Революция в России началась в феврале Семнадцатого с разгрома тюрем и освобождения заключенных. В последующие годы сами понятия преступления и наказания растворились в кипящем море Гражданской войны, где разбой был неотличим от экспроприации, убийство именовалось социальной защитой, а революционная законность равнялась беззаконию. Смута постепенно улеглась, начали вырисовываться контуры нового общественного порядка, и оказалось, что с его нарушителями надо что-то делать. Два-три года назад все было просто: или именное оружие в награду, или расстрел на месте. Теперь необходимо было отделить пролетарских овец от антисоциальных козлищ. Для этого потребовались судебные процедуры, меры наказания и места заключения. Роды новой пенитенциарной системы проходили трудно: коммунистические принципы постоянно норовили разбиться о нэповский быт. И все же тюрьмы стали первым государственным институтом, восстановившимся в Советской России практически в том же виде, что в России царской. В Петрограде — Ленинграде они разместились в старых своих гнездах: на Захарьевской (Каляева) улице, в «Крестах» и на Нижегородской (Лебедева). Жизнь в них, как и во всей стране, была похожа и непохожа на прежнюю.

Власть в стране победившего пролетариата умела декларировать прекрасные принципы. Основываясь не столько на теории Маркса, сколько на идеях Руссо, коммунисты утверждали: преступление есть социальная болезнь, преступника нужно не карать, а лечить. То есть перевоспитывать. В программе РКП(б), принятой в разгар Гражданской войны, в 1919 году, была сформулирована (не без мечтательности, странной в людях, привыкших рубить шашками и дырявить башки из маузеров) установка на то, «чтобы система наказаний была окончательно заменена системой мер воспитательного характера». В соответствии с главным партийным документом Уголовный кодекс РСФСР 1922 года определял цели наказания так: 1) предупреждение нарушений закона; 2) перевоспитание преступника и приспособление его к условиям социалистического общежития; 3) лишение преступника возможности совершать преступления. Задачи советской пенитенциарной системы сводятся к оздоровительному, хотя и принудительному лечению. Как врач должен поставить на ноги больного и вернуть его обществу здоровым, так советская система наказаний призвана вернуть обществу бывшего преступника социально исцеленным.

Уголовный кодекс предполагал в качестве основной меры наказания лишение свободы на сроки от одного месяца до десяти лет. Если преступник не поддается воспитанию в силу чуждого классового происхождения, а его преступление есть акт принципиального неприятия советского строя, то к нему можно применить «высшую меру социальной защиты» — расстрел, но нельзя лишать свободы более чем на указанный срок. Отбывание наказания обязательно должно быть соединено с общественно полезным трудом: именно в нем заключается главное лечебное средство. На этом основывался и Исправительно-трудовой кодекс 1924 года. Пенитенциарная система строилась следующим образом. В составе НКВД РСФСР было создано Главное управление мест заключения (ГУМЗ); в двойном подчинении ГУМЗ и местных Советов — губернские распорядительные комиссии. Места заключения разделялись на три категории: 1) учреждения для применения мер социальной защиты и мер исправительного характера (дома заключения, исправительно-трудовые дома, трудовые колонии, изоляторы специального назначения); 2) учреждения медико-педагогические (трудовые дома для несовершеннолетних); 3) учреждения медицинские (колонии и интернаты для психически неуравновешенных правонарушителей, туберкулезных больных и прочие).

Классовый принцип, конечно, тоже не был забыт. Лица, не имевшие счастья принадлежать к пролетариату и трудовому крестьянству, совершившие «в силу классовых привычек, взглядов и интересов» опасные преступления и осужденные, по формулировке того времени, «со строгой изоляцией», подлежали содержанию «с усугубленным режимом» — в изоляторах. Осужденные из трудящихся (граждане рабоче-крестьянского происхождения, не нэпманы какие-нибудь, не из белогвардейцев и не из «бывших») пользовались сравнительно мягким режимом исправдомов и трудколоний как «впавшие в преступление случайно, не будучи по существу противниками советского строя». Предполагалось, что их перевоспитание в процессе социалистического труда и под влиянием культпросвета пойдет как по маслу.

