Криминальный оборот антиквариата и произведений искусства пышным цветом расцвел в XX веке. Столетие арт-преступности началось с умопомрачительного похищения и загадочного возвращения Леонардовой «Джоконды». С тех пор и до сего дня хранители музеев не могут спать спокойно. Периодически цивилизованный мир потрясают сообщения об исчезновении произведений искусства, стоимость которых трудно оценить даже семизначными суммами; периодически на престижных аукционах Европы и Америки лучи софитов высвечивают драгоценные вещи с криминальной историей.

В последние годы раскрутилась серия громких хищений из музеев и хранилищ Петербурга. Кража работ Перова из Русского музея и Жерома из Эрмитажа, зверское воровство картин из музея Академии художеств, несколько случаев похищения книжных раритетов из фондов Российской национальной библиотеки… Слава богу, в Питере отлично работает «антикварный» отдел УУР ГУВД, благодаря ему бо́льшая часть украденного возвращена, виновные наказаны. Но музейное воровство процветает не только на брегах Невы. Недавно в Тбилисский художественный музей чудесным образом вернулись несколько картин западноевропейских мастеров, пропавших еще в 1990-е годы. Среди них один пейзаж голландского художника XVII века Якоба Рёйсдала. Любопытно: именно история похищения и возвращения картины этого мастера в 1924 году стала точкой отсчета в борьбе питерского Угрозыска с музейным воровским промыслом.

14 сентября 1924 года рано утром заведующая Музеем быта, что располагался тогда в доме № 21 по 6-й линии Васильевского острова, привычно явилась на службу, поднялась на второй этаж, властной рукой отомкнула запертые на замок комнаты музейной экспозиции и двинулась по ним, озирая экспонаты, — не случилось ли с ними чего за ночь. Размеренным шагом она миновала один зал, другой, переступила порог комнаты, выходившей окнами на шумную 6-ю линию, — и тут ей пришлось схватиться рукой за левую сторону кофточки, ибо сердце ее едва не выпрыгнуло из груди на освещенный тусклым утренним сентябрьским солнцем паркет. Рама большого окна свободно пошевеливалась от образовавшегося сквозняка; квадрат стекла аккуратно лежал рядом на полу, припорошенный грязно-белой оконной пылью. На стене по диагонали от колышащегося окошка выделялось прямоугольное пятно — на том самом месте, где еще вчера вечером висело главное сокровище небогатого музея: картина знаменитого голландца Якоба Рёйсдала, безымянный пейзаж, изображающий лирический берег реки, деревья над водой, еле заметный крестьянский домик в глубине, несколько человеческих фигур и стайку уток, плавающих в заводи.

Картина была похищена. Издав стенание, от которого, должно быть, перевернулись в гробу мертвецы на Смоленском кладбище, заведующая бросилась в свой кабинет, к телефону. Через пять минут от подъезда бывшего Главного штаба, что на бывшей Дворцовой, а ныне площади Урицкого, от дома № 8, в коем располагалось тогда Управление Ленгубмилиции и Угрозыск, черный автомобиль помчался через Республиканский мост, именовавшийся до революции тоже Дворцовым, в сторону 6-й линии. Еще через 10 минут агенты Угрозыска уже были у цели и приступили к обследованию места происшествия.

Способ, которым была осуществлена кража, опытный взор сотрудников милиции установил довольно быстро. Преступник забрался на карниз второго этажа, очевидно, по водосточной трубе. Свое восхождение он совершил по фасаду, выходящему на 6-ю линию, весьма многолюдную с самых ранних утренних часов и до позднего вечера, — стало быть, время совершения преступления можно предположительно назвать: между часом ночи и пятью часами утра. Стоя на карнизе, злоумышленник при помощи клейкой бумаги осторожно выдавил стекло форточки. Эти форточки фасадных окон — такие большие; через образовавшееся отверстие человеку среднего телосложения не стоит особого труда проникнуть внутрь. Далее преступник долотом вскрыл внутреннюю раму, спрыгнул на пол, спокойно снял картину со стены, затем, судя по всему, передал ее в окно сообщнику и сам спустился вниз на улицу тем же путем, которым пришел. При этом оставил и кое-какие следы: отпечатки пальцев на стекле, частично смазанные, но все же дающие достаточный материал для идентификации.

