покончил жизнь самоубийством член Ленинградского Совета А. Максимов, заведующий магазином Кожтреста на Лиговке, 14».

«В селе Александровском с пароходной пристани завода „Большевик“ бросился в Неву горный инженер В. Меркулов, работающий на заводе „Большевик“. Причина покушения на самоубийство — болезнь мозга».

24 июня. «Из окна третьего этажа дома № 6 по Максимилиановскому переулку (ныне переулок Пирогова. — А. И.-Г.) выбросился служащий Севзапгосторга Д. Давидсон. Из опроса квартирной хозяйки удалось выяснить, что Давидсон ненормален и страдает припадками».

26 июня. «Вчера утром перерезал себе горло бритвой гражданин Капустин, проживающий в доме № 45 по Подольской улице. Труп самоубийцы отправлен в больницу им. Нечаева».

«Вечером 24 июня в Фонтанку против сада „Буфф“ бросилась гражданка М. Соколова, проживающая по Серпуховской улице, дом 40. В больнице приведенная в сознание Соколова объяснила, что решила покончить жизнь самоубийством из ревности к мужу».

27 июня. «Вечером 25 июня из окна третьего этажа дома 2 по улице Достоевского выбросилась К. Головина-Тифина. Из показаний родственников удалось выяснить, что самоубийца — душевнобольная и уже несколько раз пыталась покончить с собой. Труп ее отправлен в Обуховскую больницу». (Тут заметим в скобках, что несчастная выпрыгнула из окошка того самого дома, где жил и умер Достоевский и где сейчас находится его музей. Возможно, этот выбор неслучаен.)

28 июня. История не без мрачновато-причудливой красивости. «Вчера вечером неизвестный мужчина нанял автомобиль и приказал ему ехать по улице Красных Зорь (так назывался Каменноостровский проспект. — А. И.-Г.). Проезжая через Каменноостровский мост, неизвестный вынул револьвер и выстрелил себе в голову. Самоубийца оказался М. Королевым, проживающим в доме № 7 по Ждановской улице».

«Вчера днем в доме № 8 по Рузовской улице выстрелом из револьвера покончил с собой командир 3 роты Н-ского стрелкового полка И. Черняев».

29 июня. «Вчера днем из окна шестого этажа дома № 33 по Зверинской улице выбросилась гражданка Краузе, проживающая в квартире 46. Со слабыми признаками жизни она отправлена в больницу Эрисмана».

Скорбная вереница «душ, не нашедших покоя», конечно, не пресекается и в следующие месяцы. Разделы происшествий ленинградских газет продолжают пестреть этого рода сообщениями. Причем достойно внимания широчайшее разнообразие мотивов суицида и способов его осуществления, равно как и социальная и возрастная пестрота лиц, совершивших это деяние.

Надо сказать, что в 1924 году количество суицидов отнюдь не было максимальным. Бесстрастная статистика фиксирует стремительный и непрерывный рост числа самоубийств в первой половине 1920-х годов. В 1922 году в целом по РСФСР их зафиксирован 2561 случай. В 1923-м (уже по СССР, но без учета Украины — в соответствии с тогдашним административно-территориальным делением, РСФСР, плюс Белоруссия, плюс Закавказская Федерация) — 4265; в 1924-м — 5058; в 1925-м — 6338. Как видим, в эти годы рост количества самоубийств составлял от 25 до 55 %, значительно превышая темпы прироста населения. Лишь в 1926 году зловещие цифры стабилизируются — правда, на угрожающе высоком уровне: 6522 случая на 135 миллионов населения. Лидировала в этом процессе Центральная Россия, а в ее пределах — Москва и, конечно же, Петроград — Ленинград — город, во все времена трепетно любимый самоубийцами.

Руководство партии и государства забило тревогу. С 1925 года проблема самоубийств оказывается в центре внимания власти: были проведены статистические и социально-психологические исследования неприятного феномена, плохо увязывающегося с грандиозными планами строительства светлого социалистического будущего. Вот некоторые результаты этих исследований.

