Порой кажется, что присутственные места в России появились раньше самой России. Что уже Адам и Ева стояли в очереди на торжественную регистрацию брака в загсе, Каина допрашивали в ближайшем отделении милиции, куда он был доставлен после убийства Авеля, Исав долго и мучительно оформлял передачу первородства Исааку в паспортном столе РУВД, кровавая подпись Фауста на контракте с Мефистофелем была заверена печатью райжилуправления, для чего обоим контрагентам пришлось три с половиной часа томиться в душных каморках этой человеколюбивой организации, и, уж само собой разумеется, Анна Каренина раз пять бесплодно ожидала своего супруга в коридоре районного суда ради осуществления развода и покончила с собой после очередного переноса дела. Присутственные места дореволюционной России, изображенные Гоголем, Сухово-Кобылиным, Щедриным и другими столпами русской литературы, вызывали у современников одновременно ужас и сардонический смех.

Грянула революция; казалось бы, чиновничьи канцелярии сметены ею… Но уже на исходе Гражданской войны госучреждения возрождаются, как птица феникс, в почти неизменившемся виде, хотя и под новыми именами, чтобы в годы нэпа расцвести небывало пышным цветом. Отделения милиции занимают место полицейских участков, народные суды приходят на смену мировым и окружным, а загсы успешно совмещают в себе черты прежних церковных канцелярий, судов консистории и вышеупомянутых полицейских участков.

Построение нового мира сопровождалось переименованием всего и вся. Если новыми названиями улиц и городов занимались исполкомы всевозможных советов, то пламенное желание многих граждан обрести новое имя изрядно прибавило работы загсам. Закон устанавливал заявительный порядок перемены имени и фамилии; сделать это было чрезвычайно просто, путем подачи заявления в отдел записи актов гражданского состояния при местном Совете. Можно было свободно поменять и имя, и фамилию, как в «Клопе» Маяковского: не понравилось быть Присыпкиным — стал прозываться Пьером Скрипкиным. Вопреки распространенному мнению, мода на перемену имен охватила не только красную молодежь, но и граждан самых разных возрастов из нэпманской, мещанской и рабоче-крестьянской среды. И мотивы тут действовали не только идейные: сплошь и рядом вкусы, пристрастия, просто мода заставляли граждан Страны Советов тащиться в загс, высиживать очередь, тратить чернила на написание заявлений.

Вот забавный пример: заявление, написанное корявым крестьянским почерком и почти без знаков препинания. «В ЗАГС. Крестьянина села Морда Ивана Чирьина. Обращаюсь с всепокорнейшей просьбой, как теперь есть закон, что можно своё фамилие переменять, то я прошу переменить моё фамилие на „Чиркин“, потому как это фамилие дано не по моему желанию, а еще моему дедушке и это по той глупости, что будто у него на одном месте сел чирий и вот он стал Чирьин. И в деревне про него говорили, что вот у тебя характер такой неспокойный от того что у тебя на этом месте чирий и ты на месте не посидишь, а это одни несознательные глупости. Может у деда был чирий, а ежели у меня характер неспокойный так у меня чирья ни на каком месте нет. Ежели у деда был чирий так стало быть я должен называться Чирьин — и это по-моему неправильно».

Объявления о перемене имени или фамилии печатались в газетах. Разумеется, в том случае, если они были обусловлены идеологическими мотивами, а не малосознательной болтовней про какие-то там чирьи. В комсомольской газете «Смена», к примеру, в одном из ноябрьских номеров 1925 года пропечатано, что молодой рабочий комсомолец А. Безродный хлопочет о переименовании в Кима Октябрева, а комсомолка В. Савосьина намерена отметить очередную годовщину Октябрьской революции, переменив имя-фамилию на Октябрину Ким. Такого рода идейно выдержанных прозваний появилось великое множество — на смех и радость последующим поколениям. Имена предметно-назывные, такие как Звездочка, Молот, Трактор, Гигиена, Пропеллер и тому подобные, — полный набор вещей, символов и идей, внедряемых в жизнь и быт строителей социализма. Имена-аббревиатуры, порой замысловатые до умопомрачения: Красарм (Красная армия), Ревсомол (Революционный Союз молодежи), Ким (Коммунистический интернационал молодежи), Догнат-Перегнат (в смысле — Догнать и перегнать Америку), Даздраперма (Да здравствует Первое мая) и прочие. Имена, образованные от фамилий вождей революции: Сталина, Орджоника, Энгельсина, Марлен (Маркс — Ленин), Эльмар (Энгельс — Ленин — Маркс)…