Было ясно, что в одиночку такое дело провернуть едва ли возможно, что здесь работала преступная группа как минимум из двух-трех человек. Но вот когда у видавших виды работников Угрозыска глаза, что называется, на лоб полезли — так это после того, как эксперты определили примерную стоимость похищенной картины. 8 миллионов франков по ценам европейских аукционов. Или 1 500 000 долларов. Или 2 800 000 рублей. Стоимость 1000 легковых автомобилей или 700 тракторов.

Даже если экспертная оценка и была завышена, все равно стало понятно, что совершившаяся кража — крупнейшая среди музейных краж послереволюционной эпохи. И что действовала тут не группа из двух-трех уголовников, а серьезная преступная организация, имеющая каналы сбыта ценностей за рубеж, а возможно, работающая на конкретных европейских заказчиков. Естественно, что дело тут же взял на контроль начальник губмилиции Серов; заинтересовались им и в Смольном, и даже в Москве. Надо было искать похитителей и похищенное как можно скорее, пока картина не ушла за кордон и пока старая дубовая доска, на которой она была написана, не пострадала от неправильного хранения в неведомом тайнике.

Однако выйти на преступников сходу не удалось. Собака покрутилась под окнами дома на 6-й линии и потеряла след, из чего явствовало: злодеи удрали на поджидавшем их извозчике или ином транспортном средстве. Куда? Более месяца следственная группа ломала голову над этим вопросом; более месяца, несмотря на все усилия, не удавалось получить никаких сведений о похищенной картине. И все же сыщики не теряли времени даром. Довольно скоро к ним стали поступать интересные сведения от секретных агентов. Оказывается, в преступных кругах Ленинграда еще летом ходили слухи и разговоры о готовящейся краже из какого-нибудь музея какой-нибудь ценной картины для иностранного заказчика. На «малинах» и шалманах шепотом и не очень уверенно называли имя посредника — то ли Юрий, то ли Юлий; вроде бы он приехал из-за какой-то ближней границы и паспорт у него иностранный. Агенты доносили, что с особенно горящими глазами шептались про Юрия молодцы домушники, участники одной небезызвестной милиционерам шайки с Васильевского острова. За неимением других подозреваемых их решили взять.

Задержанные граждане воры, впрочем, оказались невинны как младенцы; от совершения вменяемого им деяния они всячески открещивались, клялись и божились: мол, да, слыхали про какое-то там такое, интересовались мы таким дельцем, даже собирались вступить с Юрием в деловой контакт, но, ей-богу, гражданин начальник, вот те крест, не успели, век воли не видать, кто-то другой опередил, а кто — неизвестно. Впрочем, есть подозрения: такой вот наглый тип Яшка Боборыкин, вор и организатор преступлений, он вроде собирался с Юрием встречаться, о чем-то договариваться.

Яшку удалось разыскать довольно быстро; арестованный на «хазе» Боборыкин принялся было во всем запираться: мол, чего такое, граждане начальники? Которая такая кража? Чегой-то за Юрий ваш этот? Ничего такого не видел, не знаю, жил честно-благородно. Однако сотрудники Угрозыска чувствовали: не договаривает парень, скрывает правду. Следить за ним надо внимательно. Внимательная слежка принесла ценные плоды: несколько дней спустя была перехвачена Яшкина записка, которую арестант отправил на волю с одним освободившимся сокамерником. В «маляве», адресованной неизвестному, читались, в частности, такие строки: «Миша сходи к И. М. и Ми-е. Возьми денег для передачи и скажи, чтобы хранили и не беспокоились. Я скоро сорвусь. Забодали случайно». Тут уж сотрудники насели на Яшку. Почувствовав, что со своей неосторожной «малявой» попал в западню, подозреваемый Боборыкин согласился вывести сыщиков на нужного человека, но поставил условие: воля. На площади Урицкого подумали — и согласились: с раскрытием кражи надо спешить, судьба картины до сих пор неизвестна и случиться с ней может все что угодно; к тому же и высшее начальство торопит.