Во-первых, способы лишения себя жизни. Как и во все времена, на первых местах повешение (у мужчин), отравление и утопление (у женщин). У мужчин на втором месте — «огнестрел». По данным тогдашнего суицидолога доктора Я. Лейбовича, из 587 самоубийств, совершенных мужчинами, оказалось 233 повешения и 224 «огнестрела». Еще бы: Гражданская война едва успела утихнуть, оружия на руках у граждан осталось много. Любопытная психологическая деталь: страдальцы от любви стремились покончить счеты с жизнью именно таким, героико-воинственным способом; из 35 самоубийц на лирической почве 24 безумца застрелились и только трое повесились. Но есть тут и другой аспект: пустить пулю себе в сердце или в висок — классический способ свести счеты с жизнью для человека военного или облеченного властью. Львиная доля застрелившихся в 1920-е годы — это командиры Красной армии, ветераны Гражданской войны, ответственные советские и партийные работники, коим официально разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие.

Помимо всего прочего оказалось, что эпидемии самоубийств подвержены почти в равной степени лица совершенно разной социальной принадлежности: партийные, беспартийные, рабочие, безработные, советские служащие, нэпманы, красные командиры… Новым явлением стало распространение суицида в крестьянской среде и среди женщин. Вообще, женщины стремительно догоняли по данному показателю мужчин. Если до революции на четырех самоубийц мужского пола приходилась только одна нераскаянная правнучка Евы, то к 1923 году соотношение изменилось: примерно 3:2 в пользу мужчин. Лейбович не преминул дать этому факту идеологически выдержанную оценку в духе времени, отметив успехи эмансипации в советском обществе: «Такое уравнение могла дать лишь социальная революция, совершив переоценку всех ценностей и краеугольным камнем всех взаимоотношений поставив труд». Красный суицидолог мог бы продолжить свои рассуждения в плане смычки города и деревни. Из 587 самоубийц-мужчин, ставших объектом его исследования, рабочих оказалось 113, крестьян же — 156. Правда, с учетом громадного преобладания крестьянского населения перевес в самоубийствах все же на стороне пролетариата.

Но что приходится отметить особо: среди того же числа самоубийц (587) оказалось 50 советских служащих и 66 красноармейцев. Если учесть, что количество служащих госсектора было в разы меньше, чем рабочих, а численность Красной армии составляла после демобилизации чуть больше миллиона человек (около 1 % взрослого населения страны), то окажется, что именно эти социальные слои захватили бесспорное лидерство в черном деле самоуничтожения. И что еще тревожнее: широчайшим образом суицид распространился в молодежной среде. Большинство самоубийц, по данным за 1922–1926 годы, — молодые люди в возрасте от 18 до 30 лет.

В пьесе Маяковского «Клоп», написанной в конце 1920-х, попытку самоубийства совершает обманутая и брошенная подлецом Присыпкиным молодая работница комсомолка Зоя Березкина. Услышав об этом, некий Парень бросает фразу: «Эх, и покроют ее теперь в ячейке!» Характерный для своего времени мотив и характерная общественная реакция!

Мотивы большинства самоубийств во все времена остаются неизвестными. Суицидологи 1920-х годов смогли выявить причины роковых решений лишь примерно в трети случаев. По данным сборников «Самоубийства в СССР» в 1922–1925 и в 1926–1927 годах (изданных соответственно в 1927 и 1929 годах), на первом месте стоят психические и физические заболевания — приблизительно половина тех случаев, когда мотивы удалось установить; за ними следуют материальные лишения и нужда, а также горе и обиды. Тут пока ничего нового: эти неприятности влекут человечество к самоуничтожению во все времена. Однако же любопытно, что следом, с небольшим отрывом, идут: у мужчин — раскаяние, стыд и страх наказания; у женщин — несчастная любовь и ревность. И самое главное: каждый 20-й «мотивированный» самоубийца (того и другого пола) совершил ужасный шаг вследствие «разочарования жизнью». Это уже прямое порождение нэпа со свойственной ему неопределенностью социальных установок, запутанной и неустоявшейся общественной моралью, жестоким конфликтом старого и нового.

Бывший красный командир, лихой головорез Гражданской войны становится мелким советским начальником, берет взятки у презренных нэпманов, кутит и пьет напропалую, а наутро пускает себе из наградного маузера пулю в висок. Честная девушка, запутавшаяся в тенетах свободной пролетарской любви и подспудно страшащаяся домостроевского обывательского суда над собой, находит выход, бросаясь из окна шестого этажа. Комсомолец-красноармеец не может спокойно наблюдать сытое, циничное засилье мещан, взяточников и бюрократов и кончает с собой в знак протеста против буржуазного перерождения партии.

