Первая треть века XX стала временем неслыханно бурного развития криминалистики — науки о преступлениях и о путях их раскрытия. Из нее, как из единого древа, вырастают ветви — судебная медицина, биометрия, токсикология, трассология, баллистика, почерковедение, научные методы идентификации личности. Эти и другие специальные отделы криминалистики в своем становлении опирались на достижения естественных наук, переживавших период «бури и натиска». Началась своеобразная гонка, состязание между демонами преступления и силами возмездия. Чем стремительнее развивалась техника, тем изощреннее действовали преступники; чем хитрее они запутывали следы, тем профессиональнее и тоньше становились инструменты следствия. Судебная экспертиза — уже не приблизительная и спорная подборка «мнений сведущих людей», каковой была в XIX веке, а система прикладных наук, способная дать точный ответ на запрос следствия.

Наступавшая индустриальная эпоха, разрушая традиционный общественный уклад, порождала в России преступность все более массовую и профессиональную. Борьба с ней требовала научных подходов. В 1908 году были учреждены сыскные отделения в губернских городах империи (ранее таковые имелись в Питере и Москве). В 1912 году в Петербурге основан Кабинет научно-судебной экспертизы при прокуроре судебной палаты — первый в России специализированный центр научной криминалистики. Позже такие кабинеты образовались в Москве, Киеве и Одессе. Наука о борьбе с преступлениями развивалась в ногу со временем. Но совершилась революция — и уничтожила все созданное криминалистами. 27 февраля 1917 года в Петрограде было разгромлено и сожжено здание Судебных установлений; в огне погибли архивы и лаборатории Кабинета экспертизы. Одновременно толпа разнесла вдребезги картотеки, фототеку и криминалистический музей сыскного отделения. Уцелели лишь люди с их энтузиазмом и знаниями. И в нечеловеческих условиях всеобщего революционного безумия принялись восстанавливать разрушенное.

Отец-родоначальник питерской школы научно-криминалистической экспертизы новой эпохи — доктор Алексей Андреевич Сальков. Еще до революции он снискал известность как судебный эксперт-медик и химик, преподавал на Курсах подготовки начальников сыскных отделений при Кабинете экспертизы. В апреле 1917 года распоряжением «общественного градоначальника» (странная должность, рожденная Февральской революцией) в Петрограде была учреждена Уголовная милиция, позднее переименованная в Розыскную милицию, а еще позднее — в Уголовный розыск. Салькова назначили руководителем справочно-регистрационно-дактилоскопического отдела (или бюро) «Уголовки» и заодно экспертом по научной части. Работенка та еще, от науки далекая.

Новая власть — что «временные», что большевики — опиралась на криминал и не любила борцов с преступностью. «Уголовку» перекидывали, как никчемную вещь, из одного помещения в другое: с Гороховой на Гоголя, с Гоголя на Английскую набережную, с Английской набережной на Фонтанку, с Фонтанки на Михайловскую площадь… Поначалу отдел Салькова — 10 сотрудников — ютился в одной комнатенке на улице Гоголя. А объем работ рос не по дням, а по часам, и не только по причине безудержного разгула преступности. В 1918 году жители начали массами разбегаться из голодного Петрограда. Советская власть приняла постановление: для выезда из города необходима справка о несудимости; получить ее можно только в бюро у Салькова. В это время оно располагалось во флигеле бывшего здания Департамента полиции на Пантелеймоновской улице, возле Фонтанки, и штат его увеличился до 22 сотрудников. Через тесное помещение (три комнаты и коридор) в день проходило по 300–500 граждан «за справочками». Очередь стояла на улице, изгибаясь хвостом по набережной Фонтанки. Какое уж тут развитие научных методов! Потом отдел Салькова выгнали отсюда на площадь Лассаля (Михайловскую); при этом пришлось оставить почти всю специальную фотоаппаратуру, ибо в новом помещении для нее не было места.

