ОСЕНЬ 1909 года
Нехорошая квартира

Плохая это была квартира. Вот ей-ей, плохая. Не чистая. Даже не так – нечистая. Настасья завсегда крестилась, когда мимо проходила, и молитовку про себя шептала. Вроде бы и дом хороший, и люди живут хоть и не шибко богатые, но приличные. Речка рядом плещется, транвай по расписанию ходит, до Лиговки страшной далеко – живи да радуйся. Но если уж надобно приключиться какой бесовщине, она же обязательно и произойдет. Так и вышло. Летом, в самую жару, сошла с ума барынька, что в энтой самой квартире с мужем-инженером жительствовала. Обычная была барынька, из городских – тоненькая, красивая, но по моде стриженная, из тех, что косы не плетут. И муж самый обычный, с лысинкой уже, с кругленьким пузиком, жилеткой обтянутым, с цепкой от часов. И вот то ли от жары та барынька разумом подвинулась, то ли от безделья, а только сперва ходила жуткая, что та покойница, с чернющими кругами под глазами, что-то себе под нос приговаривала, а после и вовсе из мужниного револьверта себе прямо в рот стрельнула. Ужас! Настасья ходила смотреть – а как не сходить, когда интерес сильнее страха? Лежала инженерша прямо на софе с резными ножками и цветочной обивкой. Хоть и черноглазая, но красивая. Это ежели с лица глядеть. Но, на Настасьино везенье, прямо как она вошла, так какой-то дядечка из сыскной полиции голову покойнице приподнял и всю ее перевернул, чтобы другой дядечка сфотографировал, и тут Настасья чуть сама богу душу не отдала – у барыньки мертвой сзади головы-то и не было, только кашица какая-то бело-серо-красная склизкая. Про тот случай даже в газетах потом пропечатали. Потому, наверное, и стояла квартира до осени без жильцов: инженер-то сразу съехал, как жену схоронил, а кто же захочет селиться там, где такая страсть приключилась. Одно зло от этих газет, не зря их закрывают! Да и инженерша хороша, ничего не скажешь! Вот ведь что ей стоило-то, дурехе черноглазой, не стреляться, не портить коммерцию госпоже Котович, а в речке утопиться? Вон она, Фонтанка-то. Уж сколько девичьих бед разрешила, скольких обиженных пожалела и обманутых успокоила. И в газеты так же попала бы, авось этим жукам клетчатым без разницы, об чем писать.

Тренькнул вагонный звонок и отвлек Настасью от дум, которые с той поры всегда одинаково возникали в ее русой голове, когда она подходила (или подъезжала, как сейчас) к дому, в котором служила горничной у генеральской вдовы госпожи Котович и у ее квартирантов. Она сошла с «транвая» на другом углу короткого Лештукова переулка, зашагала в сторону реки. Мысли приняли более приятное направление. Нынче утром наконец-то въехали в нехорошую квартиру новые жильцы – два высоких красавца, оба статные, широкоплечие, как драгуны с картинки. Один отрекомендовался «международным коммерсантом», другого обозвал своим «секлетарем». Хозяйка после шептала, что сунул ей коммерсант сотенную за месяц вперед. Сотенную! Когда с июля и за две красненьких уже никто не соглашался в той квартире поселяться! Это за четыре комнаты-то, да с ванной собственной, да с нужником фарфоровым и камином, да с каморкой для прислуги! И тут же прямо здесь, у двери, щедрый купчина еще и саму Настасью сторговал в горничные за четвертную! Хотя как сторговал – сразу такую цену назвал, что торговаться ни у Настасьи, ни у госпожи Котович никакого желания не возникло. Видать, коммерция у молодого красавца и впрямь была знатная, прибыльная. После отсчитал холеными длинными пальцами с отполированными ногтями еще три рубля серебром, вложил их Настасье в ладошку и отправил в Павловск на вокзал за вещами в камеру хранения. Да еще подмигнул так, что у бедняжки смятенье девичье аж загорелось где-то в животе и тут же на щеки огнем вылилось.

В Павловске, правда, никаких вещей в камере хранения не оказалось. Наверное, веселый коммерсант перепутал с дорожной усталости вокзалы. Это, конечно, немного Настасью огорчило: время уже было к пяти часам, и ехать на ночь глядя в какую-нибудь Гатчину очень уж не хотелось. Хотя были все основания верить, что за такую свою рассеянность новый жилец накинет еще несколько блестящих монеток, так что можно и потерпеть, чай, не графского сословия Настасья Зотова, не переломится.

Но день, раз уж начался хорошо, к вечеру решил, что менять настрой ни к чему, – на стук никто в нехорошей (или уже хорошей?) квартире не откликнулся. Настасья на всякий случай постучала еще, погромче, приложила к замочной скважине ухо – и только после этого со спокойной душой отправилась к себе. Даже еще и «спаси Господи» шепнула и крестом себя осенила, что не придется сегодня в страшной квартире ночевать. И в первый раз за все время с той памятной фотосъемки в инженерской квартире уснула девушка легко и не видела во сне ни темных пятен на цветочной диванной обивке, ни странно обрезанного профиля черноглазой самоубийцы, ни подрагивающей бело-серо-красной массы.

Утром, еще затемно причесавшись, умывшись, подвязав чистый передник, Настасья сбегала на угол за булочками с сахарной помадкой, заварила кофе и в половине десятого, как и было уговорено при посуле четвертной, стояла с подносом перед дверью. Прислушалась – тишина. Постучала аккуратно носочком сапожка. Опять тихо. Поставила поднос на пол, подергала ручку. Заперто.

Госпожа Котович жила двумя пролетами ниже, в бельэтаже. Получив в наследство от покойного героя Крымской войны небольшое именьице под Ярославлем и пару доходных домов в столице, в том числе и тот самый, со злосчастной квартирой в Лештуковом переулке, Инесса Ивановна, и ранее не отягощенная по причине бездетства излишними хлопотами, теперь и вовсе повела сибаритский образ жизни: из имения выписала себе кухарку, дворника и Настасью Зотову, которая вскоре стала прислугой за все – и горничной хозяйской, и экономкой, и даже сдавалась генеральшей в аренду особо важным квартирантам. Сама же счастливая вдова завела обычай просыпаться по осенне-зимнему времени ближе к полудню, да и по-летнему тоже не с петухами вставала (буде их можно было отыскать в Петербурге не в ощипанном виде, петухов тех). Завтракала около двух часов дня, и потому раньше этого времени Настасья к ней никогда не заходила. Но здесь все-таки отважилась: очень уж как-то тревожно стало за молодых красавцев. Не случилось бы чего, ох, не к добру они так вчера деньгами разбрасывались. Лиговка хоть и не близко, а все ж не за морем.

Хозяйка, конечно, тоже встревожилась: сотенная сотенной, но хотелось бы эту сотенную лицезреть каждый месяц, а не искать сызнова жильцов и отводить глаза, объясняя, куда предыдущие квартиранты подевались. Потому Настасью не заругала, оделась быстро, подхватила кольцо с ключами и так припустила на второй этаж, что горничная за ней еле поспевала. У двери споткнулась об оставленный поднос, опрокинула кофейник, но и тут лишь молча посмотрела на медленно расплывающееся по замытым доскам черное густое пятно, перекрестилась и отперла дверь. Настасья зажмурилась, перешагнув вслед за генеральшей порог квартиры, и тоже перекрестилась.

– Господа? – Голос Инессы Ивановны заметался по коридору. – Господа, вы дома?

Прошла на цыпочках в гостиную. Настасья, открыв один глаз и тоже приподнявшись зачем-то на носочки, просеменила за ней. Никого. Только саквояж на кофейном столике да запах жареного мяса. Видно, ужинали коммерсант с помощником прямо здесь.

Дамы остановились у двери в спальню.

– Господа? – снова вопросительно повторила хозяйка и громко постучала. Не дождалась опять ответа, подергала ручку – тоже заперто. Погремела ключами, вставила в замочную скважину, провернула. – Господа, мы входим! – Толкнула дверь. – Это что?.. – И замолчала.

Настасья, как была зажмурившись, высунулась из-за плеча генеральши и снова осторожно приоткрыла правый глаз – интерес-то сильнее страха, это уже известно. На кровати на перепачканных кровью простынях сидел абсолютно голый мужчина. Причем Настасья сначала увидела, что это именно мужчина, но устыдиться не успела. Потому что у мужчины того не было головы. Были ноги, руки, плечи, но шея заканчивалась знакомой бело-серо-красной массой. Уже теряя сознание, Настасья успела подумать: «А вот и сны мои новые». И провалилась в темноту.

– Нож мясницкий. Очень острый. Кинжал кавказский. Господин Кунцевич, голубчик, вы у нас служили в тех краях, можете идентифицировать?

Настасья с трудом приоткрыла глаза, посмотрела из-под ресниц на говорящего. Солидный господин в темно-серой визитке, лет пятидесяти, судя по проседи в шевелюре и солидных усах.

– Похож на лезгинский, Владимир Гаврилович! – вошел в Настасьино поле зрения еще один мужчина, помоложе и посубтильнее.

– Понятно. Допустим и продолжим. Мыльница, предположительно серебряная. На крышке вензель в виде буквы «А». Записали? Сорочка без воротничка. Пара белья. Отметок никаких не имеется. А вот на пиджаке эмблема мне известная. Пометьте, мастерская называется Jacques, это москвичи, и в Петербурге их магазина пока нет. Придется связаться с Аркадием Францевичем, думаю, в помощи не откажет. Павел Евгеньевич, что там у вас, голубчик? Каковы первые выводы?

Настасья совсем было уж решила проснуться, но после следующих слов, сказанных уже третьим голосом, крепко зажмурилась и чуть было не провалилась обратно в обморок:

– Похоже, покойного сперва закололи этим самым кинжалом вот сюда, со спины прямо в печень, думается, часов десять-двенадцать назад. Судя по углу удара, убийца был с жертвой примерно одного роста. А голову уже после у мертвого тем самым мясницким ножом и оттяпали, да-с. И куда-то запрятали злодеи буйну головушку.

Скрипнули половицы, кто-то заслонил свет – видно, наклонился над Настасьей, – и хозяин первого голоса негромко попросил:

– Просыпайтесь, Анастасия Матвеевна. Все страшное закончилось еще ночью, так что никто вас здесь не обидит.

Пришлось Настасье открывать глаза уже полностью. Что она и сделала, пообещав себе впредь в обмороки не бухаться: чай, не инженерша бесноватая. С открытыми глазами выяснилось, что, вопреки чаяниям, она не валяется на пороге, а сидит в кресле, и в спальне полно народа: во втором кресле всхлипывала генеральша, за столом что-то писал карандашом в клеенчатой тетради тот, кого усатый Владимир Гаврилович назвал Кунцевичем, у кровати суетился невысокий господин с аккуратной бородкой и в пенсне на шнурке, поминутно себе поддакивая словоерсами, а сам Владимир Гаврилович возвышался над этим, будто медный Петр над Невой, разве что длань не воздымал.

– Госпожа Зотова. – Владимир Гаврилович придвинул стул, сел рядом с Настасьей. – Меня зовут Владимир Гаврилович Филиппов, я начальник сыскной полиции. Я вам сейчас задам несколько вопросов, а после мы отсюда переместимся, подальше от этого… Роман Сергеевич, осмотрите пока гостиную. – Обернулся он к Кунцевичу, дождался, пока тот, кивнув, выйдет, и продолжил с Настасьей. – Вы же успели познакомиться с жильцом… Простите, с новыми квартирантами, Андреем Серафимовичем Антоновым и его секретарем?

Настасья кивнула и пробормотала:

– Видела вчера. Только они мне не представлялись. Не успели.

Филиппов кивнул.

– Я понимаю, что довольно затруднительно опознать человека без, хм, головы, но все-таки. Вдруг вы запомнили что-то, какие-то приметы. Посмотрите, пожалуйста. Кто это на кровати? Антонов? Или секретарь его?

Настасья сглотнула подкативший комок, выдавила:

– С чего бы мне их разглядывать-то? – Но тут же добавила: – У главного, которого вы Андреем Серафимовичем назвали, родинка была на щеке, на правой. Большая, с вишню. Только щека, известно, на голове сама-то…

Бросила осторожный взгляд на кровать. Покойника сыскные уже накрыли до пояса покрывалом, и он так и сидел, безголовый, вытянув поверх одеяла руки с белыми длинными пальцами.

– Он это, – затряслась Настасья, – руки его. Пальцы длинные и ногти наманикюренные. И вон, на правой руке у большого пальца царапинка. Я запомнила, он мне этой рукой деньги давал. Это кто же его, господа хорошие? Неужто секлетарь?

Но полицейский начальник на вопрос Настасьи отвечать не стал, вместо этого задал свой:

– Скажите, раз уж вы царапину приметили, какие еще вещи у квартирантов с собой были? В квартире мы кроме одежды, ножей да мыльницы серебряной ничего больше пока не нашли.

Настасья посмотрела на хозяйку, ища помощи, но та нюхала склянку с солью и явно не планировала встревать в разговор.

– Польты у обоих были, серые. Шляпы. Два саквояжа коричневых, новых. Оба вроде без колец. Ой, у вот этого, – она кивнула в сторону кровати, – часы были странные.