Увы, принципы вступали в катастрофическое противоречие с действительностью. Прежде всего потому, что средств не хватало даже на содержание достаточного количества исправительно-трудовых учреждений, не говоря уже об обеспечении их всем необходимым для успешного перевоспитания бандитов, убийц, воров, мошенников, хулиганов и прочей несознательной публики. Зарплата начальника исправдома в 1925 году в Ленинграде составляла 91 рубль, а рядового сотрудника — 37 рублей. Напомню: мелкий советский служащий Корейко в своем «Геркулесе» получал 40 рублей, и окружающие недоумевали, как он живет на такие гроши. Зарплата инженера на производстве (Брунса или Талмудовского) составляла 120–240 рублей; в этих же пределах находились зарплаты среднеответственных работников гос— и партаппарата. Рядом с ними сотрудники исправительно-трудовых учреждений (ИТУ) были обречены еле-еле сводить концы с концами. Как, впрочем, сотрудники НКВД вообще. Это ведомство в 1920-е годы было далеко не богатым. С немалой радостью милицейская пресса Ленинграда сообщала, например, что 10 ноября 1924 года, в день семилетия рабоче-крестьянской милиции, всем ленинградским милиционерам мужского пола выдано в виде премии по паре трикотажного белья, женщины же получили по 4 аршина (2 м 80 см) бумазеи.

На культурно-просветительную работу с заключенными выделялись совсем уж минимальные средства. Скажем, в 1925 году Ленинградский губфинотдел отпустил на эти цели 8000 рублей. Это значит — по рублю на заключенного. Между тем в школах при ИТУ Ленинграда и Ленинградской губернии в октябре — декабре 1924 года добровольно обучался 801 человек, а январе — апреле 1925-го — уже 1114; тюремное начальство не имело возможности материально обеспечить тягу заключенных к знаниям. Сам нарком внутренних дел РСФСР товарищ Белобородов на Втором Всероссийском пенитенциарном съезде в конце 1924 года сетовал на «условия крайней нужды», в которых пребывали исправительно-трудовые учреждения. О материальной скудости как о причине неудач в деле перевоспитания преступного элемента писал в 1926 году сотрудник ИТУ из города Мелекесса П. Логунов в журнале «Суд идет!»: «За необорудованностью уездных мест заключения, за малою их вместимостью (сто-двести человек), за неимением большого числа камер (самое большее — десять) администрация домзака или исправдома бессильна, конечно, размещать заключенных по классовому признаку, по категориям и т. д. В результате получаем: в одной и той же камере и срочные, и следственные, и пересыльные, и крестьяне, и рабочий, и бандит, и убийца, и поножовщик-хулиган… Конечно, при таких условиях вести воспитательную работу среди арестованных, требуемую Исправительно-трудовым кодексом, места заключения не могут и в силу печальной необходимости предоставляют заключенных самим себе… В роли „воспитателей“ выступают вор-рецидивист, закоренелый хулиган, бандит, завсегдатай пивной… Вся эта шайка здесь, в стенах исправдома, великолепно срепетировалась, спелась, установила связь с себе подобными в соседних камерах…»

Вопреки установкам партии, речам наркомов, статьям кодексов исправдома и домзаки становились университетами преступного мира, кузницей кадров профессиональной преступности. Корифеи этого мира — как правило, воры с хорошим дореволюционным стажем — быстро вводили новичков в курс дела, используя методику восточных гуру: прежде всего ошеломить пациента, довести до полного изнеможения, душевного и телесного. Этой цели служили тюремные игры и ритуалы — что-то вроде испытаний для новичков при посвящении в рыцари тайного ордена. Вот несколько примеров, описанных тем же П. Логуновым.