Лишь в 1922 году Угрозыск переехал на постоянное место жительства в здание Главного штаба (площадь Урицкого, дом № 8). Сальков и его сотрудники получили помещение, кое-какое оборудование и возможность нормально работать. Новая должность Алексея Андреевича — эксперт и инструктор по научной части Губрозыска. Под его руководством воссоздается криминалистический музей — и в скором времени превращается в великолепное собрание наглядных пособий по криминалистике. Чего-чего только там не было! Револьверы, стилеты, кастеты, удавки, фомки, замысловатые приспособления для вскрытия сейфов, отмычки всех фасонов и размеров, всевозможные вещдоки — от перчаток с руки взломщика до корзин и чемоданов, в коих были обнаружены части расчлененных трупов. Особенно живой интерес вызывала фотоэкспозиция. Вот на фотографии полуразложившийся обрубок трупа 16-летней Нади Алексеевой, убитой на почве ревности; вот отрезанная голова загадочно погибшей гражданки Юркевич; вот татуированная надпись на груди застреленного при задержании бандита Полонского: «Боже, я помню, что у меня мать»; а вот галерея портретов Леньки Пантелеева: тут он живой, в профиль и фас, тут — в виде обезображенного мертвеца… а рядом — снова как живой, после проведенной все тем же неугомонным Сальковым процедуры восстановления облика трупа.

Лаборатория Салькова была единственной научно-экспертной криминалистической лабораторией в Петрограде — Ленинграде, и все необходимые экспертизы проходили через нее. В 1923 году Сальковым и его сотрудниками по заданию Угрозыска было проведено около 150 экспертиз, из коих 44 дактилоскопических, 87 почерковедческих, около десятка трассологических, в том числе по следам зубных укусов, а также экспертизы тканей, биоматериалов, подложных и вытравленных печатей, шрифтов пишущих машинок и опознания по методу словесного портрета Бертильона — Рейса. В 1924 году таковых экспертиз было сделано уже 241, а только за первые 5 месяцев 1925 года — около 200. Это не считая работ по заказам ГПУ, Военного трибунала и Губсуда.

Значение научной криминалистики к этому времени было осознано новой властью. При Губсуде был восстановлен Криминологический кабинет. Он стал центром научного просвещения работников Наркомюста и Наркомвнудела.

В июле 1927 года Салькова пригласили выступить в Криминологическом кабинете Ленгубсуда. Вот кое-что из его доклада.

Однажды, на исходе пыльного ленинградского лета, где-то в районе Островов прогуливающиеся на лодочке граждане обнаружили странный предмет, покачивающийся на мелкой невской волне. Приблизились и разглядели: труп. Дамы завизжали, попадали в обморок; мужчины зацепили тело, подтащили его к берегу, побежали за милиционером. Находка была препровождена в морг, началось следствие. Перво-наперво требовалось установить личность покойного, но сделать это было не так-то просто. Труп пробыл в воде долгое время и сильно разложился. Ясно было одно: принадлежал он мальчишке-подростку, видимо школьнику. В кармане курточки обнаружилась совершенно размокшая ученическая тетрадка. На обложке — ярлычок. В такие ярлычки вписывается фамилия-имя ученика: «Для работ по арифметике, ученика такого-то сякого-то». Видны были следы размытой надписи, сделанной, видимо, химическим карандашом. Но прочитать эти бледные оттиски не представлялось возможным.

Следователь поломал голову и, убедившись в том, что иных зацепок для установления личности нет, обратился в лабораторию Салькова. Эксперты приступили к исследованию ярлычка. Он был покрыт зеленовато-желтым налетом, состоявшим, как оказалось, из смеси грязи, тины и сально-жировых веществ, по-видимому продуктов разложения трупа. Чтобы добраться до надписи, надобно было удалить этот липкий, аморфный налет и при этом не уничтожить следы чернильного карандаша. Как?