– Странные? Это как?

– Не на цепке, которую к пуговице на жилетке цепляют, а на руке, на кожаном ремешке. Я такие первый раз видела.

Позади кто-то кашлянул.

– Тут вот что, Владимир Гаврилович.

Настасья обернулась. Кунцевич держал на белом носовом платке какой-то закопченный шар.

– Из камина достал. Нос отрезан, веки, уши тоже. И оскальпирован. Пытали его, что ли? Ну и родинку, понятно, мы тут не обнаружим.

Где-то на границе снова накатившей черноты Настасья успела подумать: «Не работают обещания с обмороками».

Когда в телефонной трубке после тресков и попискиваний раздалось раскатистое «хэллоу», Владимир Гаврилович поневоле улыбнулся. Есть все-таки в нашем переменчивом мире вещи незыблемые. Еще год назад это громогласное приветствие звучало на Офицерской, да так громко, что его не способны были сдержать стены и двери кабинетов – вздрагивали все на этаже. Надворный советник Аркадий Францевич Кошко, бывший помощник Филиппова, а ныне глава Московского уголовного сыска, очень любил традиции, и это телефонное приветствие было одним из них.

– Владимир Гаврилович, желаю здравия и процветания! Весьма рад! Как Вера Константиновна? Володя с Верочкой как? Все благополучно?

Уверив, что в семье Филипповых все хорошо, и справившись поименно обо всех домашних Аркадия Францевича, Владимир Гаврилович перешел к сути дела.

– Я ведь к вам за помощью, голубчик. У нас тут такая петрушка приключилась. Обнаружился в приличном доме неприличный покойник. Ну да, ну да, разумеется, нас с вами к приличным не зовут, что уж тут жаловаться, служба у нас такая, – с готовностью хохотнул Филиппов. – Но этот совершенно возмутительный – с отрубленной головой. Да и сама голова, надо сказать, тоже настрадалась: нос и уши отрезали, веки тоже, да еще и оскальпировали бедолагу. Думается, что пытали его перед смертью, потому как, по показаниям квартирной хозяйки и прислуги, господин был при деньгах и расставался с ними так легко, что есть все основания предполагать достаточное их у него наличие. Ну, вы же знаете людей – тратит без сожаления, а грабить себя не даст. Да-да, именно. Ни копейки не нашли. Конечно. Запишите имя: Андрей Серафимович Антонов. Вот сейчас как раз и подошел к тому, какое он касательство к москвичам имеет. Пиджак у него от Жака. Да, того самого, с Кузнецкого моста. Я вам завтра со скорым нарочного отправлю с образчиком ткани и размерами, вы уж отошлите кого-нибудь из своих к портному, может, он вспомнит, на кого шил. Да, нам бы удостоверить личность. Да в том-то и дело, что ни документов, ни меток на белье, всего и зацепок – пиджак да мыльница с монограммой. Да, есть подозреваемый. Был Андрей Серафимович у нас с секретарем, который исчез. Надеюсь, что целиком. Нет, никаких сведений о нем, даже именем не располагаем, только словесный портрет. Так мы его в розыск объявим, все получите. Да, спасибо. Жду. В любое время. И вам не хворать, голубчик.

Владимир Гаврилович повесил на аппарат рожок, взял с вешалки шляпу, запер кабинет и спустился на улицу. Накрапывал дождик, из тех, что сразу и не поймешь, стоит ли раскрывать зонт или шляпа и пальто справятся без его помощи. Филиппов, будучи коренным петербуржцем, с подобной погодой уже свыкся, а с возрастом даже стал находить в ней некое почти пушкинское очарование: улицы в такую пору пустели, и даже по Невскому можно было передвигаться пешим манером, не задевая никого локтями. При этом тротуары хоть и становились скользкими, но ни водными потоками, ни лужами прохожим не досаждали. Над каналами и реками дождевая морось собиралась туманами, искрилась в свете рано зажигаемых уличных огней, будто битое стекло, множа блики от мелкой водной ряби. Скользили лодки, пытаясь своими маленькими фонариками пробить не только темноту, но и эту мокрую завесу. Пыхтели глухо речные пароходики, теряя в тумане эхо гудков и матерную брань лоцманов. В такую погоду прохожие ускоряли шаг, рысцой пытаясь побыстрее добраться до сухого и теплого помещения, обхватить озябшими ладонями стакан с горячим чаем или грогом, вытянуть промокшие ноги к весело потрескивающим в печи или камине березовым поленьям.

Владимир Гаврилович же наперекор таким настроениям любил неспешно прогуливаться в надвигающихся сумерках, подняв воротник пальто и надвинув на брови шляпу. В таких не самых располагающих условиях ему думалось много лучше, чем у зеленого абажура кабинетной лампы. Не подгоняло торопливое тиканье часов, не отвлекали звонками телефоны. Да и пусто стало этой осенью в филипповском кабинете, не с кем теперь вести важные разговоры, обсуждать версии. Константин Павлович Маршал укатил с молодой женой в Елец, новый помощник, господин Свиридов, завершал какие-то дела в своем прежнем ведомстве, а к ротмистру Кунцевичу, только заступившему на службу, он как-то пока не привык, все еще приглядывался. Оставался доктор Кушнир, но бывать у него в холодном подвале Филиппов не любил. Да и доклад Павел Евгеньевич уже предоставил, лаконичный до цинизма: усопший был совершенно здоровым молодым мужчиной лет двадцати трех – двадцати пяти и имел все шансы дожить до более преклонных лет, если бы сумел сохранить голову. Никаких особых примет: ни родимых пятен, ни шрамов, – только та самая царапина на правой кисти, по которой его опознала горничная.

На Офицерском мосту Филиппов закурил, постоял, понаблюдал за оживленным движением пролеток, ландо и блестящих автомобилей, из которых нескончаемым потоком выплескивались и тут же скрывались внутри театра белогрудые джентльмены и сверкающие драгоценностями дамы, повернул вдоль канала в сторону Мойки. На другом берегу, будто в укор и напоминание праздной театральной публике о зыбкости человеческого положения, нависала над каналом городская тюрьма. К судьбам многих ее обитателей имел касательство Владимир Гаврилович, да и среди фрачных господ и даже блистательных дам, потягивающих сейчас шампанское в фойе Мариинского театра, в изрядном количестве имелись те, кто заслуживал право на созерцание не изысканного экстерьера, а вовсе даже наоборот.

Мысли начальника сыскной полиции вернулись к утреннему покойнику. Дело было простым и очевидным, но Филиппов в подобных случаях не переставал удивляться одному: на что способна человеческая натура ради наживы. Какова цена такого преображения? Сколько денег унес с собой неизвестный секретарь? Какая сумма послужила причиной таких истязательств? Одни и те же вопросы задавал себе уже немолодой человек каждый раз, когда причиной преступления становились деньги. Он мог оправдать страсть или идею, ревнивца какого-нибудь или пламенного революционера-бомбиста, но здесь… И ведь чем образованнее преступник, тем выше цена. Первое дело об убийстве в карьере Владимира Гавриловича содержало в себе корысть всего-то в пять рублей. А что здесь? И неизменно подходил он в своих рассуждениях к главному вопросу: у каждого ли есть своя цена? Есть ли материальная награда, из-за которой и у господина Филиппова застелет глаза кровавая пелена? Отвечал себе, что нет, не способен он из жадности на злодейство – и тут же продолжал: а не лукавишь ли ты, братец? Не врешь ли себе? Ох уж эти терзания. Был бы он дворником, наверное, и думы бы такие не посещали его голову.

Но думы думами, служба службой, а пора было уже домой – завтра предстоял хлопотливый день.

– Сколько хошь плати, а дальше я не поеду, барин, и не упрашивай!

Низенькая лошадка калмыцкой породы согласно всхрапнула, извозчик кнутовищем сдвинул на затылок шляпу с полинялой желтой лентой, указал за канал:

– Гиблое место. И днем и то стараюсь туды не возить, а на ночь глядя и рублем серебряным не заманишь.

На словах про рубль «ванька» все-таки бросил косой взгляд на пассажира: а ну как не испугается цены? Но немолодой господин в потрепанном пальтишке и с лохматыми усами только пожал плечами и вылез из коляски, потянулся, сунул в протянутую ладонь полтину и зашагал к Новокаменному мосту.

Про на ночь глядя, допустим, сказано было напрасно: с Офицерской они отъехали всего-то в три пополудни. Но за Обводным каналом, где почти на целый квартал раскинулись Холмуши, будто бы и вправду отдельно от остальной столицы, уже сгустились сумерки.

Таким странным именем, истории появления которого никто уже и не помнил, называлось место весьма примечательное. Грязные, облезлые здания трудноидентифицируемого цвета, мрачные, как тюрьма, соединенные друг с другом множественными переходами, связанные разнокалиберными пристройками в один длинный дом с выходами сразу на две улицы, Воронежскую и Лиговскую, были самым крупным воровским рынком столицы. Если ночью что-то пропадало в чистом городе – вечером оказывалось в Холмушах. Скупщики брали все: столовую утварь, одежду, подсвечники – добычу домушников и вороватой обслуги; часы, зонты, перчатки, кошельки – сбыт от карманников и прочей уличной «элиты». Даже рабочие с близлежащих фабрик и мануфактур тащили сюда стальную проволоку, медную стружку, отрезы ткани, краску, масло, керосин… Холмуши перемалывали все – если краденая вещь добиралась до этого места, то у хозяина практически не имелось шанса снова ее увидеть. «Холмуши – не Нева, труп не выкинет», – говорили сами обитатели этого места. И если «секлетарь» решил бы обратить унесенные вещи убитого патрона в затертые кредитные билеты, он бы отправился сюда.

Владимир Гаврилович еще раз взъерошил усы, оправил замызганное пальтишко с надорванным правым карманом, пониже надвинул на глаза картуз со сломанным козырьком, поднял воротник и нырнул в темную, дурно пахнущую арку. Если бы кто из знакомых сейчас встретил начальника сыскной полиции, то вряд ли бы его узнал: костюмерная Казанской части превратила респектабельного чиновника пятого класса в какого-то подозрительного типа с острым бегающим взглядом, неухоженной растительностью над губами и проступившей на щеках серебристой щетиной.

Во внутреннем дворе было людно и шумно, но шумно странно, не так, как на Сытном или даже Сенном рынках. Шум был тихий, шелестящий, похожий на пчелиный гул на пасеке. Торгующие и покупающие разговаривали почти шепотом, близко наклоняясь друг к другу. Даже возмущенные возгласы, когда стороны не сходились в цене, не поднимались до уровня привычного разговора, и складывалось ощущение, что два человека начинали шипеть друг на друга, как готовящиеся к схватке уличные коты.

Владимир Гаврилович подошел к первому свободному скупщику, наклонился и что-то прошептал в подставленное ухо. В ответ деляга только пожал плечами. Со вторым картина повторилась в точности. И лишь четвертый что-то шепнул в ответ Филиппову и указал пальцем в сгущающуюся темноту. Там, в одном из бесчисленных углов внутреннего двора, приютился жестяной навес, а под ним за подобием стола из поставленных друг на друга деревянных ящиков, накрытых газетой, сидел краснощекий малый в лихо заломленной на затылок кепке. К нему время от времени подходили люди, что-то тоже шептали на ухо, клали на газетную скатерть кто горсть монет, кто ассигнации, кто какое-то барахлишко и снова разбредались по двору. Если подошедший сдавал деньги, краснолицый доставал из-под ящика, на котором сидел, жестянку из-под китайского чая, складывал туда, не считая, собранную выручку, и снова прятал коробку под сиденье. Принесенные вещи просто сваливал под навес, в угол, поверх уже приличного размера кучи.

Понаблюдав минут пять за этим хаотичным движением, Владимир Гаврилович улучил момент, когда очередной деловой человек сдаст свой улов и отойдет, сам приблизился к навесу, облокотился о «стол» и двумя пальцами приподнял ломаный козырек своего картуза. Хозяин этой конторы посмотрел лениво, но тут же во взгляде сначала мелькнуло узнавание, почти мгновенно сменившееся испугом, даже паникой. Он подался к визитеру, зашептал сквозь зубы:

– Вы чего удумали, начальник? Если кто вас сейчас узнает, Сенька Жихарь же до утра не проживет.

– Не шипите, Семен. – Филиппов вернул козырек на место. – Бог не выдаст – свинья не съест. Авось не узнают.

Но подобный аргумент успокоительного действия на Жихаря не возымел – краснощекий прошипел сперва совсем тихо, а после в принятом в этом воровском месте тоном:

– Быстро спрашивайте и уходите, Христом-богом прошу. Чего принес, мил человек, показывай? Али приобресть чего желаешь?

Филиппов положил на ящик дешевый портсигар (имелись и такие запасы в части), поддержал игру:

– Да вот, подобрал в канаве. Называй цену. – И зашептал скороговоркой: – Ночью в Лештуковом зарезали и обобрали мужчину. Сняли часы необычные, не на цепочке, а на кожаном браслете. И два саквояжа дорогих, коричневой кожи. Не приносили?