И вот два агента Угрозыска отправились с Боборыкиным на «хазу» на Обводный канал, дом № 62а, где, по его словам, должен обретаться некий господин Юлиус, он же Юрий, предполагаемый сбытчик-посредник. Когда троица явилась по названному адресу, квартира оказалась пустой. Наведя справки в домоуправлении, агенты узнали, что проживает тут действительно иностранный подданный Юлиус Суцис, кажется латыш. Хозяин квартиры мог явиться с минуты на минуту, а мог и податься в бега с картиной; надо было срочно дать знать в управление о том, кто он есть такой, разыскиваемый Юрий. Решили разделиться: один агент остался в засаде на квартире, а другой вместе с Яшкой отправился в ближайшее отделение милиции. Вышли во двор, свернули в подворотню; глядь — навстречу шагает, насвистывая песенку, высокий хорошо одетый блондин прибалтийского вида. Яшка остановился как вкопанный, дернул агента за рукав: «А вот и Юрий идет!» У прибалта, однако, оказалась прекрасная реакция: прежде чем агент успел достать из-за пазухи револьвер, он бросился бежать, путаясь в полах модного драпового пальто. Агент — за ним с криком: «Стой, стрелять буду!» Прогремел один выстрел, другой… Больше палить не пришлось: по берегу Обводного канала проходили двое красноармейцев; услышав стрельбу и крики, они бросились наперерез убегавшему Юлиусу — и через минуту он уже, не сопротивляясь, стоял перед запыхавшимся агентом, крепко схваченный под руки двумя бойцами.

На допросе Суцис не стал кобениться и сразу назвал исполнителя кражи: некоего Ваську Григорьева, форточника-рецидивиста, которому он, Суцис, заплатил в качестве аванса за похищение картины 400 рублей. Был назван и адрес Васьки: Везенбергская улица. Агенты тут же нагрянули туда. Васька оказался непрост: успел при появлении незваных гостей смыться из квартиры по водосточной трубе; впрочем, далеко уйти ему не удалось, вечером того же дня он был задержан. Поначалу Григорьев пытался все отрицать, но его погубила дактилоскопия: отпечатки пальцев на стекле, как оказалось, принадлежали именно ему. Тут уж — делать нечего — он сознался в краже, а заодно заявил, что сама картина находится у некоего Ивана Михайловича, того самого И. М., упомянутого в записке Боборыкина.

Итак, исполнитель и посредник выявлены. Но где же сама картина? Кто он, этот загадочный Иван Михалыч, где он обитает и где прячет похищенного Рёйсдала? Никаких внятных сведений на этот счет ни Яшка Боборыкин, ни Васька Григорьев, ни Юлиус дать не смогли. Следствие снова оказалось в тупике. И снова выручила секретная агентура.

В конце октября от милицейских осведомителей стало известно: в преступной среде идет торг, неизвестные денежные мешки предлагают за картину какого-то голландца, нарисованную на деревяшке и спертую из музея, 60 тысяч рублей. Кто предлагал и кому — об этом у осведомителя имелись весьма туманные сведения, но сумма, сказочная по тем временам, до крайности взволновала воровской мир Ленинграда и вызвала толки — как круги на воде. Вскорости поступили и дополнительные сведения: картину собираются вывезти на пароходе из Ленинграда в Либаву, в Латвию. На портовой таможне тут же было установлено наблюдение за всеми вывозимыми грузами и подозрительными отъезжающими, а секретным агентам Угрозыска дано задание: как можно скорее войти в контакт с предполагаемыми сбытчиками картины. Сотрудники Угрозыска постарались: через осведомителей вышли на носителей уголовных слухов, а через них установили связь с искомыми людьми. Агент Угрозыска под видом богатого коммерсанта, имеющего связи с заграницей и интересующегося антиквариатом, договорился о встрече с преступниками в отдельном кабинете ресторана респектабельной гостиницы, что в Дмитровском переулке. Хмурым октябрьским вечером состоялась эта решающая встреча.

В гостиничном ресторане все было готово к приему «дорогих гостей». Швейцар и официанты — агенты Угрозыска — ощупывали под одеждой наганы. Одетый в дорогой твидовый костюм, при крахмальном воротничке и галстуке, «богатый коммерсант» и «любитель искусства» сидел за столиком, стараясь не нервничать. Наконец дверь отворилась и в кабинет вошли трое — двое мужчин и женщина. К своему разочарованию, «коммерсант» сразу понял: картины при них нет.

— В чем дело? — обратился он к вошедшим. — Где товар?

— Не гони, дядя, — услыхал в ответ, — скоро только кошки родятся.

Граждане мазурики в общем-то не против того, чтобы продать доску с красками коммерсанту, но им нужно внести 2000 рублей золотом, чтобы забрать картинку у одной дамы, которая взяла ее на сохранение. Так что вечером две тыщи, утром картина; утром две тыщи, вечером картина.