Граждане, далекие от комсомольских представлений о жизни, попутчики советской власти и мещане, предпочитали что-нибудь эдакое, изящное и вычурное. Розалия, Адельфина, Ромуальд… Корреспондент журнала «На посту» как-то раз зашел по своим репортерским делам в загс и обнаружил, натурально, целую очередь желающих обрести прозвание, созвучное времени. Вот к сотруднику сего госучреждения обращается эдакая дама неопределенного возраста, такая из себя крупная солидная нэпманская тетя в шляпке, в соболях, в юбках с оборками, с ридикюлем и песиком на руках. И ужасается своему имени. Оказывается, ее зовут Матрёна.

— Ах, граждане, вы же поймите — не могу я таким именем называться! Я женщина культурная, утонченная — а тут какая-то Матрёна. Как прачка все равно. Нет, вы не уговаривайте, я знаю, что на латинском языке это очень даже хорошо, значит — Матрона, то есть мать семейства. По-русски, однако ж, все равно Матрёна и Матрёна. Ужас!

— Ну ладно, — говорит ей служащий загса. — Какое имя вы себе желали бы взять?

— Ах, ну я не знаю, я женщина неопытная, вы мне посоветуйте.

— Откуда же мне знать, чего вам нравится? Вот сейчас многие предпочитают иметь имя Октябрина…

— Ах, нет-нет, что вы, я женщина культурная, я не хочу этими месячными именами называться. Марта, Майя, Юлия, Августа… Хочу, чтобы и поэтическое, и чтобы как будто христианское…

— А вот у нас, — вмешивается в разговор кто-то из очереди, какой-то средних лет советский служащий в кепке, — у нас недавно на комкрестинах девчонку Платформой назвали. Вот мать-то ревела! Спрашивает, что это такое — платформа? А ей объясняют: «Это, говорят, то, на что влезают». Темнота!

Мы так полагаем, что чувствительную даму в конце концов устроило что-нибудь вроде Ифигении, Травиаты или Иоланты.

Вне всякого сомнения, загсы были весьма посещаемыми учреждениями Советской России. Но еще более кипучие водовороты жизни кружились и бурлили в отделениях милиции. Пожалуй, самым знаменитым в милицейских и криминальных кругах Ленинграда 1920-х годов было 5-е отделение Ленгормилиции, расположенное на Лиговке, напротив Октябрьского (Московского) вокзала, в тогдашнем Смольнинском районе города. Не лишним будет пояснить, что Смольнинский район тех лет приблизительно соответствовал нынешнему Центральному; граница его проходила по Неве, Адмиралтейскому проспекту, Гороховой улице, Фонтанке, Введенскому и Обводному каналам, Лиговскому проспекту, по улицам Бассейной (Некрасова) и Болотной (Моисеенко). Территория 5-го отделения находилась в самой оживленной, густонаселенной, проходной, а потому и самой криминогенной части Смольнинского района: от Лиговки и до Фонтанки, а от Разъезжей участок тянулся аж до самой улицы Чайковского. Огромная беспокойная территория!

В сферу деятельности сотрудников «пятерки» попадали: проспект 25-го Октября от площади Восстания до Аничкова моста — самая оживленная, богатая магазинами, ресторанами, кинотеатрами, кишащая уличными торговцами, проститутками и карманниками часть бывшего Невского; Лиговка с ее знаменитой шпаной; Разъезжая, славившаяся грабителями и хулиганами; Коломенская, Ямская улицы, Фонарный переулок, издавна изобиловавшие притонами, «малинами», тайными публичными и игорными домами, «точками» сбыта «левого» алкоголя и наркотиков. Из продымленных глубин Октябрьского вокзала на территорию «пятерки» ежедневно вливались десятки тысяч приезжих, среди которых были и иногородние воры-«гастролеры», и нэпманы с туго набитыми бумажниками, и деревенские ротозеи — легкая добыча мошенников. На вокзале круглые сутки промышляли железнодорожные воры и дешевые проститутки; пересекая невидимую границу — преследуя будущего потерпевшего с толстым бумажником в оттопыренном кармане или отправляясь с подцепленным на вокзале клиентом в номера грязной и вонючей гостиницы «Метрополь», что на нечетной стороне Лиговского проспекта, — они оказывались под «опекой» милиционеров 5-го отделения. Добавим, что на территории этого же отделения находились два крупных рынка — Кузнечный и Мальцевский, один ночлежный дом (на Стремянной улице) и бессчетное количество пивных.