– Полтину дам. Дрянь вещица, мог бы и в канаве оставить! – И тоже быстро прошептал: – Пока не было такого. Ежели принесут – я сам вас найду. – И сгреб с газеты портсигар, кинув в ладонь Филиппову два четвертака.

Утром следующего дня не успел Филиппов до конца размешать в стакане с крепким чаем кусочек сахара, как затрезвонил на стене большой телефон.

– Владимир Гаврилович! Есть! – разлетелся по кабинету голос Кошко. – Есть! Опознали вашего безголового! Сам месье Жак опознал и материю, и размеры – такой пиджак он шил на Андрея Серафимовича, вот только фамилия его не Антонов, а Гилевич. Ги-ле-вич! И этого субчика я превосходно знаю! Тот еще фрукт! Представьте себе, он тут у нас в Москве чуть было не провернул аферу. Гилевич по образованию инженер. Собирал капиталы для акционирования мыльного производства. Да только производство то мыльное всего лишь мыльным пузырем оказалось. Прожженный пройдоха, типичная иллюстрация к Ломброзо. Нет, обошлось без суда. Там, знаете ли, было среди дольщиков лицо, которое не пожелало огласки. Помилуйте, по телефону уж точно не могу. Да, имеется и фотокарточка, и даже образец почерка, передам с вашим порученцем. Да, вот что еще: есть у господина Гилевича одна приметная деталь во внешности – на правой щеке большая родинка, с полдюйма. Да что вы, пустяки, ей-богу! Кланяйтесь непременно Вере Константиновне! Да! Да, обязательно! Все, даю отбой!

– Аркадий Францевич, голубчик, подождите! – пророкотал Владимир Гаврилович в раструб, поймав паузу в монологе бывшего помощника. – Услужите уж еще разочек. Наверняка у вас есть последний московский адрес этого мошенника? Нам бы попробовать установить личность его компаньона.

Закончив разговор, Филиппов довольно потер руки: что ж, уже кое-что! К банальному корыстному мотиву добавилась еще возможная ссора подельников – в том, что Гилевич-Антонов со своим помощником прибыли в Петербург с коммерческими, но незаконными намерениями, теперь было совершенно очевидно. И в том, что Аркадий Францевич всю Москву перевернет, но сыщет след этого «секретаря», можно было не сомневаться, нужно только набраться терпения и дать господину Кошко немного времени.

А в первопрестольной осень вела себя совершенно иначе, нежели в столице. Это там, на европейских, по линеечке вычерченных улицах то ветер норовит с прохожего шляпу сорвать, то дождь со снегом в лицо лезут так, что ни за каким воротником не укрыться, – одна суета да непочтение к человекам и прочим тварям. Осень московская – дело абсолютно другое: степенное и солидное, яркое и сдобное, будто купчиха в цветастой шали. Московская осень до пустопорожней суеты не снисходит, не по статусу ей это. Сухие морозные ночи усыпают бульвары так приятно шуршащей под ногами листвой, к радости прогуливающихся с нянями детей и к раздражению усатых дворников. Но и на деревьях листвы остается еще предостаточно в октябре, самых разных оттенков и форм, будто какой щедрый богомаз разом все банки с красками опрокинул – да и сам залюбовался. И небо! Небо над московскими холмами – это, я вам скажу, и не небо вовсе, а сказка какая-то! То нежно-голубое, прозрачное, с редкой перьевой проседью, будто паутиной затянутое. То лилово-синее, плотное, с облаками, словно простоквашей наполненными. А купола! А звон колокольный! А аромат этот октябрьский, когда то ли яблоками пахнет, то ли сеном прелым, и все это еще дымком приправлено и мятной свежестью первых ночных заморозков подернуто.

Но начальнику Московской сыскной полиции этим погожим утром было не до поэтических настроений. Он откинул дверцу автомобиля, встал на подножку и с критическим прищуром оглядел дом, у которого они остановились. При этом транспортное средство угрожающе накренилось на правый бок. Покачав головой в серой, под стать пальто, шляпе с черной шелковой лентой, Аркадий Францевич все-таки степенно сошел на мостовую, и автомобиль восстановил равновесное положение. При довольно высоком росте телосложение господин Кошко имел соответствующее, что и вызывало постоянно такие колебания перевозивших его экипажей.

Полинявший от дождей дом на Третьей Тверской-Ямской, бывший когда-то двухэтажным, но вследствие увеличившегося в конце прошлого века спроса на дешевое жилье подросший вдвое и нахлобучивший поверх надстройки еще и мансарду, принадлежал некоей госпоже Песецкой Н. Д. Судя по расположению, фасаду с потеками, мутным стеклам и облупившимся, давно некрашеным рамам, жительствовали здесь люди небогатые. Совершенно точно не «международные коммерсанты».

Н. Д. оказалась Надеждой Дмитриевной, миловидной дамой приятной полноты лет сорока, с вороными, как у цыганки, волосами и озорной искоркой в глазах, какая бывает только у торговок сбитнем и нестареющих вдовушек. Она нисколько не смутилась громкому званию визитера, впустила Аркадия Францевича в комнату, всю в кружевных скатерках, салфеточках и тюлевых занавесках, протянутую карточку Гилевича сразу же вернула, заявив:

– Жил! Но уже три дня как уехал. Адреса не оставил, но комнату оплатил на месяц вперед. Он часто в разъездах, господин полицейский начальник. Месяц назад, к примеру, в Киев ездил с предыдущим помощником.

– С предыдущим? – вскинулся Кошко. – Они что у него, часто меняются?

Песецкая пожала плечами, будто бы ненароком обозначив декольте:

– Ну, в Киев с одним ездил, вернулся без него. А давеча уже с новым куда-то отправился. Видно, прошлый чем-то не потрафил. Студенты – народ ненадежный.

– А почем вы знаете, что помощники из студентов? – нахмурился Аркадий Францевич.

– Так Андрей Серафимович прямо в объявлении и прописал: «Требуется студент». Он объявление в газетах пропечатал. И в прошлый раз, и вот теперь. Да и первый, с каким он в Киев-то ездил, так в мундире и ходил, тут уж не попутаешь.

Кошко резко поднялся.

– Как в газетах? Они что, только познакомились? Так прямо и указывал, что ищет студента?

– Обидно ваше недоверие, – поджала губы Надежда Дмитриевна. – Я сама то объявление относила, вот оно у меня, в ящичке заперто.

Она подошла к стоящему в углу лакированному секретеру, откинула бюро, отперла маленьким ключиком один из ящиков, порылась и достала четвертушку дешевой писчей бумаги, на которой почерком Гилевича было написано:

«Инженер ищет молодого секретаря, предпочтительно студента в академическом отпуску или же недавно окончившего курс, на два месяца для работы в России и за границей. Жалованье – 250 руб.».

– Да вот и газета!

Она протянула Аркадию Францевичу номер «Московских вестей» – прямо по центру первой полосы в рамке красовалось то самое объявление. Сыскной начальник машинально принял протянутую газету, посмотрел на дату – полторы недели назад. Ерунда какая-то получается! По объявлениям в газетах сообщников для будущих преступных замыслов не ищут, да еще и среди студентов! Да и что за сумма жалованья такая наищедрейшая?!

– Что же, Надежда Дмитриевна, может, вы мне опишете обоих его помощников? Вот с последнего давайте начнем. – Аркадий Францевич раскрыл специальную тетрадочку, которую он всегда имел на случай таких вот внекабинетных разговоров.

– Да и опишу, разумеется. Значится, последнего звали Александром Алексеевичем. Ночевать он тут не оставался, потому фамилию я не спрашивала. Роста высокого, пожалуй, что не ниже, чем сам Андрей Серафимович. Телосложения тоже схожего: широкоплечий, с осанкой. Если бы не знала, что студент, решила бы, что он из кадетов. А предыдущий поплюгавее, с сутулинкой, но тоже высокий. Однако ж не чета Александру Алексеевичу, конечно. Потерханый какой-то. Видно, что слабость к выпивке имел: физиономия красная и глаза постоянно блестели. А вот как звать его – я вам сейчас доподлинно скажу. Он хоть тоже тут не жил, но фамилия его имеется, потому как он, когда наниматься приходил, господина Гилевича дома не застал и записку оставил.

Она снова порылась в бюро, достала еще одну сложенную вчетверо бумажку того же качества – видно, бумага была хозяйская, для нужд жильцов. Там довольно прыгающим почерком, какой и вправду встречается у пьяниц, было написано:

«Г-н Гилевич, увы, не застал вас на квартире, вернусь через два часа. Студент Университета Г. Лебедев по поводу службы секретарем».

– Лебедев, Лебедев, – пробормотал вполголоса Кошко, нахмурив брови и будто пытаясь что-то вспомнить, и вдруг со всего маху шлепнул себя ладонью по лбу, да таким звонким вышел этот шлепок, что домовладелица бухнулась на стул, ойкнула и перекрестилась. – Лебедев! Ну конечно! – проревел уже в полный голос Аркадий Францевич и дальше понес какую-то совершенную околесицу: – Ну конечно! Мыльница! Киев! Жалованье несуразное! К выпивке слабость! – И выбежал из комнаты, оставив Надежду Дмитриевну в состоянии крайнего изумления и совершенно неудовлетворенного любопытства.

В автомобиле главный московский сыщик повел себя так же необъяснимо – он накручивал правый ус и шептал себе под нос:

– Ну конечно!.. Но какова цель? Что за мотив? Что убийца он – это уже очевидность, но в чем смысл? – И между этими причитаниями прикрикивал на шоффэра, то браня, то уговаривая: – Ну чего ты, ну чего?! Да мы до завтра так-то не доедем, если каждую телегу пропускать! Гуди, гуди, для того тебе гуделку твою и прицепили, растыка ты клетчатый! И гони, милый, гони, любезный!

Когда в конце концов мотор резко осадил у участка в Малом Гнездниковском переулке, Аркадий Францевич без промедлений, с совершенно несвойственной ему поспешностью выскочил на тротуар, даже не захлопнув за собой дверцу, почти бегом ворвался внутрь, не отвечая на приветствия подчиненных, тем же аллюром проследовал в свой кабинет, опять-таки не удосужившись притворить за собой дверь. В кабинете, не снимая ни пальто, ни шляпы, бросился к столу и начал наводить беспорядок в его недрах. Наконец, с возгласом «Оно!» он потряс над головой каким-то документом и крикнул в коридор:

– Дежурный! Павлова ко мне!

Когда в кабинет вошел невысокий господин в серой тройке, Аркадий Францевич протянул тому клочок бумаги:

– Вот! Срочно доставить студента Лебедева! В любом состоянии!

Осень наконец-то разразилась настоящим октябрьским ливнем, будто торопясь расстаться с накопленными за затянувшееся бабье лето запасами влаги. С ночи лило сплошной пеленой, а утром выяснилось, что неба в Петербурге больше нет – пелена цвета старых застиранных простыней накрыла город, стерев Петропавловский шпиль и вкупе с совершенным безветрием обещая сохранение такой погоды как минимум до следующей ночи. «Ваньки» накинули резиновые плащи и укрыли спины своих каурок брезентовыми попонами, дворники жались по аркам и удрученно поглядывали из-под козырьков наверх в надежде обнаружить хоть малейшую прореху в сером облачном пологе.

Отобедав по обыкновению в «Астории», Владимир Гаврилович доехал на извозчике до участка, пошаркал ногами о лежащий у входа коврик, махнул зонтиком, стряхивая капли, кивнул поднявшемуся дежурному и двинулся уже было к лестнице, но надзиратель остановил его:

– Господин начальник, тут посетитель. С утра вас дожидаются.

С лавки поднялся высокий брюнет лет тридцати, с окладистой бородой, в невысохшем еще пальто дорогого сукна, поклонился и протянул руку:

– Господин Филиппов, я к вам. Константин Гилевич.

Владимир Гаврилович пожал протянутую руку, уточнил:

– Константин Серафимович?

Посетитель удивленно нахмурился.

– Но откуда? Ох, господи! С Андреем все-таки что-то случилось?

Филиппов взял молодого человека под руку, направился к лестнице и бросил через плечо дежурному надзирателю:

– Голубчик, распорядитесь, чтоб нам пару стаканчиков чая сделали, погорячее.

В кабинете, дождавшись, пока Гилевич снимет пальто и отхлебнет из принесенного стакана, Владимир Гаврилович спросил:

– Расскажите, с каким вы ко мне делом?

Константин Серафимович обхватил длинными бледными пальцами серебряный подстаканник, кашлянул и заговорил:

– Понимаете, я пришел сюда заявить о пропаже моего брата. Но складывается впечатление, что вы его уже нашли. Он жив?

Филиппов пододвинул к себе лист бумаги, взял перо:

– Давайте по порядку. Почему вы решили, что с вашим братом что-то произошло? Он занимался какими-то рискованными делами? Водил опасные знакомства?

– Ох, что вы, что вы! Он простой инженер, какие опасные связи, помилуйте!

– А я вот располагаю сведениями, что у Андрея Серафимовича имелись некоторые проблемы с московской уголовной полицией.

Константин Гилевич отодвинул стакан с чаем и с нескрываемой досадой выпалил:

– Ах, эта скверная история! Просто нужно было слушаться моего совета и заниматься делом, которому учился, а не лезть в коммерцию с великими князьями! Поверьте, мой брат – честный человек. Просто очень уж желающий разбогатеть быстро, оттого и придумывает всякие прожекты, иногда довольно фантастические, не сказать – безумные.