Соратники Салькова нашли гениально простой способ: бумажку поместили в слабый-слабый раствор едкого натра. Как известно, оный реагент вступает с жирами в реакцию омыления: получается поверхностно-активное вещество под названием «мыло», образующаяся пена уносит грязь с поверхности ткани. Так удалось бумажку очистить от трупного жира и грязи. Бумажку после этого высушили, но следы карандаша не стали более ясными. Прибегли к фотографическому методу. Надпись сфотографировали, негатив усилили, сделав более контрастным; сделали обратную съемку, усилили негатив снова — и так несколько раз. Проступили контуры букв: Д… А… Й… Дайхес — фамилия владельца тетрадки.

Теперь следователю не составляло большого труда узнать, что три месяца назад ученик одной из пригородных школ по фамилии Дайхес утонул в Неве на глазах у товарищей. Труп его тогда обнаружен не был, и по каким-то причинам до Ленгормилиции сведения о его гибели не дошли. Несмотря на всю трагичность происшедшего, следствие смогло вздохнуть с облегчением и закрыть дело.

А вот еще пример использования химии для установления личности погибшего. Однажды вечером трудящиеся, столпившиеся на остановке трамвая возле Технологического института, оказались свидетелями мрачного происшествия. Немолодой мужчина в рабочей блузе угодил прямо под колеса трамвая, мчавшегося по Международному (ныне Московскому) проспекту. То ли хотел улицу перебежать, то ли намеренно бросился навстречу неминучей смерти, то ли, как булгаковского Берлиоза, толкнула его на рельсы нечистая сила… Вагоновожатый не успел затормозить; тело затащило под вагон, перемололо и расплющило. «Превратило в сплошную массу мяса и костей» — по словам Салькова. Как его теперь опознать? Правда, при обследовании одежды трупа в кармане обнаружили удостоверение личности, но оно «было изорвано и залито кровью. Кровь запеклась, и образовались слипшиеся куски, которые нельзя было разъединить».

Задача криминалистов заключалась в том, чтобы удалить кровяные сгустки, не повредив сделанные чернилами записи в удостоверении. Для этого лоскутки бумаги подвергли квасцеванию в смеси глицерина с небольшим количеством формалина. Формалин, как известно, хорошо фиксирует и сохраняет органические ткани, в том числе бумагу. А глицерин, создав на поверхности бумаги тонкую водоотталкивающую пленку, не допустит смыва чернил. После этого осталось размочить и смыть запекшуюся кровь обыкновенной водой и прочитать написанное. Личность погибшего была установлена — к вящему горю родственников. Васильев Петр Васильевич, безработный, 1879 года рождения. Ровесник Сталина, между прочим.

Иногда ничтожный с виду фактик позволяет уцепиться за нить, ведущую к истине. Злоумышленники под видом почтовых курьеров проникли в дом некой спекулянтки и ростовщицы. Они якобы принесли ей ценный заказной пакет. Пожалуйста, мол, распишитесь. Один из них сунул ей в руки обыкновенный карандаш. Старуха-процентщица наклонилась над столом, собираясь поставить на бланке свою закорючку, и в это время второй злодей, ударив сзади, раскроил ей череп «острым тяжелым орудием», предположительно топором. Жертва упала замертво, обливаясь кровью, а преступники скрылись, прихватив ценности и деньги. При осмотре места преступления следствие обнаружило под трупом тот самый карандаш. С неочиненной стороны виднелся срез, а на нем надпись чернилами. Вернее, только первая буква: «Е». Видимо, написано имя владельца карандаша, но оно покрыто кровью. Как снять кровь, не повредив букв? На сей раз криминалисты обошлись без химреактивов. Карандаш хорошенько высушили в печи; кровь спеклась и при воздействии острым инструментом (скальпелем) отскочила, как кусок лака. Под ней обнаружилась надпись: «Евгения». Следствие получило важную зацепку, используя которую вышло на след преступников.