В общем, участочек что надо. По словам современника, «в этом районе в огромных размерах развиты пьянство, хулиганство, проституция, а в связи с этим наркомания и хипес, как непременные спутники проституток лиговского разбора…» Мало своей местной шпаны, так еще «отбросы населения, а главным образом, преступный элемент едут специально на Лиговку пьянствовать, развратничать и хулиганить». Так что личному составу 5-го отделения скучать не приходилось. Состав, кстати, был весьма немногочисленным: всего 77 человек по штату 1925 года, из которых 13 человек — комсостав, 12 — административно-хозяйственный состав, 52 рядовых милиционера. Им помогали, конечно, участковые и сотрудники ведомственной охраны; в общей сложности на этом боевом участке правопорядок защищали сотни полторы доблестных бойцов в «красных шапочках» (так прозывали в народе форменные милицейские головные уборы).

Зайдя в помещение 5-го отделения, случайный или невольный посетитель бывал поражен шумом, суматохой и смешением весьма экзотических лиц. С утра тут было еще более или менее спокойно; днем появлялись первые потерпевшие и первые задержанные в сопровождении ведущих их за локоток милиционеров. К вечеру поток правонарушителей постепенно нарастал; воздух под потолком отделения густел, пахло немытым телом, табаком, перегаром и дешевыми духами, сквозь эту смесь изредка пробивался неожиданно тонкий аромат французских «Коти» или дорогой сигары: кого-нибудь из «приличных» привели.

«В дежурной комнате от приведенных пьяниц, хулиганов, воров и прочих захваченных буквально нет свободного места… Шум, гам, крики, ругань гулом стоят в воздухе, и порой в общем гаме не слышно слов, а тут звонит телефон, что-то говорит надзиратель, о чем-то плачет женщина — и это кипение, этот ад начинается с девяти вечера и длится по крайней мере до двух часов ночи», — делится своими впечатлениями современник. Персонажи ежевечернего сериала под названием «Будни 5-го отделения» вели себя по-разному. Вот, скажем, мильтон привел пьяного, замызганного субъекта с небритой физиономией, но в дорогой модной кепчонке и в американских ботиночках «джимми». За задержанным, что-то мычащим и еле-еле соображающим, вприпрыжку семенит размалеванная гражданка лет 25 — по всему видать, что проститутка с Невского.

— Что там еще? — устало спрашивает дежурный.

— Гражданин начальник, — суется вперед девица, — вы же ж мене знаете, я же ж разве когда нарушала? Это он, он сам в сумочку той дамочке пытался залезть. Я же ж девушка честная, ты со мной расплатись и иди своей дорогой, а он сам со мной под руку идет, а сам по чужим сумкам шарит… Я до такого не допущу — видал, какой! Ты расплатись сначала…

— Да в чем там дело, Степанов? — кричит дежурный, морщась. — А вы помолчите, гражданка, не тараторьте.

— На краже попался, она вот крик подняла. А он пьяный, не соображает ничего.

Не успел дежурный разобраться с этой парой, как дверь распахивается и являются двое других. Прилично одетый гражданин тащит за рукав кудлатого подростка.

— Товарищи, примите срочно меры! Он курит! Курит прямо на улице! Мальчишка — и курит! Накажите его, пожалуйста, по всей строгости советского закона!

Милиционеры терпеливо объясняют ревнителю правопорядка, что закон не наказывает несовершеннолетнюю шпану за употребление табака и махорки. Приличный гражданин неохотно отпускает мальчишкин рукав и уходит, сокрушенно качая головой и бормоча что-то неодобрительное.