В камеру входит новенький. Публика сидит по нарам, глядит на вошедшего испытующе. Хриплый голос из дальнего угла вопрошает: «За что зашел? Свой?» Это — детектор. Рецидивист обязательно ответит: «Свой в доску!» А случайная жертва закона, на тогдашнем блатном жаргоне «Иван», не знает, что отвечать. Новичок получает название «кобла», и над ним обязательно совершается «суд». Двое сокамерников кладут одеяло на пол и держат его за концы; на одеяло ставят «кобла». «Судья» читает «приговор», в некий момент, по знаку, одеяло выдергивают, новичок падает, его этим же одеялом накрывают и начинают колошматить.

А вот игра под названием «Бабушку хоронить». Один из обитателей камеры ложится на пол вверх лицом, складывает руки; остальные берут в руки свернутые жгутом полотенца, ходят вокруг него и «отпевают»; потом начинают «прощаться», прикладываясь по очереди к «покойнику». Когда новичок наклоняется к «усопшему», тот его хватает и цепко держит, а остальные лупят жгутами.

Игра в ложки. Садятся двое заключенных среди камеры, им накрывают головы одеялами и бьют ложками, а они должны узнать, кто ударил. Узнавший вылезает, на его место садится узнанный. Новичка же незаметно бьет его сосед — «товарищ по несчастью», так что бедняга не может никак угадать обидчика и получает максимум шишек и синяков от ложечных ударов.

Игра «Быков перевозить». Среди камеры «продавец», «покупатель» и «перевозчик» торгуются, покупают скотину. Все остальные встают на койки, это «быки». Сторговались; «перевозчик», подходя к новичку, просовывает ему голову промеж ног, хватает и несет, как куль; донесет до середины и со всей силы — бух на пол. Шишки, синяки, а то и переломы…

Игра «Мельница». Все садятся в круг, вытянув ноги вперед. «Водят» двое: «старый» продает муку, «молодой» — естественно, новичок — покупает. Старый «пускает мельницу» — приказывает молоть, и все стучат ногами об пол. Потом он уходит «пускать сыпь», а новичка тут же сбивают с ног и молотят долго и основательно — так, что наутро он, по словам Логунова, не может дойти до фельдшера.

В камерах исправдомов складывался криминальный мир со своими законами. Три ступени его иерархии: случайные «Иваны»; мелкая, но убежденная уголовная братия — «шпана»; достигшие успехов в воровской профессии «фартовые». Проявлением самоорганизации заключенных были побеги и бунты, особенно многочисленные в первой половине 1920-х годов. Пенитенциарная система была слаба, а послереволюционное разгильдяйство достигло апогея, затронув и персонал ИТУ.

Самым знаменитым побегом тех лет был, конечно, побег Леньки Пантелеева из камеры 3-го исправдома в ноябре 1922 года. Но и после этого заключенные совершали побеги, устраивали бунты и вообще вели себя отвратительно. Только за октябрь — декабрь 1924 года было зафиксировано 54 удачных и неудачных попытки побега из мест заключения Ленинграда и Ленинградской губернии; за январь — апрель 1925-го — 39 таких случаев. К примеру, в ноябре 1924 года из арестного дома на Захарьевской улице бежал бандит Дмитриев; при задержании он был ранен и скончался в тюремной больнице спустя несколько дней. В начале 1926 года по пути из домзака в суд совершили побег, ранив конвоира, двое опасных бандитов — Николай и Борис Лопухины; о том, чем это кончилось, мы рассказывали в главе «Дегустаторы свежей крови».