– Не кипятитесь, голубчик. С чего вы взяли, что ваш брат пропал?

Посетитель кивнул, продолжил свой рассказ:

– Понимаете, мы с матерью живем здесь, в столице. Собственно, мы с Андреем урожденные петербуржцы, но он после гимназии переехал в Москву, там и университет окончил. Он младше на четыре года. Так там после учебы и остался, говорил, что в Москве больше возможностей для делового человека. А несколько дней назад он телеграфировал мне, что собирается по делам сюда, в Петербург. Остановиться у нас не пожелал, не хотел стеснять, но пообещал, что непременно заедет к нам с матушкой. Какие уж тут стеснения, не чужой же человек! Он и правда заехал, второго числа, мы выпили чаю, мама пирог испекла. Андрей передал кое-какие документы и пригласил нас на будущий день в «Медведя». Вот только мы не дождались его ни на следующий день, ни сегодня от него ни слуху, ни духу. Адреса своего петербуржского он нам как-то не сообщил, потому я и пришел сюда. Вам ведь что-то известно? Вы же не зря знаете мое отчество? Что с Андреем? Умоляю, скажите уже! Мы с матерью с ума сходим!

Филиппов отложил свои записи, обошел стол, сел рядом со старшим Гилевичем, положил руку ему на плечо. Константин Серафимович с тревогой наблюдал за этими действиями полицейского начальника, а от прикосновения даже вздрогнул, и губы его задрожали.

– Крепитесь, голубчик. У нас есть основания полагать, что брата вашего убили позавчера ночью на квартире, где он остановился со своим помощником. Ну-ну, держитесь.

Гилевич молча достал из жилетного кармана большой клетчатый платок, спрятал в него лицо. Плечи его мелко подрагивали. Владимир Гаврилович сохранял деликатное молчание. Спустя пару минут Константин Серафимович вытер глаза, повернулся к Филиппову:

– Вы совершенно точно убеждены, что это брат? Абсолютно? Вы не ошибаетесь?

Владимир Гаврилович немного помедлил, будто взвешивая в уме, стоит ли сейчас вываливать на потрясенного мужчину все подробности убийства, но профессиональное пересилило личное.

– Нет, абсолютной уверенности у нас нет, есть лишь косвенные подтверждения. И вы, голубчик, в силах нам помочь их опровергнуть или напротив, установить сей факт окончательно. Вам нужно будет опознать тело убитого. Готовы?

Константин Серафимович судорожно сглотнул, побледнел, но твердо произнес:

– Я готов!

Что тут еще оставалось делать Филиппову? Он максимально ровным и спокойным тоном, предупредив о шокирующем содержании своего рассказа, поведал бедному Гилевичу страшные подробности убийства. К счастью, новых приступов рыдания эта повесть не вызвала, Константин Серафимович лишь сжимал побелевшие губы и время от времени закусывал нижнюю. В конце же рассказа он решительно поднялся, спрятал платок, застегнул пуговицы пиджака и сказал сквозь зубы:

– Ведите! Я узнаю брата в любом обличии.

Проводив Константина Гилевича после опознания трупа до выхода, Владимир Гаврилович, придержав дверь, с удивлением обнаружил, что дождь, казавшийся еще пару часов назад бесконечным, уже куда-то унесло, облака прохудились множеством ярко-синих прорех, в которые время от времени выглядывало солнце. Похвалив себя за то, что перед походом в холодный подвал к доктору Кушниру догадался надеть пальто, Филиппов вышел на улицу, перепрыгивая через струящиеся по улице мутные потоки, пересек проезжую часть, остановился на середине мостика, закурил.

Старший Гилевич младшего узнал мгновенно, снова разрыдался над обезглавленным телом, еле сдержал рвотные позывы при виде обожженной головы и отпросился хлопотать по поводу похорон, пообещав зайти завтра за заключением о смерти. Увы, ни деловых контактов брата, ни его сотрудников Константин Гилевич не знал. А значит, единственной возможностью кроме всероссийского розыска была тоненькая московская ниточка, находящаяся в руках Аркадия Францевича.

Докурив папиросу, Владимир Гаврилович снова изучающе поднял взор к небу. Многочисленные ясные проплешины ширились, лучи неумолимо ползущего к горизонту солнца из последних сил рвали ненастные тучи, высушивали их из грязно-серых портянок в белоснежную пуховую пряжу, прохладный ветер с залива загонял их куда-то за Охту, обещая к закату и вовсе очистить небосвод.

Филиппов перешел канал, неспешно, в полчаса, дошел до Юсуповского сада, с удовольствием вдыхая насыщенный озоном холодный октябрьский воздух. Несмотря на ливший совсем недавно дождь, свободных скамеек в саду оказалось немного. Перчаткой смахнув с одной из них не успевшие высохнуть капли и пару желтых листьев, Владимир Гаврилович с удобством расположился, откинувшись на спинку. В успокоившемся прудике отражалось почти уже ясное небо. Как удивительно, неожиданно подумалось Филиппову, что только в октябре бывает такое синее небо. Не белое, как в июле, и не фиолетово-серое, как в феврале, а васильково-синее, будто неумело нарисованное гуашью гимназистом-второклассником, который еще не умеет смешивать краски и отображать оттенки.

Владимир Гаврилович прикрыл глаза, прислушался к голосу большого города. Справа, на Садовой, тренькнул трамвай, взвизгнул стальными колесами, увозя своих пассажиров в сторону Невского. Где-то слева женский голос уговаривал какого-то Николеньку не бегать за голубями по лужам, угрожая немедленным завершением прогулки и потенциальной жалобой папеньке. Невидимый Николенька заливисто хохотал и, судя по хлопанью птичьих крыльев, угроз не пугался. С Фонтанки донесся приглушенный деревьями и расстоянием пароходный гудок. То спокойные, то истеричные, но в целом мирные звуки повседневной жизни. Кто там плывет на этом пароходике? Кем-то вырастет озорной Николенька? Что за публика едет в том трамвае? Может, качается там сейчас, держась за поручень и прижимая второй рукой бумажник, тот самый безымянный «секретарь» покойного Андрея Гилевича, оберегая от карманников так страшно заработанные деньги? Или проигрывает их сейчас у «Доминика» на бильярде какому-нибудь шулеру под кулебяку, раззадоривая себя старым «Мартелем» и нервно поглядывая на циферблат на запястье.

– Владимир Гаврилович! – Кто-то осторожно тронул его за плечо.

Филиппов вскинулся, захлопал сонно глазами, щурясь на отблески отражающегося в окнах домов предзакатного порыжевшего солнца. Перед ним стоял ротмистр Кунцевич, терпеливо дожидаясь, пока шеф проморгается.

– Господи, Роман Сергеевич, голубчик, как вы меня здесь разыскали? – поднялся с лавки Владимир Гаврилович.

– Несложно, – пожал плечами в ответ Кунцевич. – Вас же городовые в лицо знают. А отсюда до Офицерской всего трое городовых.

– Однако, – удивленно покачал головой Филиппов, но развивать тему не стал. – Что случилось?

– Звонили из Москвы, господин Кошко. Очень возбужденный, требовал вас немедленно разыскать.

К телефонному рожку прильнули вместе с ротмистром – благо голос Аркадия Францевича гремел так, будто тот не находился за семьсот верст от слушателей, а вещал из соседнего кабинета.

– Вы представляете, меня как громом ударило! Лебедев! Студент! Киев! Мыльница еще эта самая! Вы говорили, на ней монограмма была. Что именно, Владимир Гаврилович?

– Литера «А», голубчик. Только вы уж не скачите, успокойтесь, а то я совершенно ничего не понимаю.

– Сходится! Все сходится, дорогой вы мой! Именно, что «А», именно! Итак, по порядку. Я здесь в Москве завел такой же обычай, что и вы практикуете у себя в столице, – веду личный прием посетителей. Спасибо вам за науку, не раз выручала. Так вот! Как только домохозяйка показала мне эту записку, у меня в голове вся мозаика сложилась: студент, щедрый работодатель, поездка в Киев и эта ваша мыльница с буквой «А» – где-то я уже это слышал. И вспомнил! Три недели назад работаю с бумагами. Стучат. Входит дежурный, докладывает: «Господин начальник, вас там какой-то студент сильно желает видеть. Только он выпимши». Выпимши не выпимши, а раз завел такой уклад, изволь соответствовать: принимай, выслушивай. Заходит субчик, действительно, в студенческом мундире, довольно поношенном, и в самом деле еле держится на ногах. «Садитесь, – говорю, – что вам, молодой человек, угодно?» И он начинает мне рассказывать. Зовут меня, говорит, Григорий Сергеевич Лебедев. Г. Лебедев! Как в записке! Студент, говорит, но, мол, сейчас нахожусь в отпуске, и вот какая со мной беда приключилась. Увидел в газете объявление, что некий инженер ищет себе секретаря-студента на два месяца и аж на 250 рублей! Явился по указанному адресу, познакомился с нанимателем и работу получил.

– Вот уж беда, – буркнул Кунцевич, – за два месяца мое полугодовое жалованье.

– Что? – пророкотал рожок. – На что жаловался?

– Ничего-ничего, Аркадий Францевич, это у нас тут господин ротмистр на свою жизнь жалуется. Продолжайте, голубчик, не отвлекайтесь. – И выразительно посмотрел на Кунцевича.

– Так вот! Наниматель вел себя очень странно: почти ничего не расспрашивал об умениях господина Лебедева, но очень внимательно осмотрел сам предмет найма. На другой день повел его в «Сандуны». Студент наш, по его признанию, даже забеспокоился, не из содомитов ли тот инженер. Но нет, никаких поползновений подобного характера не случилось, но рассматривал, говорит, нашего голого студента весьма пристально и даже вроде как отметил с положительной стороны, что тот лишен каких бы то ни было особых примет: ни шрамов, ни родимых пятен – и в целом тело имеет чистое. Спустя неделю поехали наши товарищи в Киев, сняли в «Бель-Вю» один номер на двоих и занялись делами: весь день шлялись по лавкам, но ничего не покупали, будто бы и цели таковой не имели, по ощущениям самого Лебедева, а под вечер засели в гостиничной ресторации, где инженер, по словам моего посетителя, очень активно угощал перцовкой своего секретаря. Так усердствовал в этом процессе, что наш Лебедев уморился чуть не до бессознательности и еле добрался до постели. Хотя, уверяю, тут наш студент и сам наверняка проявлял похвальную инициативу. Так вот, поднялись они к себе. И тут важный факт, прошу запомнить: в номере патрон вдруг неожиданно предложил Лебедеву примерить свой пиджак и, когда тот оказался студенту впору, просто презентовал ему свой предмет гардероба. Наш Григорий Сергеевич дар принял, повесил на стул и завалился спать. Сколько он проспал, спьяну не помнит, но говорит, что проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Открыл глаза – и правда, инженер сидит за столом и вглядывается в спящего. Студент глаза закрыл, но засыпать поостерегся, стал наблюдать через ресницы. И видит жуткую картину: наниматель его, удостоверившись, что секретарь снова уснул, поднялся, подошел к спящему, дыхание послушал, понаблюдал. А потом, представьте себе, подходит к столу, ставит на скатерть свой дорожный саквояж, раскрывает его и достает пару длинных ножей. И все это не сводя глаз со спящего! Тут нервишки, расшатанные перцовкой, у Лебедева не сдюжили. Вскочил тот с кровати и в чем был – благо спать в ботинках завалился – выскочил из номера и прямиком на вокзал, на московский поезд. И свои вещи оставил, и даже пиджак подаренный забыл. Я тогда все это записал, в папочку вложил, студенту по его просьбе выдал трешницу на празднование избавления от страшной опасности и забыл за отсутствием надобности и состава преступления. А сегодня вспомнил! Лебедева отыскал и подробно опросил. И вот вам первый факт: показал я ему кусок пиджачной материи, что вы мне передавали, и тот хоть и с трудом, но материал опознал – тот самый дареный пиджак. Вот вам факт номер два: перечисляя мне оставленные в Киеве вещи, упоминал господин Лебедев серебряную мыльницу с монограммой «А». Не спрашивайте, почему «А», когда он Г. С. Л., – говорит, одолжил у кого-то. Это не суть важно. Потому как вот вам факт номер три: я предъявил ему фотокарточку Гилевича. И он уверенно опознал в нем своего нанимателя! А? Каково? Понимаете, что это значит?

Филиппов молчал, задумчиво потирая переносицу.

– Владимир Гаврилович? Хэллоу? Неужто разъединили? Ах, черти, устрою я вам!

– Нет-нет, я слушаю, Аркадий Францевич.

– Ваш покойник в Лештуковом – не Гилевич! А очередной секретарь!

– Да-да, голубчик, я понял, к чему вы ведете. Есть только одно необъяснимое «но» – сегодня труп Гилевича опознал его старший брат.

Теперь уже с московской стороны повисло молчание, и настал черед Владимира Гавриловича дуть в раструб аппарата и чертыхаться.