Вот вам и описанный у Маяковского случай. Комсомолка Березкина сошлась с комсомольцем Присыпкиным — и потому, что он ей понравился, и потому, что общепринятая в молодежной среде мораль этому не препятствовала. Революция взрастила идею свободной любви, семейные узы рушились и заменялись узами трудового коллектива. Но Присыпкин переродился и предпочел рабочему братству женитьбу на богатой нэпманской невесте. Зоя брошена им; переживаемая ею драма включает в себя не только крушение личных надежд, но и мотив социальной катастрофы: нэповский буржуазно-мещанский образ жизни торжествует над праведным пролетарским. Мир, едва начавший приходить в равновесие после революционных бурь, снова переворачивается, и жить в таком опрокинутом мире комсомолка Березкина, как ей кажется, не может.

Впрочем, если брак Присыпкина с нэпманской дочкой Эльзевирой Ренессанс и не состоялся бы, то и в этом случае комсомольское сожительство его с Зоей тоже, скорее всего, ничем бы хорошим не закончилось. Подтверждение тому мы находим в реальной жизни, запечатленной в дневнике студента московского Института красной профессуры И. И. Литвинова. Жили будущие «красные профессора», понятное дело, в общежитии — как персонажи Маяковского и как почти вся рабочая и учащаяся молодежь тех времен. Так что автор дневника наблюдал описываемую ситуацию с самого близкого расстояния.

«У нас пыталась покончить самоубийством молодая, нежная, красивая жена механика, одна из столь редких теперь, — в наше время огрубевших женщин в сапогах и девушек в полушубках, в эпоху гермафродиток и полуженщин, — женственных женщин. 〈…〉 Думал ли я, что она будет стреляться скорее моего. 〈…〉 Кажется, ей просто надоела эта жизнь — грязная, серая, нудная, в коммунистической казарме. Воспитанная в красоте (это сейчас видно), она не могла перенести прелестей нашего Страстного монастыря с его обычаями… с его вонючими коридорами, с его коммунизмом и его красными профессорами, с его жизнью нараспашку, на ладони, на виду у всех. В жизни ду́ши, рожденные для красоты, ищут укромного уголка. 〈…〉 Без него жить совершенно невозможно для многих людей. А в жизни коммунистов этого укромного уголка нет. Опротивела ей наша жизнь, опротивел и муж, хотела вырваться, сил не хватило, взяла и стрелялась».

Тут кое-что надобно списать на явно «упадочную», отдающую тлетворным антикоммунистическим духом жизненную позицию автора. А также и на то обстоятельство, что он (судя по стилистике эпитетов — «красивая», «нежная», «женственная») к несостоявшейся жертве суицида сам был неравнодушен… Однако же характерно, что автор внутренне солидарен с нею, сам готов сделать роковой шаг в бездну. Очевидно, что оба — и он, и она — того же поля ягоды, что и несчастная гражданка Филиппова, железнодорожная служащая девятнадцати лет, застрелившаяся по причине разочарования в жизни, и неизвестный, всадивший себе пулю в голову в салоне наемного авто прямо на Каменноостровском мосту, и некто М. Соколова, ревнивая жена, неудачно пытавшаяся утопиться в Фонтанке…

Все они никак не могли вписать свою личную жизнь и свою бессмертную душу (о существовании коей, возможно, даже не подозревали) ни в грохот коммунистического марша, ни в противоречивые и грязноватые извивы нэпа. И все они заслужили суровую идейную оценку со стороны товарищей. «Коммунист, который стреляется, — не есть коммунист, ибо коммунист должен быть стойким борцом во всех трудных моментах» — так было сказано на закрытом собрании комячейки Кавшколы (в переводе на общепонятный язык — ячейки ВКП(б) школы кавалерийских командиров) по поводу самоубийства красного курсанта Спадчего. И далее: «Основной причиной самоубийства члена ВКП(б) Спадчего закрытое партийное собрание считает: его партийную невыдержанность и неустойчивость, а также болезненное психическое состояние».

«…Но и жить, конечно, не новей». Строчки из предсмертного стихотворения Сергея Есенина сделались кратким и звонким манифестом самоубийц 1920-х годов. «Сразу стало ясно, сколько колеблющихся этот сильный стих, именно — стих, подведет под петлю и револьвер», — воскликнул Маяковский. Но и сам трагический поступок Есенина оказался знамением времени, ибо совпал с печальным максимумом послереволюционной волны самоубийств, а может быть, отчасти спровоцировал его.