Отличился на этой ниве некто Михаил Авдеев, «шниффер», на счету которого были десятки взломанных касс и сейфов. Четырежды судимый до революции, он после Октября умудрился несколько лет занимать должность председателя волостного исполкома в Вырице, а также являлся адептом популярной в начале 1920-х годов секты «пророка» Ивана Чурикова. Потом вернулся к криминальной профессии, попался, был осужден, благодаря пролетарскому происхождению получил малый срок, вышел, попался снова. Первый раз пытался сбежать по пути из камеры на допрос: размял в кармане несколько папирос, швырнул пригоршню табаку в глаза конвоиру, и давай бог ноги… Неудачно — поймали. Вторую попытку готовил прямо в камере 3-го исправдома (на Нижегородской улице, ныне Лебедева, дом № 39). Камера № 152 находилась на четвертом, верхнем этаже. Авдеев с сокамерником Евгением Рябинкиным, подследственным военного трибунала, решили проделать дыру в потолке и уйти по крыше. Отломали железную ножку койки, принялись осторожно долбить потолок над дверью камеры «под общий шум в прилегающих камерах и топот ног в коридоре», как сообщает хроникер журнала «На посту». (Очень может быть, что соседи нарочно создавали этот шум, дабы помочь «браткам подорваться».) Обломки запихивали в вентиляционное отверстие, пролом же заклеивали промасленной серой бумагой. Дыра росла, и в одну прекрасную ночь подельники смогли пролезть в нее. Оказались в вентиляционной трубе, проломив ее, выбрались на чердак, оттуда на крышу. С собой захватили веревку, свитую из постельного белья, полотенец и кальсон, по ней спустились на крышу прилегающего административного здания. Впереди уже маячила воля за невысокой кирпичной оградой… Как назло, дежурный домзака вышел на улицу покурить, поглазеть на звезды. Услышал шум, поднял тревогу… Беглецов настигли. Авдеев отчаянно сопротивлялся: прокусил пальцы правой руки начальнику домзака Чернякову.

А вот в 1927 году побег арестанта из камеры предварительного заключения районного отдела милиции обернулся целой серией леденящих душу преступлений. Тут, как водится, виной всему женщина — сожительница арестанта, проститутка-хипесница. Сам беглец на следствии рассказывал об этом так: «Вечером к моей камере подходит моя баба. Я даже удивился, как это ее впустили. Не успел я опомниться, как она ключом открывает камеру и говорит мне: „Не разговаривай, пойдем скорее, часовой спит“. Опоила часового „малинкой“. Так и ушли». («Малинка» — тогдашний эквивалент нынешнего клофелина, водка с хлоральгидратом; клиенту дают сначала чистой водочки, после нее вкус препарата не воспринимается; далее — доза «малинки», и клиент через 10 минут спит крепким сном.) Беглецы продолжили криминальную практику: в свое логово на Обводном стали заманивать торговцев с Сенного рынка под предлогом совершения сделок. Опаивали их проверенным способом, грабили, убивали, расчленяли и топили останки в Обводном канале. Эта кровавая идиллия продолжалась около года. Однажды подельник привел домой знакомую проститутку, уверял, что просто так; сожительница не поверила и из ревности (а может, и из страха самой оказаться в Обводном канале в расчлененном виде) побежала в милицию с чистосердечным признанием.

В местах заключения случались и массовые беспорядки. Как, например, 24 октября 1924 года в изоляторе спецназначения — в «Крестах». Об этом сдержанно, но точно рассказывает журнал «На посту»: «В первом часу дня находящиеся в исправдоме заключенные из наиболее разнузданных и неустойчивых элементов (налетчики и прочие) в количестве 200 человек вышли на галереи и, предводительствуемые закоренелыми преступниками Воронцовым и Окишевым, направились к камере № 466, дабы учинить расправу над содержащимися там заключенными, в свое время работавшими в органах ЧК. Отбросив преграждавших им путь надзирателей, толпа стала штурмовать камеру, пытаясь одновременно расправиться с администрацией. В вызванный начальником изолятора красноармейский караул со стороны взбунтовавшейся толпы полетели камни, параши, ножки от кроватей… Обороняясь, караулу пришлось открыть огонь, причем главари были убиты». Для окончательного восстановления порядка потребовалось 4 дня. Отметим: Окишеву терять было нечего, суд готовился вынести ему расстрельный приговор за серию дерзких бандитских налетов. Однако поражает та легкость, с которой бунтовщикам удалось вырваться из камер и нейтрализовать надзирателей. По-видимому, у них были сообщники среди персонала исправдома. Что неудивительно, если вспомнить про исправдомовскую зарплату…

Но жизнь — она и за решеткой жизнь. Очевидец изображает идиллическую сцену во дворе тех же «Крестов» спустя полгода после бунта: «Работают партии заключенных, одни пилят дрова, другие метут двор, третьи нагружают подводы кипами картузов, изготавливаемых для ЛСПО (Ленинградского союза потребительских обществ), а также книгами, напечатанными в типографии изолятора… Раздаются громкие голоса, взрыв смеха, деловой окрик, и у всех свободные движения, прямой взгляд…» Трудовое перевоспитание в действии.