– Да, я слышу, просто размышляю, – отозвалось московское сыскное отделение. – Ну, я вижу только два объяснения. Либо обознался ваш братец – не зря же наш инженер так радовался отсутствию особых примет на теле у Лебедева. Значит, и сам таковых не имел. Когда ваш сегодняшний Гилевич нашего последний раз видел? Когда? Хм… Ну, в баню же они не ходили. Ну или он и сам вовлечен в эту аферу. А я вам хоть на кресте присягну – у вас в мертвецкой не Гилевич, а более невезучий студент! Потому и голову его в камине запекли, чтоб единственную отличительную черту нельзя было предъявить к опознанию.

– Доводы весомые, голубчик, спорить с ними трудно. Но каков мотив? В чем афера-то? Найти совершенно незнакомого человека, заплатить ему аванс, отвезти в другой город, чтобы оттяпать голову и выдать за себя – для чего? Причем готовился он основательно, без спешки – стало быть, вряд ли от кого-то скрывался и так следы путал. Нет, согласен, дело нечисто. Но кроме предположений у нас с вами ничего нет. Хорошо, поступим вот как. Мы покойника пока отдавать братцу не станем, сошлемся на следственную необходимость. А за ним самим установим наблюдение. Да, спасибо вам большое, Аркадий Францевич, всех благ.

Владимир Гаврилович отбил звонок, повернулся к Кунцевичу.

– Вот что, Роман Сергеевич, мы сделаем. Наблюдение само собой. А еще давайте-ка запрос по московским учебным заведениям направим – кто из студентов пропускал занятия в последнюю неделю. Впрочем, я Аркадия Францевича попрошу – так быстрее выйдет.

Наблюдать за Константином Гилевичем было не сильно хлопотно и даже откровенно скучно. С утра, почти ровно в девять часов, тот вышел из своей парадной, посмотрел на моросящее небо, раскрыл зонт и размеренно зашагал по улице, отмахиваясь от настойчивых приглашений извозчиков. Через пятьдесят минут он скрылся за тяжелыми дверьми Казанской полицейской части, где пробыл не более четверти часа, после чего снова появился на улице, уже несколько взвинченный и даже дерганый, посмотрел на часы, покачал головой, на этот раз махнул мокнущему под брезентовым плащом «лихачу», плюхнулся на диван и укатил в сторону Невского.

Пристроившись в хвост на неприметных дрожках, Кунцевич проводил пролетку Константина Серафимовича до конторы страхового общества «Россия» на Морской. Гилевич расплатился с возницей и вошел внутрь. На этот раз в здании он пробыл еще меньше, всего семь с половиной минут – Роман Сергеевич засекал по хронометру. И появился еще более заведенным: пристроившись в арке справа от парадной, он сунул в рот папиросу, которую сумел зажечь лишь с четвертой спички, сломав о коробок предыдущие три и даже громко выругавшись и буркнув «пардон» покосившемуся на него привратнику. Не докурив и до половины, он отбросил окурок, пешком по Гороховой дошагал до Садовой, там вскочил в шедший вниз трамвай. В вагоне вел себя нервно, то и дело сверял по часам время, будто бы куда-то торопился, – ротмистр наблюдал за клиентом с задней площадки поверх газетного листка. Но, выйдя на Покровской площади, направился к дому. Роман Сергеевич проводил его до той же парадной, от которой утром и начался их маршрут, заглянул чуть погодя внутрь, услышал, как хлопнула дверь на третьем этаже. Вот и все наблюдение – до самой темноты Гилевич квартиры не покидал, а в половине девятого и вовсе погасил свет.

Следующий день объект наблюдения провел еще менее увлекательно, хотя, казалось бы, куда уж меньше! Вышел из дому, так же оценил по состоянию небосвода погодные перспективы, дошагал до ближайшего ресторанчика с открытой верандой, уселся за столик и совершил заказ, весьма скромный – чашку кофе без сливок и сдобную сайку. Закусив столь неосновательно, отдал официанту бумажный рубль и продолжил сидеть, ожидая сдачу. И ведь дождался, настырный, хотя обслуживавший Гилевича рыжий малый настоятельно делал вид, что их взаимоотношения совершенно окончены. Получив же свои несколько монеток, Константин Серафимович их пересчитал и спрятал в карман, не оставив на столе даже гривенника на чай. После чего вернулся домой и больше уже на улицу не выходил.

На третий день повторился маршрут из первого: Казанская часть, общество «Россия», дом. С той лишь разницей, что весь путь был проделан пешком, несмотря на мерзкий холодный дождь. Кунцевич несколько раз пожелал своему визави провалиться под землю за то, что тоже был вынужден плестись за ним на своих двоих, ежась от попадающих за воротник прорезиненного плаща холодных струек. Но Гилевич и без этих проклятий к исходу третьего дня выглядел неважно: складка посреди лба не разглаживалась, папироса почти не покидала его рта, а под конец своего маршрута он и вовсе так обругал подлетевшего к нему на площади мальчишку-газетчика, что даже городовой крякнул и поднял бровь на такое несолидное поведение вполне респектабельного с виду господина.

Вечером, докладывая в очередной раз об итогах дневного наблюдения и с удовольствием отхлебывая в паузах обжигающий крепкий чай, Роман Сергеевич, дойдя до эпизода с продавцом газет, спросил начальника:

– Ей-богу, Владимир Гаврилович, может, отдать ему тело брата? Смотрите, как убивается. И так человеку нелегко, да и мать еще, думается, ему добавляет веселья. Да и не по-христиански это, если уж разобраться.

Филиппов пригладил усы, поднялся:

– Тут во всей этой истории мало христианского, не находите, голубчик?

Владимир Гаврилович достал портсигар, предложил коллеге, сам закурил, отворил окно, впуская в прокуренную за долгий день комнату влажный октябрьский воздух, прислонился к подоконнику.

– Вам ничего не показалось странным?

Кунцевич пожал плечами, понимая, что вопрос, скорее, риторический и служит прелюдией к дальнейшим рассуждениям.

– А я вот вижу как минимум два весьма любопытных факта. Первое – где мать покойного? У нее погиб сын, а пороги нашего учреждения обивает не она, а брат усопшего? Это, по-вашему, как – по-христиански? И вопрос номер два: что так настойчиво пытается получить этот самый брат от страховой конторы? Не здесь ли прячется мотив? Что скажете, голубчик?

Кунцевич снова неопределенно покачал головой:

– Прикажете выяснить?

– Нет-нет, вы продолжайте наблюдение. Только уж зонтом не манкируйте, не хватало мне еще вашей простуды. И так службу некому справлять. И вот что – ежели завтра наш Константин Серафимович снова решит заглянуть в «Россию», вы уж, голубчик, мне протелефонируйте незамедлительно.

Похоже, начинать рабочий день не с крепкого чая, а с телефонного разговора становилось уже традицией. Владимир Гаврилович с сожалением посмотрел на дымящийся стакан, с досадой – на черный телефонный аппарат. Трезвонил тот, что стоял на столе, городской. Радовало лишь то, что так рано звонить из канцелярии градоначальника не могли – не имел генерал-майор Драчевский обыкновения беспокоить в дополуденные часы своих подчиненных. Филиппов чуть было не позволил себе смалодушничать и вовсе проигнорировать эту черную тарахтелку, но вспомнил о ротмистре Кунцевиче и Константине Гилевиче и все-таки снял трубку. Чутье не подвело – из аппарата донесся приглушенный шепот ротмистра:

– Владимир Гаврилович? Слышите меня? Опять в страховое заявился. Видно, скандалил, потому как его под локоть вывели, почти что вытолкали.

Филиппов потер висок, подгоняя мысль.

– Вы вот что, голубчик, – если он отправится теперь домой, то и бог с ним, возвращайтесь на службу. А если побежит к нам документ о смерти брата опять требовать, то летите стрелой к нему домой, расспросите дворника, с кем он живет. Не нравится мне, что мать покойного и беспокойного похожа на призрак. Существует ли она вовсе? А я пока в «Россию» наведаюсь.

Владимир Гаврилович дал отбой, схватил с вешалки пальто, но только сунул правую руку в рукав, как аппарат заголосил снова. Чертыхнувшись, Филиппов свободной рукой схватил трубку, прокричал:

– Что еще?

На другом конце повисла пауза, а после знакомый голос удивленно произнес:

– Простите?

Чертыхнувшись еще раз, но теперь уже мысленно и в свой адрес, Владимир Гаврилович опустился в кресло – накаркал сам, кроме себя и некого винить. Видно, что-то разбудило столичного голову раньше обыкновения, и ничего хорошего это не сулило.

– Виноват, Даниил Васильевич. С агентом разговаривал, подумал, что он опять телефонирует. Доброе утро.

Драчевский грозно хмыкнул и заговорил уже без удивления:

– Это очень хорошо, что оно у вас доброе. А у меня вот не очень. Вы мне не расскажете, почему я об обезглавленных коммерсантах узнаю из газет, а не от начальника сыска?

– Опять виноват. Но в полицейской сводке эта информация присутствовала.

Генерал сконфуженно крякнул:

– Раз была, значит, не виноваты. Что уж из меня тирана строить. Каковы успехи?

– Успехи относительные. Установили личность убитого, выявляем круг близких контактов. Ведем наблюдение за родственниками. Обычная сыскная работа. Вот в пальто меня застали, Даниил Васильевич, собирался как раз по этому делу прогуляться.

Трубка помолчала, а потом резюмировала уже вовсе миролюбиво:

– С завтрашнего утра вы уж докладывайте мне о ходе следствия. Можно по телефону, чтоб не тратить время. Но ежедневно. Не позднее десяти часов.

Заверив градоначальника в готовности к ежеутренним докладам, Филиппов попрощался, запер кабинет, вышел из участка, отмахнулся от приподнявшегося на козлах извозчика и зашагал степенно в сторону Вознесенского проспекта, щурясь на бессовестно улыбающееся солнце и отстукивая себе ритм наконечником зонта, будто тростью. Не позднее, чем через четверть часа, Филиппов уже вкладывал монетку в ладонь швейцара, предупредительно распахнувшего ему дверь страхового общества «Россия». Мраморная лестница с тяжелым ворсистым ковром под медными прутьями провожала посетителей в просторную залу со множеством одинаковых столов, за которыми, казалось, сидели совершенно одинаковые клерки и чуть ли не синхронно переворачивали бумаги. Отрекомендовавшись и изложив цель своего визита подлетевшему к нему с расторопностью официанта молодому и очень румяному господину и получив в ответ почтительный поклон, Владимир Гаврилович через еще одну лестницу был проведен на следующий этаж и усажен в приемной, размерами, убранством и даже техническим оснащением совершенно не уступающей генерал-губернаторской: здесь имелся даже телеграфный аппарат, весело шуршащий выползавшей из его железного чрева бумажной лентой. Розовощекий юноша скрылся за высокими резными дверьми, буквально через мгновение выпорхнул из-за них обратно в приемную и сделал приглашающий жест рукой.

Внутри громадного кабинета из-за вполне соответствующего его размерам стола навстречу начальнику столичного сыска, радушно улыбаясь и приветственно раскинув руки, спешно двигался усатый господин с идеальным пробором в вороной шевелюре. Черный визитный костюм английской шерсти, крупный, но без излишка бриллиант в галстучной булавке, золотая цепочка часов – при первом же взгляде на хозяина кабинета у визитера не должно было даже возникнуть сомнений, что дела у страхового общества «Россия» идут великолепно. С фотографического портрета над хозяйским местом за порядком в полный рост присматривал государь император.

– Владимир Гаврилович! Какая честь! – обеими руками ухватив протянутую ладонь, затараторил управляющий. – Игнатьев Дмитрий Анатольевич, глава «России».

Хмыкнув такой двусмысленной аттестации, Владимир Гаврилович уселся на предложенный стул, согласился угоститься чаем и, уже размешивая в полупрозрачной фарфоровой чашке серебряной ложечкой сахар, заговорил о сути:

– Дмитрий Анатольевич, предполагаю, что вы честно храните тайны своих клиентов, но мне крайне необходимо понимать, чего именно от вас требует, скажем так, мой клиент. К вам в последнее время с какой-то странной настойчивостью ходит некто Константин Серафимович Гилевич. И информация о цели его визитов может существенно облегчить мне раскрытие одного страшного злодеяния.

– Как же, как же, читал в «Листке» об убийстве А. С. Гилевича, – с готовностью откликнулся Игнатьев. – Конечно, вы правы – мы хоть и не банк, но учреждение, которое обещает своим клиентам сохранение интимности. Тем не менее мой долг гражданина выше долга коммерсанта. – На последних словах Дмитрий Анатольевич даже как-то приосанился и чуть скосил глаза на фотографию на стене. – Господин Гилевич требует от нас оплатить страховой полис своего брата. Андрей Серафимович месяц назад застраховал в нашем московском отделении свою жизнь на пятьдесят тысяч рублей, и теперь его брат желает получить эти деньги, не имея на руках свидетельства о смерти.

Прямо из кабинета управляющего Филиппов позвонил в Казанскую часть, узнал у Кунцевича, что старший Гилевич после визита в «Россию» сел в трамвай и направился к дому, распорядился взять двух агентов и ждать с ними в автомобиле у парадного, где обитали Константин Серафимович с матерью.