Не только физика, химия, микроскопия и биометрия интересовали сотрудников правоохранительных органов. Востребованной (и таинственно влекущей) отраслью криминалистики была судебная психиатрия. Через три месяца после выступления А. А. Салькова в том же Криминологическом кабинете Губсуда собравшиеся, затаив дыхание, слушали доклад профессора П. А. Останкова. Тема тонкая, сложная, многообразная: «Аффект».

Известно, какое огромное количество преступлений — в том числе убийств — совершается под влиянием аффекта. Известно, как трудно определить, в какой мере аффект способен лишить человека разума и, следовательно, служить смягчающим вину обстоятельством. В речи своей Останков определил аффект как «сложный и сильный феномен чувственной жизни судорожного характера, обязательно связанный с рядом немедленных двигательных реакций». Виды аффекта — стенический (бурный) и астенический (проявляющийся в расслабленном бессилии), физиологический (на языке юристов — «состояние сильного душевного волнения»), при котором человек в состоянии соображать, и патологический, сопровождающийся затемнением сознания и памяти.

Жили-были в Петрограде часовщик Я. и его сожительница В. Эта самая «Be» служила в каком-то советском учреждении, была замужем, но муж без вести пропал во время Гражданской войны. С часовщиком она сошлась, но, видно, не от сильной страсти, и вскоре стала ему изменять со своим сослуживцем, управделом. Пользуясь революционной свободой и равноправием полов, чувственная гражданка то ласкала своего часовщика, то бросала его и уходила к управделу, то возвращалась снова… Часовщик нервничал, бесился, не в силах понять пролетарскую сущность «крылатого Эроса». Они ссорились, дело доходило до драки. В один прекрасный день наша Кармен утречком заявила сожителю, что она очередной раз от него уходит и собирается ехать с красавцем управделом в Петергоф. Страдания несчастного часовщика не поддаются описанию. До самого вокзала он тащился за подругой, уговаривая ее вернуться, — но тщетно. Поплелся в мастерскую, однако работать не мог. Дома к вечеру забылся сном… Вдруг в три часа ночи заскрипела дверь — она вернулась. Объяснение. Безобразная ссора. Она его ударила. Из его показаний: «Тогда я схватил ее за шею. Я помню, что эта шея была чрезвычайно жесткой». Не отдавая себе отчета в своих действиях, часовщик ломал ей хрящи, сжимая горло до позвоночных костей. Что было дальше — неизвестно. Утром соседи и милиция обнаружили в комнате часовщика на полу труп женщины, а на кровати — убийцу без сознания, со страшными кровоподтеками на голове и порезами на запястьях. Простыня под ним была мокра: выражаясь протокольным языком, «на ней имелись следы мочеиспускания». Раны и ушибы он нанес себе сам: молоток и бритва валялись рядом. В крови экспертиза обнаружила следы яда. На столе лежала безумная записка, в которой он прыгающим почерком, путая слова, заявлял о совершенном им убийстве и самоубийстве.

Часовщика откачали. На первых же допросах выяснилось: ничего из того, что было после этой самой «жесткой шеи», он не помнит. По свидетельству эксперта Останкова, налицо патологический аффект с беспорядочной психической деятельностью и затемнением сознания. Суд, конечно, должен был учесть это обстоятельство.

А теперь вернемся к истории, о которой мы упоминали в главе «Жертвы древнейшей страсти». Это настоящая драма с аффектом, ставшая предметом психиатрической экспертизы. Даже целый роман. В апреле 1923 года пропала школьница второй ступени 16-летняя Надя Алексеева. В последний раз ее видели 4 апреля. Знакомая пропавшей гражданка Л. утверждала: они шли вдвоем, беседуя, по Большому проспекту; откуда ни возьмись к Наде подошел какой-то субъект восточной внешности, взял ее под руку и они ушли, а куда — неизвестно. Расследуя это непонятное исчезновение, сыскари из УРа призадумались.