А дежурный снова занят: привели торговца-лоточника, застуканного за продажей самогона из-под полы. Приволокли пьяного с разбитой фиолетово-сизой мордой. Карманника, дурака мальчишку, лопуха и неудачника, притащила за шкирку толстая тетка. В Фонарном переулке нашли потерпевшего в бессознательном состоянии: видать, добрые люди чем-то его напоили, стукнули по мордасам, сняли одежду и часы, а самого бросили в подворотне. Запыхавшийся, расхристанный гражданин в съехавшей набок шляпе прибежал заявлять о краже, на его красном, мокром лице мерцают широко раскрытые страдальческие глаза. И снова проститутки, пьяницы, воры, потерпевшие… Круговорот.

Для многих невольных посетителей 5-го отделения дальнейший путь лежал к Владимирской площади: там, в самом начале Большой Московской улицы, с раннего утра до поздней ночи по будним дням функционировала дежурная камера народного суда. Здесь народные судьи разбирали мелкие дела и выносили приговоры: штрафы, алименты, исправительные работы… Работы судьям, прямо скажем, хватало: с утречка на Большой Московской выстраивалась очередь, состоявшая из истцов, ответчиков, милиционеров, сопровождающих правонарушителей из отделения на суд, самих правонарушителей, их жен с детьми, свидетелей и потерпевших — словом, пестрая компания. Самый пик работы дежкамеры приходился на вторник. Именно в этот день недели сюда приводили наибольшее количество граждан, совершивших противоправные деяния по пьянке. Алгоритм прост: в воскресенье культурно отдохнул, напился, поколбасился, разбил что-нибудь — окно в пивной, витрину или там чью-то морду, вечерком попал в отделение, в понедельник протрезвился в кутузке, во вторник доставлен на суд.

Самые распространенные коллизии: пьяный дебош в общественном месте, оскорбления словами или действиями (в том числе оскорбление сотрудников милиции при исполнении). Впрочем, пьяные эксцессы по месту жительства тоже не редкость: приперся домой пьяный, поколотил жену, разбил посуду да еще расквасил коммунальные стекла. Соседи сбегали за мильтоном — и вот дебошир и пьяница, хмуро понурясь, стоит в очереди к нарсудье. Но это — рутина; бывают эпизоды, так сказать, штучного свойства.

19-летняя девица с Лиговки, из молодых да ранних, видать бывалая, ко всему привыкшая, гуляла по улице. Видит — торговка семечками стоит на углу Коломенской и Кузнечного, толстая такая квашня в платочке, а рядом — корзина с товаром. Ах ты, старая корова, чтой-то ты на моей улице делаешь? Подошла, р-раз ногой корзину, семечки рассыпались. Торговка только ахнула, а девушка-цветочек как хлопнет бабу по чепчику, да еще и еще… Торговка завыла, побежала по улице, кричит: «Караул! Милиция! Убивают!» Тут откуда ни возьмись — постовой, заграбастал девчонку вместе со старухой — и в отделение. Теперь вот — стоят обе в очереди, ждут: что судья припаяет за хулиганство? Две недели? Али полгода?

А тут вот еще одна красотка, лет 22 и, между прочим, со средним образованием, не босячка какая-нибудь. Третьего дня задержана прямо на улице имени вождя Великой французской революции Марата за то, что в компании каких-то юнцов во все молодое горло распевала песни препохабнейшего содержания, а потом так раздухарилась, что стала тут же на тротуаре отплясывать, задирая платье выше пупа да к тому же расстегнув панталоны, нахально демонстрировала оторопевшим прохожим непристойные части тела.

Не подумайте, что только дамочки отмачивали подобные номера. Тут же дожидается суда молодой гражданин, вызвавший немалый переполох в тихом Прудковском садике: он, видите ли, разделся и в чем мать родила бегал по аллеям, да еще гнусно приставал к прогуливавшимся девушкам и к матерям семейств.