– И вот что, – немного помедлив, сказал Владимир Гаврилович, – револьвер мой захватите из верхнего ящика.

Не смотря на неизменившуюся погоду, выйдя (хотя тут уместнее было бы сказать «выскочив») из страхового дома, Владимир Гаврилович нетерпеливым жестом подозвал «лихача», сказал тому адрес и посулил рубль сверху за скорость. Дальше Владимиру Гавриловичу оставалось лишь беспокойно ерзать на кожаном диване.

Наконец, проскочив Покровскую площадь, он велел извозчику остановиться прямо за прижавшимся к тротуару черным «Рено», расплатился, махнул рукой сидевшим в машине ротмистру с филерами, чтоб следовали за ним.

Поднявшись на третий этаж, Владимир Гаврилович, возглавлявший эту кавалькаду, обернулся к шедшему следом Радкевичу, протянул руку. Ротмистр вытащил из кармана пальто небольшой браунинг, вложил в ладонь шефу. Филиппов повернулся к двери, убрал за спину правую руку с оружием, а левой негромко постучал. Не дождавшись реакции, постучал сильнее, потом подергал ручку – и створка поддалась. Кивнув одному из агентов, Владимир Гаврилович пропустил того вперед, сам двинулся за ним, уже не пряча револьвера. Вешалка в темной прихожей оказалась пустой. Как выяснилось минуту спустя, пустой была и вся небольшая квартира. Ни вещей в спальне и гостиной, ни мыльных принадлежностей в клозете. Филиппов спрятал в карман браунинг, попросил одного из филеров:

– Марченко, голубчик, разыщите старшего дворника. Только без шума. А мы с коллегами вас здесь обождем.

Дворник, старательно супя косматые брови, рассказал, что жительствовал Константин Гилевич один, никакой матери при нем не было, объявился он на другой день после того, как его младший брат с секретарем вселились в квартиру генеральши Котович в Лештуковом переулке, и что, как и брат, уплатил за месяц вперед. Вот и вся история.

Вернувшись к себе в кабинет, Владимир Гаврилович поначалу ходил из угла в угол, прокручивая в голове предстоящий ему поутру разговор с начальством и куря папиросу за папиросой. Картина выходила отвратительная – единственную ниточку, которая могла привести к Андрею Гилевичу, сыскная полиция упустила, и виной тому стал сам ее многоопытный начальник. Нельзя было снимать наблюдение. Непростительная оплошность, за которую следовало бы гнать его в шею с должности, да и из сыска. А может, еще и погонят. Сошлют в железнодорожную жандармерию охранять какие-нибудь двести верст пути. Не зря же Даниил Васильевич так озаботился этим случаем, не иначе как из министерства тоже на него наседают.

Когда во рту от папирос стало нестерпимо кисло, Филиппов топнул ногой и заругался сам на себя уже вслух и совершенно по иному поводу:

– Что за мальчишество, ей-богу, господин пока еще статский советник! Как будто вы, милостивый сударь, из-за чинов в сыщики подались! Не из-за выволочки будущей ты, Володя, тут надымил, будто паровоз. Тебя задело, что какие-то сосунки тебя обыграли, будто мальца зеленого. Ну так соберись тогда и себе самому докажи, что ты еще в состоянии соответствовать и чину, и репутации.

После такой решительной самоэкзекуции задышалось и впрямь посвободнее, несмотря на папиросный туман. Решив, что на сегодня уже достаточно и беготни, и терзаний, Владимир Гаврилович запер кабинет, улегся на диван, подложив под голову стопку папок, и принялся загибать пальцы.

Итак. Обналичить страховой полис у братьев не получилось. Это, кстати, можно занести в актив сыскному отделению. Большой палец. Судя по всему, с деньгами у них негусто: экономия на извозчике, скупердяйство в кафетерии. Указательный палец накрыл сверху большой. Тем не менее, надеяться на полное безденежье не стоит – с утра во всех полицейских отделениях огромной империи появится описание и младшего Гилевича тоже, словесный же портрет старшего уже давно доведен до каждого городового и жандарма. Еще два пальца загнулись. И все равно негусто, не набралось даже на кулак.

Брегет тренькнул в жилетном кармане, отыграл куплет гимна и отзвонил восемь раз. Владимир Гаврилович потянулся, хрустнул занемевшей от канцелярской «подушки» шеей. Пора домой, утро вечера мудренее. Живот согласно буркнул.

Филиппов поднялся со своего неудобного ложа, натянул пальто, перчатки, шляпу, сбежал по лестнице. По должности начальнику сыскной полиции полагалась служебная квартира тут же, на первом этаже, но Владимир Гаврилович пользовался ею крайне редко, только когда выдавалось какое-нибудь особое ночное бдение – облава, к примеру, или оперативные допросы. Без нужды пренебрегать домашними обедами он не любил. Посему, подняв повыше воротник, он спрятал ладони в карманах пальто и чертыхнулся, нащупав рубчатую рукоятку браунинга, но возвращаться было лень. Вжав ради пущего ветрооберегательного эффекта голову в плечи, он свернул налево за угол, несолидно просеменил по переулку до юсуповского забора, направо на Офицерскую, с нее в Фонарный.

Фонарный переулок свое название оправдывал лишь частично: огни горели только на углах домов, оставляя между ними практически непроглядные участки и совершенно не проникая в арки. Немного света перепадало мостовой от окон из-за не до конца задвинутых гардин, но навигации это помогало не сильно. Еще раз помянув черта, Владимир Гаврилович пообещал себе непременно направить запрос в канцелярию градоначальника с описанием ситуации с уличным освещением и объяснением зависимости от него уровня преступности в столице – и даже уже мысленно принялся составлять реляцию, как скорее почувствовал, чем увидел метнувшуюся ему наперерез из-под арочного свода темную фигуру. Рефлексы, как всегда, опередили разум – голова еще заканчивала фразу для завтрашнего письма, а левая рука, вынырнув из кармана, крепко ухватила резвую тень за место, где должен был находиться ворот (что-то на него похожее там, к счастью, оказалось – то ли шарф, то ли платок), дернула на себя. Одновременно ноги повернули туловище сыскного начальника против часовой стрелки, подставили неопознанному субъекту бедро, увлекая того на неприятную встречу с холодной твердой мостовой. Правое колено придавило упавшего к земле, а правая рука моментально уперла уже лежащему противнику в подбородок короткий ствол револьвера, щелкнув курком.

– Ну вы даете, начальник! – восхищенно прохрипела тень.

– Жихарь? – узнал в лежавшем дельца из Холмуш Филиппов. – Перешли от скупки награбленного непосредственно к грабежам?

Владимир Гаврилович поднялся, протянул руку Сеньке. Тот, кряхтя, тоже принял вертикальное положение.

– Сами же просили известить, ежели кто объявится с цацками вашими. А как мне вас известить, не в кабинет же к вам заявиться? Вот и жду. Не под фонарем же мне торчать?

– Торчали бы под фонарем – попали бы ко мне в кабинет с городовым. И без подозрений обошлось бы, и переночевали бы в тепле, – хмыкнул в усы Филиппов. – Ну извините, Семен. И радуйтесь, что я вам не сломал ничего от неожиданности. Почему здесь ждали?

– Так вы всегда одной дорогой домой ходите. Здесь самое удобное место, темно, от городовых далеко.

Пообещав себе кроме жалоб городскому начальству на уличные фонари еще и разнообразить свои привычные маршруты, Филиппов рыкнул:

– Рассказывайте. Какие новости вы мне принесли?

Сенька чиркнул спичкой, подобрал оброненный картуз и только после этого зашептал:

– Бока приносили вчерась. Как вы сказывали, не на цепке, а на ремешке, чтоб на руку надевать.

– Кто?

– Высокий хлыщ. В пальте дорогом.

– Родинка была на щеке? Вот здесь?

Сенька почесал затылок под картузом.

– А леший его знает. У него бородища была почти как у попа.

– Брюнет? Лет тридцати? Вот такого роста? – Филиппов показал ладонью.

Сенька кивнул утвердительно на каждый вопрос.

– Приняли часы?

– А как же. Вот они. – Циферблат поймал свет дальнего фонаря, бросил тусклый «зайчик» на стену арки.

– Часы забираю. Забираю-забираю, считайте, что я их у вас на облаве изъял. За продавцом не догадались проследить?

– Обижаете, начальник, – действительно расстроенно шмыгнул носом Жихарь. – Мальчишку за ним послал. Запомните адрес?

– На Садовой? У Покровской площади?

Жихарь снова кивнул, теперь уже удивленно. Который уже раз за день Владимиру Гавриловичу захотелось помянуть черта. Сдержавшись, он достал из кармана бумажник, выцепил красненькую бумажку, протянул Жихарю.

– Держите. Компенсация за риск и труды.

Сенька заложил руки за спину и ответил уже с неподдельной обидой:

– Не надо, господин Филиппов. Мы ж не за-ради денег. Уважение к вам имеем большое, потому как и вы к нам по-людски. При какой же нужде здесь бумажки? Не надо. Бывайте.

– Таким образом, мотив теперь вполне очевиден, да и вся схема аферы представляется довольно прозрачной: найти похожего фигурой и возрастом молодого человека, без особых примет, да и желательно без близких родственников, дабы исчезновение не сразу стало заметным. Этим же объясняется и указанная в объявлениях предрасположенность к студентам в академических отпусках или только что окончивших учебу – чтобы не хватились в университете или на службе. Застраховать собственную жизнь, а после умертвить своего «двойника», затруднив его идентификацию. Понятна и роль брата – не может же сам «покойный» предъявить к оплате страховой полис.

Трубка отозвалась не сразу:

– И каков, вы говорите, размер выплаты?

Владимир Гаврилович подсмотрел в записи:

– Пятьдесят тысяч, Даниил Васильевич.

– Да уж, – задумчиво протянул градоначальник, – вот вам и цена человеческой жизни. Продолжайте.

Филиппов вздохнул и даже подтвердил вздох движением руки, хотя понятно, что собеседник этой его жестикуляции видеть не мог, – встречал Владимир Гаврилович на своем профессиональном веку цены и пониже. Но продолжил:

– Да, собственно, в дальнейшем все не так уж и весело – событий много, а результата ноль. Сразу из страхового товарищества, прямо из кабинета управляющего, я телефонировал в участок, надеялся застать там ротмистра Кунцевича. Его я застал, а вот на квартире Гилевича мы с Романом Сергеевичем никого не обнаружили – ни брата, ни матери. Да последней, похоже, и вовсе не было. Старший дворник показал, что Константин Гилевич жил один, въехал после убийства в Лештуковом, возможно, что и прибыл в город вместе с братом или сразу за ним. Жилье оплатил до конца октября. В самой квартире женских вещей тоже не обнаружено. Ночевать Константин Серафимович не пришел. Объявили в розыск и этого Гилевича тоже, в квартире посменно дежурят агенты, предупредили страховщиков, но надежды, что он снова объявится с полисом, мало: без свидетельства о смерти выплат ему не видать. А с деньгами, судя по всему, у них туго – накануне Константин Гилевич продал скупщику «похищенные» при убийстве часы. Часы опознала горничная Анастасия Зотова.

– Что думаете предпринимать?

– Попробуем зайти со стороны учебных заведений. Запросы уже разосланы, попытаемся все-таки опознать убитого, потянем за эту ниточку.

Трубка снова помолчала, отзываясь лишь легким потрескиванием, а потом резюмировала:

– Ниточку эту тяните, а я со своей стороны вот чем помогу: прямо по окончании нашего с вами разговора свяжусь с товарищем министра финансов, попрошу, чтобы обязали страховые сообщества без исключения уведомлять обо всех крупных страхованиях жизни. Лично вас. Есть основания полагать, что эта семейка не остановится после неудавшейся попытки, попробует все-таки обогатиться таким варварским способом. Так что нам личность убитого очень бы помогла – страховать-то теперь братья станут его персону. Хорошего вам дня. Честь имею.

Владимир Гаврилович положил трубку на аппарат, откинулся в кресле, хрустнул пальцами. Конечно, Даниил Васильевич был прав. Сам же надедуктировал про бедственное финансовое положение братьев. Так что те вполне могли решиться и на повторную аферу. А значит, сыскной полиции необходимо оказаться расторопнее злодеев. Дело установления личности убитого в Лештуковом переулке после замечания генерала Драчевского из обычного эпизода расследования превращалось в наиважнейшую из задач, в ключевой момент. Ведь не настолько же глуп «покойный» Гилевич, чтобы попробовать еще раз застраховать себя под настоящим именем? Нет, этот субчик совершенно не глуп, совсем напротив – хитер, умен и безжалостен! Возможно, само преступное предприятие изначально задумывалось как многоразовое: нашел себе двойника, некоего господина N, убил, завладел документами и следующего двойника ищет уже не инженер Гилевич, а тот самый господин N. И кто знает, каковы аппетиты у этого злого гения, какой длины цепочку он для себя отмерил. А ведь если счет пойдет уже не на единицы, то материальная сторона вовсе может отойти на дальний план – и мы получаем нового Радкевича-Кровяника с очередной сверхидеей! Владимир Гаврилович поежился, провел рукой по лицу, отгоняя жуткие воспоминания. Надо будет поторопить московского коллегу, им срочно необходимо знать новое имя Андрея Серафимовича Гилевича!