— Что ж вы, господа хорошие, за дурака меня держите? — возмутился «ценитель искусства». — Я вам, значит, денежки, а вы с ними — тю-тю, потом ищи ветра в поле!

— Это уж вы, гражданин-товарищ, как хотите, а две тысячи нам всяко надобны.

— Что ж вы за упрямые лбы такие! Вот, смотрите, денежки мои — могут стать ваши; только вы уж сведите сначала меня с этой вашей «дамой», а то нашли, видите ли, дурака! Может, ее и нет вовсе! Может, и картины у вас никакой нет! — И с этими словами агент вытащил из кармана пиджака толстую пачку денег, а вернее, пачку резаной бумаги, прикрытую настоящими червонцами, — денежную «куклу», заготовленную для пущей убедительности при переговорах.

Но переговорщики оказались упрямы, атмосфера стала накаляться, еще немного — и они возьмут пачку, начнут пересчитывать деньги и убедятся в обмане. «Коммерсант» почувствовал: надо кончать игру и брать собеседников «горяченькими». Он дал условный знак — и в кабинет вбежали швейцар и двое официантов, вооруженные револьверами. «Встать! Руки вверх! Бросай оружие!» Ошеломленные преступники не успели оказать сопротивление.

Переход от блаженного предвкушения обладания круглой суммой денег к малоприятному положению обвиняемого по делу о хищении социалистической собственности в особо крупных размерах оказался настолько неожиданным, что переговорщики сразу же «раскололись»: выдали и Иван Михалыча (никакой такой «дамы» — хранительницы картины, конечно же, в природе не оказалось), и место, где стоит поискать тайник. Через час группа сотрудников Угрозыска прибыла на Везенбергскую улицу к полуразрушенному и необитаемому дому № 42. Поднялись по заваленной мусором лестнице на чердак. Там, в углу, под самой крышей, между двумя листами кровельного железа было спрятано что-то плоское, завернутое в рогожу. Светя фонариками, развернули. Под грубыми тряпками темнела дубовая доска. Свет упал на ее поверхность: берег небольшой речушки, деревья над водой, еле заметный крестьянский домик в глубине, несколько человеческих фигур и стайку уток, плавающих в заводи… Картина Якоба Рёйсдала.

Это дело, раскрытое столь успешно и быстро — всего за полтора месяца, — легло увесистым золотым слитком в копилку побед ленинградской милиции. Оно же показало: болезненный и полный досадных неудач период становления нового советского сыска завершен; профессионализм красных сыщиков вырос до уровня, как говорится, мировых стандартов — трепещите, преступники! Отсюда же начинается предыстория прославленного «антикварного» отдела Управления уголовного розыска Ленинградского — Петербургского ГУВД. К сожалению, борцам с хищениями произведений искусства не приходилось (и не приходится) сидеть сложа руки.

Что касается возвращенной обществу картины Рёйсдала, то в дальнейшем ее следы теряются. Музей быта был расформирован в конце 1920-х годов, как и многие другие малые музеи, образованные на волне национализации культурных ценностей в первые годы революции. Картины иностранных мастеров из его коллекции были переданы в Эрмитаж. Однако, как нам удалось выяснить, среди работ Якоба Рёйсдала, хранящихся ныне в Эрмитаже, нет картины, которая бы по описанию соответствовала той, украденной и обретенной. Найти ее, конечно, можно, но трудно. Произведения искусства из коллекции Эрмитажа передавались в 1930–1950-е годы в провинциальные музеи, в музеи столиц союзных республик, в Москву — в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. Немало картин было продано за рубеж в период сталинской индустриализации, отыскать их следы иногда бывает крайне затруднительно. Наконец, нельзя исключить и такой вариант: в ходе позднейших исследований была отвергнута ее принадлежность кисти Якоба Рёйсдала. Возможно, что героиня нашей детективной истории мирно обитает где-нибудь в экспозиции или в запасниках Эрмитажа, только значится ее автором другой художник. Чтобы выяснить, где ныне пребывает спасенная 80 лет назад дубовая доска с изображением реки, деревьев и уток в заводи, необходимо осуществить расследование, может быть не менее сложное, чем то, что проделали работники Ленинградского угрозыска в 1924 году.