А эти двое вот что отчебучили: шлялись вечером где-то возле Таврического сада, увидели продуктовый ларек, подошли к нему и стали, весело хохоча, мочиться на ларек и на продукты. Ларечница обалдела, потом начала вопить — ее сбили с ног и хорошенько бы изволтузили, если бы милиционер не прибежал на вопли.

В настоящий момент народный судья разбирает головоломный иск нищего к проститутке. Дело в том, что нищий, почтенный старик лет 60, профессионал рукопротяжного дела, постоянно работающий на церковной паперти, дал в долг денег своей соседке по коммунальной квартире. А та, между прочим, тоже профессионалка с панели, с Лиговки, возвращать долг не хочет, мотивируя это тем, что «тебе, мол, дедушка, деньги легче моего достаются!». Тут вот, в присутствии судьи, жена пилит нищего:

— Что ж ты, паразит, Маньке Гужбанихе в долг-то даешь? Для того ты, што ль, старый черт, на паперти мерзнешь, для того ль тебе добрые люди милостыню подают, чтоб ты эдакой шлюхе на винище кредит оказывал?

Старик и сам понимает, что дал маху, но, виновато глядя в глаза судьи, оправдывается:

— Эх, Манька, Манька! Голос у нее, гражданин судья, какой-то тонкий, ласковый, вроде как у дочки моей покойной… Лица-то ейного я по слепоте не вижу, а голос слышу и отказать не могу…

Судья выслушивает эту слезливую ахинею и выносит приговор: с ответчицы взыскать четыре червонца в пользу истца и всей компании проваливать. Между тем милиционер вводит в камеру суда обвиняемую — не какую-то там простую, а колдунью, ни больше ни меньше. Бабуся такая, в платочке, лицо благостное — не скажешь, что колдовством занимается на десятом году советской власти. Старуха не отрицает: гражданам помощь оказывает. К ней в квартиру на Лиговском проспекте заглядывает разнообразный контингент.

— Буржуазия и артисты, бывает, ко мне за пользой приходят, — тихим голосом уверяет подсудимая.

И точно: из материалов дела явствует — на дому у колдуньи были и денежки ей за предсказание будущего платили: тенор С. (уж не Собинов ли?), желавший узнать, заработает ли он что-нибудь на гастролях в Одессе или в трубу вылетит; артистка Гостеатра драмы, бывшей Александринки, нервничавшая, чем закончится ее тяжба с организацией Севзапкино…

— А чтобы в любви везло, так это больше простой народ ко мне ходил, — продолжает нараспев повествовать старуха. — Накалывала я иглой палец безымянный женщине и говорила: «Как кровь горяча, так пущай будет опять Иван к Дарье!» Опосля этого велела я выпить кровь женщине с чаем или кофеем, чтоб жить нерушимо в супружеском согласии. А кровь месячную и пот я для наговора одной колдунье (которая ноне сгорела, царство ей небесное!) отсылала. А потом, значит, после ейного наговора кровь эту с потом женским я уж своим женщинам давала выпить с чаем.

— Сами вы, конечно, такой гадости не пробовали? — вопрошает судья, едва скрывая отвращение.

— Не вкушала, не вкушала, батюшка народный товарищ судья. Но которые женщины пили, все довольны оставались.

При рассмотрении разносторонних обстоятельств дела выясняется, что старухин гешефт был хорошо организован и поставлен на поток. На ее квартиру допускались только знакомые клиенты или новички по надежной рекомендации; за сеанс установлена была такса: трешка. Однако, по всей видимости, дело не ограничивалось обращением за помощью к потусторонним силам; использовались и вполне земные. Так вот один муж, страдая оттого, что супруга к нему охладела и, наверное, с кем-то там изменяет, направился к нашей бабке. Она ему погадала — и нагадала: мол, полюбит он барышню и барышня его полюбит, и такая молодая, и такая раскрасавица… Пикантность ситуации заключалась в том, что «барышня», а точнее, некая скучающая замужняя искательница приключений находилась в это время тут же, за занавеской; ревнивый супруг с ней был познакомлен и, как говорится, спутался — сей же час, на бабкиной квартире. На этом и других примерах выяснилось, что избушка колдуньи по совместительству выполняла функцию дома свиданий. За что, собственно, судья и приговорил лиговскую Гекату к 18 месяцам лишения свободы.