В последнее время много было написано толкового и бестолкового об обстоятельствах гибели Есенина, о том, что, мол, на самом деле это было убийство, спланированное ГПУ… масонами… врагами земли Русской… Впрочем, веских доказательств и улик, которые могли бы убедить беспристрастный суд в факте убийства, никто так и не привел. Да это не так уж и важно, ибо самоубийство Есенина началось задолго до «Англетера». Самоубийственный образ жизни самого успешного и популярного поэта времен нэпа, конечно же, протест. Против чего? Против будущего. Против грядущей индустриализации и коллективизации, против тех репрессий, волна которых взметнется через десять лет, но неизбежность которых ощущается уже сейчас. Против комсомольского задора первых пятилеток, против «Марша энтузиастов» и казенного энтузиазма песен Лебедева-Кумача. В 1925 году Есенин обо всем этом не мог еще знать, но не мог и не предчувствовать. Пользуясь образом из его же стихов: протест жеребенка против несокрушимой мощи стального локомотива. Характерно, что страшная весть из «Англетера» разлетелась по стране именно в те дни, когда ее граждане, кто с радостью, кто с тревогой, обсуждали эпохальные решения XIV съезда ВКП(б): курс на ускоренную индустриализацию и построение социализма в одной отдельно взятой стране.

На этом же съезде сокрушительное поражение потерпели последние партийные вольнодумцы, тотальные разрушители и романтики мировой революции — Зиновьев и Троцкий. Пройдет еще несколько месяцев — и они сами, и их сторонники будут изгнаны отовсюду, а слова «троцкизм» и «новая оппозиция» станут бранными эпитетами-клеймами. Новое партийное руководство во главе со Сталиным начнет мобилизацию народа и партии на великое и грозное дело строительства могучей Советской державы. Для этого необходимы были три фактора: единомыслие, бодрость и вера в светлое будущее. Самоубийство в новом контексте могло расцениваться только как слабость, трусость, предательство. Или как сознательное вредительство, вражеская вылазка, проявление оппозиционно-фракционной деятельности, заклейменной партийным проклятием. Для недобитых оппозиционеров самоубийство — гордое проявление идеологического протеста.

В ноябре 1927 года в Москве покончил с собой известный коммунист Адольф Абрамович Иоффе. Старый революционер, сын богатого волжского кораблевладельца, пожертвовавший все родительское наследство на дело революции, друг и соратник Бронштейна-Троцкого. Именно он в декабре 1917 года вместе с Троцким возглавлял советскую делегацию на безумных переговорах в Брест-Литовске, про них двоих в начале голодного 1918 года питерские куплетисты пели: «Кто пьет нынче кофе? Бронштейн да Иоффе!» В 1927 году он, как троцкист, уже лишился властных постов, оставался лишь профессором международного права в МГУ. И вот — самоубийство. И не когда-нибудь, а накануне очередного, XV съезда партии. Съезда, на котором уже не звучали оппозиционные речи, не было идеологической дискуссии. Самоубийство это не могло быть воспринято иначе как акция политического протеста. Правда, все знали, что Адольф Абрамович тяжело, неизлечимо болен. Но главным мотивом смертельного решения было несогласие с генеральной линией партии. Ходили слухи, что Иоффе оставил предсмертную записку, в которой винил Сталина в своей смерти и в установлении внутрипартийной диктатуры. Копии этой записки передавали из рук в руки.

Похороны Иоффе превратились в политическую демонстрацию, — пожалуй, последнюю в Советской стране аж до самых перестроечных времен. Не очень, правда, многочисленную: несколько сотен убежденных троцкистов, в основном зеленая молодежь, собрались на Новодевичьем кладбище. Там звучали яростные речи, там обличали Сталина и его приспешников в захвате власти, в измене делу революции; там освистали и прогнали вон члена ЦК Рютина, присланного на похороны в качестве официального представителя партийного руководства. Выступал там и Троцкий. Это было его последнее публичное выступление в столице Советского государства. Через несколько недель он был выслан в Алма-Ату, а затем — выдворен из СССР. Не исключено, что к такому радикальному решению его бывшие коллеги по Центральному Комитету пришли именно после истории с похоронами «красного самоубийцы».