А между тем торопить Аркадия Францевича Кошко нужды не было – тот сам горел жгучим желанием поскорее расквитаться с этим делом. Но увы, как известно, быстро только сказка сказывается. Первые ответы из московских учебных заведений начали поступать лишь через неделю после разосланных запросов. И каждый день этой невероятно долгой недели начинался у Аркадия Францевича одинаково – сперва звонок из Петербурга от бывшего патрона, заканчивающийся сочувственным «ну что ж, подождем, голубчик», а после громкое сетование на недостаточную скорость технического прогресса. Начальник московского сыска выходил в центр общего кабинета и под внимательно-уважительное молчание подчиненных пускался в футуристические мечтания о чудесной машине наподобие телеграфа, в которую в недалеком будущем любая машинистка сыскного отделения могла бы поместить набранный на печатной машинке запрос, и это чудо техники по своим телеграфным (или какие там будут лет через двадцать) проводам связалось бы со своими железными братьями, установленными во всех государственных и коммерческих учреждениях, – и извольте получить и расписаться, вот вам полнейший список лиц, которых вы желали разыскать, адреса, фотографические портреты, краткая биография и даже описание пристрастий. Заканчивались все эти рассуждения неизменной фразой: «А нас с вами, милостивые господа, тогда за ненадобностью отправят в Ялту, тележки с мороженым от вороватых котов охранять».

Но спустя ровно семь дней откликнулся Московский университет. После потянулись и остальные. Всего по итогу набралось двадцать восемь имен. По каждому адресу был направлен агент, не принимая даже во внимание то, что в списке не оказалось ни одного Александра Алексеевича. Господин Кошко ни разу не встречал домовладелиц с плохой памятью на имена или лица, но как знать, может, мадам Песецкая должна была стать в этом перечне первой? Однако увы – все поименованные оказались по своим адресам. Даже будущий медик Сергеев в Твери и недоучившийся юрист Сологубов в Лебедяни, в чем неугомонный Аркадий Францевич убедился лично.

Выслушав финальный доклад, Владимир Гаврилович выругался, извинился, еще раз чертыхнулся, объяснил, что бранит он себя, а не московского коллегу, поблагодарил за хлопоты и попрощался. А после крутанул ручку на городском аппарате и попросил соединить его с канцелярией генерал-губернатора.

– Моя оплошность, Даниил Васильевич, – резюмируя, подвел итог своей речи Филиппов. – Сам не понимаю, почему решил, что студент должен быть непременно московским.

– Что ж, как вы любите говорить, голубчик, оплошность не самая великая. От страховщиков есть новости?

– Есть, и прелюбопытные. Во-первых, наш господин Гилевич до своей мнимой кончины успел застраховать свою драгоценную жизнь не только в «России», но еще и в «Первом страховом обществе» прямо через улицу от петербургского отделения, в обществе «Нью-Йорк», а еще в «Северном страховом обществе» в Москве. Так что общий куш, который хотели сорвать братья Гилевичи, вырос до двухсот пятидесяти тысяч. Но ни в одну из контор никто с требованиями не являлся. Среди вновь застраховавшихся за это время наш с вами знакомый тоже не всплыл. То ли мы переоценили размер его денежных затруднений, то ли же пока идет подготовка к новому преступлению. Так что время у нас еще есть. Продолжаем действовать, Даниил Васильевич. Ищем студента. Просматриваем объявления в газетах. Работаем.

– Про Гилевичей тоже ничего?

– Ничего. Константин, вероятно, все еще в Петербурге, а Андрей мог, конечно, замазав родимое пятно или прицепив бороду, выехать по паспорту убитого. Так что без той самой студенческой ниточки мы ищем иголку в стоге сена, простите.

– Долго эта ниточка вьется, долго.

«Ниточка» принесла улов в первую неделю ноября, когда в Петербурге дворники уже сменили метлы на лопаты, в речках и канавках загустела вода, а под мостами даже намело сугробы. Столичные институты и университет предоставили имена полутора десятков отсутствующих. В числе оных наличествовал некий Александр Алексеевич Прилуцкий, студент технологического института. В середине лета испросил академический отпуск в связи со смертью отца и отбыл в Москву. Владимир Гаврилович даже хлопнул в ладоши, читая институтскую справку. Наконец-то есть о чем говорить в ежеутреннем докладе вместо уже надоевшего «работаем»!

После короткого разговора с Драчевским, заручившись у того разрешением лично отправиться в древнюю столицу и получив вместе с разрешением еще и привилегированный проезд до места, Филиппов соединился с Москвой, не застал на месте Кошко, оставил тому сообщение о скором визите, тут же по городскому позвонил домой, тоже уведомил о предстоящей служебной поездке и попросил супругу прислать ему к поезду саквояж.

По дороге на Николаевский вокзал инструктировал вызвавшегося его проводить Кунцевича:

– Роман Сергеевич, голубчик, я буквально на день-два, не больше. Давайте условимся: ежедневно в десять утра и в четыре вечера будьте у телефона. Могу и не позвонить, но вы уж подежурьте. Десять минут не звоню – значит, можете быть свободны.

На вокзале, приобняв и коротко чмокнув жену в щеку, под аккомпанемент паровых свистков пообещав давать регулярно о себе знать, он под заинтересованные взгляды первоклассной публики бодро поднялся по ступенькам генерал-губернаторского салон-вагона, помахал жене и ротмистру через стекло, поудобнее устроился на мягком диване и десять минут спустя, не дождавшись чая, уронил голову на грудь и тихо засопел в свои пушистые усы под мерное покачивание состава: известно, что ничто не успокаивает нервы лучше метронома вагонных колес.

Проснулся он уже от седого утреннего света за окнами. Мимо проплывали припорошенные снегом деревья, изредка попадались серые одноэтажные домики, вросшие в землю чуть не по окна и курящиеся тощими струйками дыма из закопченных труб. Лохматые собаки, захлебываясь, облаивали пыхтящее чудовище, по нескольку раз на дню тревожащее их быт. На вспаханных под зиму полях снега и вовсе почти не было – так, робкая крупяная изморось, будто грязную тюлевую скатерть набросили на давно не скобленный, почерневший от времени и пролитого вина трактирный стол.

На одном из переездов поезд замедлил ход, проплывая мимо короткой вереницы саней, ожидающих, когда закоптившая и без того грязное небо гусеница освободит им дорогу. Спешившиеся мужички поснимали шапки, кланяясь ползущим вагонам, а румяная щекастая баба в цветастом платке высунулась из передних саней и с любопытством разглядывала поезд, щурилась, хмурила присыпанные инеем брови, пытаясь высмотреть незнакомую ей жизнь за незамерзающими окнами вагонов первого класса.

В дверь деликатно постучали. Дождавшись торопливого «да-да», вошел кондуктор.

– Не желаете ли чаю, Владимир Гаврилович?

Филиппов сладко потянулся, похлопал себя по щекам, еле сдержав зевок.

– Пожалуй, можно и чаю. Долго нам еще до Москвы? Хотелось бы побриться.

– Час с четвертью – только что Клин проехали. Успеете и чаю выпить, и туалет совершить.

На перроне Николаевского (только теперь уже московского) вокзала над суетящейся массой встречающих и провожающих величественным утесом возвышалась фигура Аркадия Францевича Кошко. Потоки людей огибали его, подобно вешним водам, пробивающим себе дорогу среди грязных мартовских сугробов. Обнявшись и по-московски троекратно облобызавшись, коллеги и приятели обменялись последними новостями о здравии родных – будто бы с последней телефонной беседы не прошло менее суток. После приветственных ритуалов саквояж Владимира Гавриловича был торжественно передан безымянному молодому человеку в кожаной куртке и шоффэрской кепке с очками, и вся троица, обойдя здание вокзала справа, вышла на Каланчевскую площадь и погрузилась в черный автомобиль.

Тут же, в машине, глядя сквозь мокрые хлопья снега на утреннюю ноябрьскую Москву, Филиппов выслушал последние новости делового характера. Аркадий Францевич, иногда даже азартно потирая друг об друга ладони, рассказывал о событиях прошедшего вечера:

– Как только получил я ваше сообщение, не стал дожидаться утра, полетел по адресу Прилуцкого. Хозяйку застал на месте. Так и так, говорю, где квартирант ваш, Александр свет Алексеевич? Очень он мне потребен для дела государственной важности. Нету, говорит. Съехал на два месяца, так как нашел очень выгодную службу помощником у какого-то купчины. Так, говорю. Купчину того живьем видала? Никак нет, отвечает, не видала. Начинаю по датам ее спрашивать – все сходится копеечка в копеечку. Службу, говорю, как нашел? – Через газету. – Уехал куда? – В Петербург. – Роста и сложения Александр Алексеевич какого? – Высокого, говорит, и плечист, как будто не студент, а будочник на Сухаревке. Ну, тут уж я и заявляю – открывай, говорю, милая, дверь, есть у меня твердые убеждения, что квартирант твой домой уже не вернется. Она охнула, ахнула, слезу даже обозначила, но в комнату впустила. Фотокарточки мы, к сожалению, не обнаружили, зато нашли вот что! – Аркадий Францевич вытащил из кармана пальто связку писем, перевязанных бечевкой. – Письма от тетушки из Смоленска, Алены Степановны Козиной. Частые и довольно теплого содержания. Последнее нераспечатанное, лежало отдельно на столе. В нем тетушка как раз и выражает радость из-за того, что Сашенька нашел такую выгодную службу, хоть и печалится, что тот не посетит ее на Казанскую, как обещал. А главное – желает долгих лет жизни новому благодетелю племянника Андрею Серафимовичу! А? Каково? Прямо в яблочко! Так что вы уж не обессудьте, но мы сейчас едем не в наш гостеприимный участок и не в гостиницу, а прямиком на Брестский вокзал. Там в буфете закусим – ну не могу же я вас не накормить! Расстегайчиков и бубликов московских вам не миновать. А после сразу на первый же поезд в варшавском направлении. Засветло будем на месте.

Филиппов покачал головой:

– Про Брестский вокзал и варшавское направление совершенно согласен. А расстегайчиков и бубликов давайте мы с собой попросим завернуть. Употребим их в поезде с чаем, голубчик. И без того много времени упущено.

На вокзале Аркадий Францевич, усадив Филиппова с так и оставшимся безымянным шоффэром в вокзальном буфете и подробно проинструктировав последнего по меню, исчез с загадочными словами: «Поспешу в чертоги каменные». Вернулся он как раз ко времени, когда буфетчик вынес два увесистых свертка, пахнущих так, что у Владимира Гавриловича заурчало в животе.

– Вот! – торжественно воздел над головой руку Кошко. – Два билета в первый класс до Смоленска. В спальном. С плацкартой! Через полчаса отправляемся, состав уже подали.

В третий раз за последние сутки Владимир Гаврилович окунулся в мазутно-угольные ароматы железнодорожного перрона. Кого только не перемалывала эта дымная громыхающая машина своими лязгающими челюстями – были тут и дамы в вуалетках и песцах, и господа в мягких шляпах и с бобровыми воротниками, и крестьяне-мешочники в смазных сапогах и душистых овчинных тулупах, и чиновники в форменных шинелях, зябко натягивающие на уши фуражки, и купцы в лисьих шубах, сливающихся с рыжими бородами. Разделив в здании вокзала пассажирскую массу по достатку и сословиям, жизнь заново перемешала всех на перроне – и только для того, чтобы снова всех рассортировать на «синих», «желтых», «зеленых» и даже «серых».

Два сыскных начальника проследовали до своего синего вагона, предъявили кондуктору билеты.

– Любезный, вы загляните к нам, как тронемся, мы с коллегой тут снеди набрали, так уж сервируйте нам завтрак, не сочтите за труд, а то мы в хлопотах государственных по-человечески поесть не успели.

Кондуктор внимательно рассмотрел протянутые бумажки, вернул с укоризненным замечанием:

– У нас, господа, вагон-ресторан имеется замечательный. А в Ярцево буфет превосходный, немочка одна держит, – вкуснее кофе и булочек вы в жизни не едали.

Аркадий Францевич театрально взмахнул свободной рукой:

– Не переживай, братец, мы и ресторан посетим, и булочек немецких непременно отведаем. «Шустовский» в ресторане-то имеется? Но сперва нам в купе накрой. И чаю, будь любезен.

Спустя три четверти часа товарищи под монотонное осеннее однообразие заоконного пейзажа, под мелкое дребезжание ложечек в забытых стаканах с чаем с отменным аппетитом уничтожали с клейменых поездных тарелок те самые расстегайчики, румяные кулебяки, бутербродики с паюсной икрой, пирожки и пожарские котлеты, запивая все это английским портером, четыре бутылки которого предупредительно сунул в свертки вокзальный буфетчик.

Засветло, разумеется, в Смоленск не прибыли: поезд стоял на каждой станции не менее получаса, так что действительно в Ярцево удалось и густого крепкого кофе напиться, и нежнейшими ватрушками и булочками подкрепиться. Когда же наконец железные колеса сделали свой последний оборот, остановились, а паровоз протяжно свистнул, обдав носильщиков обильной порцией плотного пара, небо уже загустело, засерело, отражая кучевым брюхом огни вечернего города.