В этом же изоляторе спецназначения усилиями заключенных и при поддержке начальства издавалась газета «За решеткой». В ней публиковались остроактуальные материалы, такие как статья «Долой матерщину!» или стихи, бичующие азартные игры:

Или отклики на инициативы начальства не без элементов критики: «Можно приветствовать стремление советской власти к установлению радио в местах заключения. Это доставит громадное удовольствие лишенным свободы. Но в то же время нельзя не пожелать, чтобы администрация снабдила все камеры столами, а параши — крышками». Невзирая на отсутствие крышек на парашах, тюремные авторы проникнуты чувством гордости за свою родную исправительно-трудовую систему, которая «является недосягаемым идеалом для широких масс угнетенных стран». В других исправдомах активисты-заключенные тоже выпускали газеты: «Голос заключенного», «Долой преступность», «К новой жизни», «За железной решеткой»…

Общественная жизнь кипела и в 3-й ленинградской исправительно-трудовой колонии, располагавшейся на территории бывшей усадьбы Знаменка, между Ульянкой и Лигово, на Петергофской дороге. Здесь отбывали наказание осужденные по «легким» статьям: 113-й (растрата), 140-й (самогоноварение), 180-й (простая кража), 188-й (мошенничество). Современник, описывая это учреждение, уверяет, что перед нами не тюрьма, а «скорее санаторий с белоснежными больничного типа корпусами павильонов, среди ровных, аккуратных аллей и лужаек старинного барского парка». Ранее здесь помещалась психбольница. Теперь, в 1926 году, — бурлит хозяйственная жизнь. 1018 заключенных, из которых 50 % — крестьяне, 35 % — рабочие и 15 % — интеллигенты, трудятся на основе почти полной самоокупаемости; работа кипит в мастерских механических и столярных, слесарно-кузнечных и портновских, малярной, прачечной, игрушечной, ткацкой. Есть свои поля и огороды, стадо — около 100 племенных коров, 25 лошадей. Продукция главным образом идет на внутреннее потребление, но кое-что удается продать на рынке. И все же скудная жизнь провоцирует конфликты между отрядами, или, как их тут называют, «республиками».

«Там, в третьем и пятом павильонах, сроки по пять-шесть лет, на производство посылают, без часовых сидят. А нас на хозработы гоняют, да и то в дождик. В театр водят один раз в месяц. Обуви не дают», — жалуются осужденные по 180-й статье. Начальник колонии тов. Карташев отмахивается: «Кожаной обуви у нас не хватает на всех, раздавать приходится только работающим в особо тяжелых условиях. А лаптей сколько угодно. Лаптей-то многие из них не хотят брать. А где, спрашивается, я возьму для них сапоги?»

Между «сто восьмидесятыми» и «сто тринадцатыми» идет необъявленная война. Прежде всего идеологическая. Спор о том, кто зловреднее для советской власти — мошенники или растратчики. Главный инструмент — газета «Наша жизнь», выпускаемая тиражом 40 экземпляров. Ее редактор — некто С. Арский, «суетливый молодой чернявый паренек в защитном кителе», отбывающий срок за мошенничество. Понятно, кому он подыгрывает. Но сходятся противоборствующие стороны в одном: хорошо в Стране Советской жить, даже в местах заключения. Вот что пишет в газету заключенная Васильева: «Красный уголок нашего женского павильона можно сравнить с красивым, привлекательным букетом. Он так и манит к себе. Там можно отдохнуть и получить эстетическое удовольствие».

Кстати, в Знаменской колонии был и свой театр. Его руководитель, по словам нашего источника, «молоденькая надзирательница, из балетных». Поистине «неисповедимы пути твои, о советская пенитенциарная система!».