Свидетельница Л., 31 года, оказалась женщиной неординарной. Урожденная баронесса Каульбарс, дочь генерал-лейтенанта, знаменитого командующего армией в русско-японской войне, она порвала с семьей ради революции и любви. Как раз в 1917 году, в самом начале великого социального «труса, глада, потопа», встретила скромного служащего Л. — и влюбилась в него с бесконечной решимостью. Протесты и слезы высокородных родителей не возымели действия. Поступая в духе революционной эпохи, молодая баронесса сошлась со своим возлюбленным и заставила его жениться на ней. Вопреки происхождению и классовому инстинкту, пошла служить революционной власти: по словам Останкова, «во время Гражданской войны занимала какую-то командную должность». Бывшая аристократка оказалась сильной личностью — душевно и физически. Эксперт-психиатр особо подчеркивал: она — спортсменка, сама вела домашнее хозяйство, колола дрова, носила воду, резала кур и козлят. С мужем они жили ладно, но… Имелось одно тайное «но».

За шесть лет страстной любви и супружества не завели детей. Посторонним объясняли это обстоятельство какой-то женской болезнью. На самом же деле не ладилась у супругов интимная жизнь. Влюбленная баронесса страдала вагинизмом, нервным недугом, вызывающим у нее острую боль и судороги при соитии. Забеременеть она не могла, и взаимная телесная тяга стала для них обоих источником тайных страданий.

Как-то раз, году в 1921-м, бывшая баронесса привела в дом дочь своих знакомых, 14-летнюю школьницу Надю Алексееву. Намеренно ли она захотела «занять» воображение мужа этой своей креатурой, или все получилось случайно, но через полтора года гражданин Л. и несовершеннолетняя Надя сошлись. И зрелый мужчина, измученный личной жизнью, вдруг увлекся своей нимфеткой до полной, как говорится, потери чувств. В начале 1923 года Надежде исполнилось шестнадцать, можно и замуж. И он решился. Кругом стали судачить об их постыдной связи, о скором неравном браке, а заодно о том, что девушка-то уже посматривает в сторону иных мужчин, которые помоложе. Тут Надюша пропала. А спустя несколько месяцев, когда вовсю шло следствие, стало известно еще одно поразительное обстоятельство: гражданка Л. беременна.

Подозрения пали на гражданина Л. Он был арестован. А тут еще в Неве были выловлены страшные находки: отрубленные руки, ноги и голова молодой девушки. Они были сильно разрушены тлением, но, по всей вероятности, принадлежали несчастной Надежде. Некоторое время спустя нашли и закопанное на чьем-то огороде туловище. Дело принимало для гражданина Л. весьма дурной оборот. Сотрудники Угрозыска определенно «шили» ему это мрачное дело. В начале 1924 года супруга подозреваемого была увезена в больницу; роды проходили очень тяжело. А через два дня, находясь буквально при смерти, она послала записку следователю с просьбой срочно снять с нее показания. Сотрудник Угрозыска примчался и записал признание, потрясшее даже видавших виды сыскарей.

«Я умираю и не хочу, чтобы невинный пострадал» — так начинался рассказ. Год назад она узнала с ужасом, что муж всерьез готов жениться на Наде Алексеевой. Тут только несчастная почувствовала, в какую бездну тащит ее судьба. Но что делать? Как многие другие брошенные женщины, она вдруг решила, что сможет уговорить соперницу, объяснить ей: он любит меня и должен быть моим. С этой целью и встретились они на Большом проспекте в тот роковой день 4 апреля. Шли, разговаривали — и не могли договориться. Дошли до дома Л., и так почему-то случилось (намеренно или нет — бог весть) — зашли во двор, в сарайчик, где бывшая баронесса держала козлят. Там никто не помешает выяснять отношения. Брошенная супруга взвинчивалась все больше: «Я отдаю вам любимого мужа, но только ведите себя лучше, не позволяйте ухаживать за собой другим». В ответ услышала наглое: «Мне дела нет до ваших советов, хочу — выйду замуж, хочу — нет, как хочу, так и живу!» Далее в заявлении написано: «У меня потемнело в глазах. Не помня себя, я схватила топор и ударила ее. Затем 2 часа не помню, что было. Через 2 часа я все увидела и пришла в ужас». Для сокрытия преступления труп разрубила, голову, руки и ноги спустила в прорубь, туловище зарыла. Потом пошла на реку и принесла в дом 18 ведер воды, неизвестно зачем. Потом легла и заснула. Но, что самое удивительное, после убийства тайный недуг оставил бывшую баронессу. Вечером того же дня она страстно соединилась с мужем, а вскоре забеременела.

И в заключение — небольшая криминалистическая страшилка с расчленением, аккурат подходящая к новогодне-святочному времени.

1 января 1925 года на льду Мойки, возле Кирпичного переулка, мальчишки заметили два пакета. Конечно, вытащили их — интересно ведь, что там за новогодние подарки? Вскоре пацаны уже бежали за дяденькой милиционером. В одном пакете оказалась отрезанная женская голова, завернутая в вату, полотенце и газетные листы. В другом — голени женских ног с педикюром, тоже обмотанные полотенцем и экземплярами «Вечерней Красной газеты». Состояние фрагментов трупа говорило о том, что убийство было совершено совсем недавно, видимо минувшей новогодней ночью.

4 января на пустыре близ Вологодской улицы (ныне улица Чапыгина) местный дворник обнаружил сверток, а в нем — бедренные части ног. Еще через шесть дней работники камеры хранения Детскосельского (Витебского) вокзала почувствовали тяжкий смрад, он исходил от плетеной багажной корзины. Ее вскрыли в присутствии милиции — и обнаружили туловище женщины. Эксперты-медики сопоставили найденные части тела и установили: все они принадлежат одному трупу.

Опознание убитой было непросто провести: черты лица искажены. Как раз в это время Сальков готовил к публикации статью о восстановлении облика сильно поврежденного трупа. Голова неизвестной гражданки пришлась кстати. Над ней была проделана следующая вполне научная процедура: «Лицо обмывается, волосы причесываются. Раны тампонируются гигроскопической ватой и засыпаются тальком с порошком красок. Кровоподтеки устраняются путем проколов и выдавливания или выкачивания крови. Открываются глаза, для чего под веки подкладываются тампоны из гигроскопической ваты; глазные яблоки смазываются глицерином или растительным маслом… Губы у мертвых обыкновенно бывают бледные, иногда даже синего цвета, и поэтому, чтобы придать им более естественную окраску, их следует покрасить или губной помадой, или, еще лучше, смесью акварельных красок». Так обучал своих ассистентов-практикантов маг и волшебник криминалистической экспертизы Алексей Андреевич Сальков. Некоторые детали процедуры «оживления» мы опускаем, дабы чрезмерно не нервировать читателя.

«Восстановленная» голова была сфотографирована. Перед нами — миловидная, несколько полноватая молодая женщина довольно-таки холеного вида. По фотографии, а также по корзине, в которой было обнаружено туловище, личность несчастной удалось установить. Ее опознал муж. Убитая — Юркевич Надежда Павловна, 29 лет, жена бывшего штабс-капитана, по профессии модистка, исчезнувшая в ночь на 1 января. В новогоднюю ночь.

Что за драма привела к гибели молодой симпатичной модистки, кто ее убийца и какую роль в этой истории играл муж, бывший штабс-капитан, — этого мы пока что не знаем. Среди доступных материалов нам не удалось найти ничего о ходе и результатах следствия. Будем искать. И как только узнаем финал этой мрачной новогодней истории — тотчас же поведаем читателю.

А что касается метода «оживления» лица трупа, то он использовался еще не раз. В частности, 2 декабря 1934 года описанной процедуре было подвергнуто лицо убитого накануне Сергея Мироновича Кирова. Восстанавливал облик вождя питерского пролетариата, готовя его к похоронным мероприятиям, все тот же неугасимый Сальков.