Перехватив «лихача» на вокзальной площади прямо из-под носа у какого-то усатого типа, Аркадий Францевич назвал адрес, кивнул названной цене, и путь продолжился теперь уже под скрип снега и цокот шипованных подков. Ехать пришлось на другой берег, через черный неприветливый Днепр, мимо кремлевских пузатых сводчатых башен, в Офицерскую слободу.

Крикнув «тпру» у маленького двухэтажного деревянного домика, извозчик принял деньги, благодарственно приподнял шляпу и поинтересовался:

– Вы, господа хорошие, тут с ночлегом али как? А то ведь, ежели уеду, на этой улице вам экипаж ни в жисть не сыскать, придется до самого Сосновского бульвара топать. А то могу обождать.

– Обожди, голубчик. – Филиппов протянул вознице гривенник. – Мы быстро.

В доме светилось всего одно окошко во втором этаже, поэтому на стук в дверь отозвались не сразу. Прошло, должно быть, минут десять, когда подмороженные окошки крылечка тоже осветились, на одном отдернулась тюлевая занавеска, и дрожащее пятно керосиновой лампы недружелюбно проскрипело старушечьим голосом:

– Кого надо? Кому не спится?

Аркадий Францевич, нисколько не смутившись такому холодному приему, грозно рыкнул в ответ:

– Сыскная полиция! Алена Степановна Козина здесь жительствует? Имеем сведения об ее племяннике, Александре Алексеевиче Прилуцком! Извольте отворить!

Из-за двери донеслось взволнованное «батюшки-свят», задергался ламповый свет, загремели ключи, дверь опасливо приоткрылась. Из-за нее выглянула низенькая пожилая дама в ночном чепце и накинутой на плечи пуховой шали.

– С Сашенькой что-то неладно? – совершенно другим голосом пробормотала она. – Проходите, господа, проходите. Вот сюда, направо. Я посвечу.

В крохотной гостиной хозяйка зажгла еще одну лампу, согнала с одного кресла роскошную пушистую кошку сибирской породы, со второго переложила на стол брошенное вязанье, выслушав представления, усадила гостей, а сама примостилась на краешке стула. При лучшем освещении выяснилось, что старухой ее называть определенно еще рановато: Алене Степановне оказалось немногим за сорок, и выбивающиеся из-под чепца волосы были угольно-черными, без проблесков седины. Переводя взгляд с одного визитера на другого, она не выдержала:

– Ну не томите же, ради бога! Что с Сашей?

Владимир Гаврилович кашлянул в кулак, переглянулся с коллегой. Самым трудным в своей профессии он считал такие вот моменты, когда нужно сообщить любящим родственникам о смерти близкого человека.

– Видите ли… У нас есть основания полагать, что Александр Прилуцкий, ваш племянник, был убит в Петербурге.

Руки Алены Степановны метнулись ко рту, из глаз брызнули слезы, плечи под шалью задрожали.

– У нас есть подозрение, что виновен в гибели господина Прилуцкого его наниматель, некто Андрей Гилевич. Сложность в том, что нам нужна помощь в опознании покойного. У вас не найдется карточки Александра Алексеевича?

Хозяйка кивнула, указала на маленькое бюро в углу комнаты. Аркадий Францевич поднялся, взял фотографию в рамке, протянул Филиппову. На портрете были сняты Алена Степановна с приятным молодым господином, и судя по тому, что Прилуцкий, сидя на стуле, был выше ростом стоявшей рядом тетушки, стати он и впрямь был гренадерской.

– Как это произошло? Почему? Зачем он так с Сашенькой? Он так радовался этой службе.

– Тут довольно сложная и циничная схема. Как часто бывает, дело в корысти. Его наниматель планировал выдать вашего племянника за себя, присвоить его документы и получить страховку из-за собственной смерти.

Козина решительно поднялась, вытерла слезы.

– Где Саша? Я должна его видеть! И похоронить здесь, рядом с родителями!

Сыщики тоже поднялись.

– Тело вашего племянника у нас в полицейском морге, уже больше месяца. После опознания мы, разумеется, его вам выдадим.

Алена Степановна нахмурилась.

– Как больше месяца? Этого не может быть. Когда… когда, вы говорите, это случилось?

– Третьего октября.

Козина решительно мотнула головой:

– Этого не может быть! – Она сама подошла к бюро, открыла ящик, порылась внутри, протянула Филиппову конверт. – Это письмо от Саши. Получила позавчера.

Владимир Гаврилович вгляделся в штемпель, показал Кошко – письмо было принято парижским почтамтом полторы недели назад, 26 октября. Раскрыл конверт, достал сложенный втрое листок, развернул. Быстрым почерком было написано буквально несколько строк:

«Милая тетушка, здравствуй. Мои новые коммерческие дела занесли меня в Париж, потому к Рождеству не жди, встречу его здесь – дел невпроворот. Благо церкви православные наличествуют. У меня же к тебе имеется просьба: переведи из папенькиного наследства мне 8000 тысяч в банк Credit Lyonnais. Намечается очень выгодное вложение, расскажу по возвращении. Как переведешь, непременно напиши на главный почтамт на мое имя. Твой Саша».

– Что за наследство?

Алена Степановна пожала плечами:

– Обыкновенное. Отец положил на его имя в Московском кредитном банке восемь тысяч рублей. Мечтал, чтоб сын после института продолжил образование в Европе.

Кошко кивнул:

– Там было в письме, про которое я вам говорил. Упоминалось про эти деньги. Что, мол, хорошо, что тратиться не будут.

Филиппов снова повернулся к тетушке:

– И вы что? Неужто перевели всю сумму в Париж?

– Не всю. Только то, что просил. Но там еще почти четыреста рублей процентов набежало. Про них я его в ответном письме спросила, я же им не хозяйка, может, он их на черный день приберегает.

Сыщики переглянулись, и в разговор вступил Аркадий Францевич:

– Скажите, а вы уверены, что письмо писал ваш племянник? Почерк его?

Алена Степановна с беспокойством перевела взгляд с Филиппова на Кошко:

– Ну, написано будто бы в спешке, но это его рука. Да вот, если изволите. – Она достала из бюро еще несколько писем, протянула Аркадию Францевичу. – Сличайте. Да, письмо не похоже на обычное, слишком короткое. Но он же пишет, что занят делами.

На вокзал ехали молча. «Ванька» нахлестывал по заиндевевшим бокам свою каурую лошадку, та бойко отстукивала подковами и иногда всхрапывала на месяц, стряхивая по-собачьи снежинки с блестящей гривы. Лишь в вагоне Аркадий Францевич не выдержал:

– Ну не бывает таких совпадений, Владимир Гаврилович! Не верю! Чтоб имена с отчествами оказались одинаковыми! Ну ладно у одного – так ведь у обоих! Чтоб в одном городе два Александра Алексеевича в одно и то же время встретили двух Андреев Серафимовичей, да еще и работать к ним подрядились! Это же не дешевый роман, а жизнь!

Филиппов снял пальто, бросил на диван. Туда же полетела и шляпа.

– Жизнь, дорогой мой Аркадий Францевич, подчас удивительнее романов оказывается. Но согласен, слишком мудрено для совпадения. Даже для жизни. Так что, вероятнее, труп у нас в мертвецкой все-таки Гилевича, брат его ни в чем не виноват, а убийца и впрямь беглый студент. Такие дела, голубчик.

Кошко тоже снял шляпу, но разбрасываться одеждой не стал, аккуратно повесил на крючок поверх шарфа и пальто.

– Но мотив? Что с мотивом?

– Да черт его знает! – не сдержался Филиппов. – Может, Гилевич и в самом деле задумывал то, что мы с вами нафантазировали. Достал ножи свои, а студент проснулся, стал сопротивляться. Мы же видели его фотографию – огромный детина! Вот и не Гилевич осуществил свой план, а наш Прилуцкий прикончил Андрея Серафимовича. Попала кошка в мышеловку. Увидел студент, что натворил, запаниковал, решил обезобразить труп, чтоб запутать расследование и дать себе время для бегства. Чего уж теперь, семь бед – один ответ. А из Франции уже написал тетке про свое наследство. Жить-то на что-то нужно в бегах. – Он бросил на стол парижское письмо.

Кошко плюхнулся на диван, вытащил листок из конверта, еще раз перечитал короткое послание, пробормотал:

– Что-то здесь не то…

Аркадий Францевич подвинулся к окну, прислонился виском к холодному стеклу.

– Ну что не то? – уселся напротив Филиппов. – Почерк Прилуцкого тетка подтвердила. Хотите, садитесь и сами сличайте, вот вам другие его послания. Письмо короткое? Ну так до этого он людям головы не отрубал, после таких потрясений потеря красноречия – не самое тяжелое последствие, голубчик. Плохо, что деньги она уже отправила. Он ведь мог их из банка забрать, не дожидаясь письма. Так что ищи его теперь по всей Европе.

Поезд вздрогнул, качнулся. Здание вокзала начало медленно уплывать вбок. Аркадий Францевич будто очнулся, сгреб со стола письма, запихнул в карман, вскочил с дивана, схватил в охапку одежду Филиппова, сунул в руки ничего не понимающему Владимиру Гавриловичу, сам сорвал свои вещи с вешалки и, крикнув «За мной!», выскочил в коридор и понесся к выходу. Там, чуть не сбив с ног кондуктора, спрыгнул на перрон, обернулся – бывший патрон, тяжело дыша, стоял рядом, пытаясь попасть рукой в рукав пальто.

– Что за выкрутасы, господин Кошко?

Пальто наконец-то поддалось, Владимир Гаврилович надел шляпу, застегнул все пуговицы и обмотал шею шарфом – перчатки остались на диване в купе, и сейчас, спрятав руки в карманы, столичный сыщик напоминал нахохлившегося грача, раздраженно ожидающего объяснений от сыщика московского.

– Не нужно его искать! Даже если он и правда уже снял деньги со счета, за письмом он может явиться. Узнает он, что осталось еще четыре сотни, и непременно и их пожелает заполучить! И напишет тетке! Она нас, конечно же, не известит – вы же видели, она племянника не выдаст. Поэтому нам надо срочно уведомить почтмейстера, чтобы все письма на ее имя вскрывали и проверяли, не от него ли! Скорее, нам снова нужен извозчик! – И он кинулся было к вокзалу, но Филиппов ухватил его за рукав.

– Мысль вас, конечно, посетила светлая, жалко только, что действия оказались еще быстрее. Письмо наша Алена Степановна в Париж отправила только вчера. Можно было не скакать из поезда, рискуя шею свернуть, а просто передать вашу просьбу начальнику почты завтра из Москвы по телефонным или телеграфным проводам. А заодно следует отправить в парижскую полицию приметы Прилуцкого, пусть наши французские друзья выделят парочку ажанов для дежурства в банке и на почтамте. А мы с вами идемте в вокзал. Сперва пошлем телеграмму на станцию в Ярцево – пускай с поезда снимут мой саквояж и перчатки и передадут в буфет фройляйн Марте. А мы с вами будем ждать следующий поезд в вокзальной ресторации. И очень хочется, чтобы у них имелся приличный коньяк, голубчик.

«Дорогая моя тетушка Алена, как здравствуете? Надеюсь, все у вас хорошо? Почечная отступила?

А у нас уж вовсю осень, но московская, мягкая, теплая – хоть и льет почти каждую ночь, но наутро уже солнце, а к обеду, почитай, никаких луж не остается, разве что там, где дворники лодыри. В хороших домах таких не держат, а вот у меня, признаться, как раз такой и служит. Ну да мы сами народ привычный.

Вы вот пишете, что я напрасно оставил учебу, что отец этого бы не желал. Может, и не желал, да спросить, увы, не у кого. Скажу по совести, не могу прекратить думать о том, что все его желания теперь, лишившись хозяина, остались совершенно неважными, как реализованные, так и несбывшиеся. И каждый день по многу раз пускаюсь я в этот спор то ли с ним, то ли с собой о том, чего ради живем мы? Для чего рождаемся на свет и копошимся здесь, стремимся к чему-то, ежели исход у всех один? Знаю, вы, тетушка, человек глубоко верующий, а я вот неверием своим и той надежды себя лишил, что после смерти что-то еще существует. Я ведь, вот потеха, после тятенькиной кончины, в те две недели, что у вас обитал, каждый вечер не просто гулять ходил – я к попу вашему ходил, к отцу Александру. Все слушал его, все пытался проникнуться, прильнуть – и все напрасно. Не принимает душа веру на веру. Простите, скаламбурил неловко, да уж вымарывать не стану. Видно, идти надо было в семинарию, а не в технологический, чтоб науки верить не мешали.

Простите, тетушка, не стану больше про это. Так и вижу, как вы строки эти читаете и плачете да шалью глаза утираете. Так не печальтесь, есть у меня, чем вас обрадовать, не думайте, что я тут лодырем в Москве просиживаю, брюки последние протираю. Устроился я на службу к одному коммерсанту, очень деятельному. Всех идей его описывать не стану, к чему вам эта скукотища, расскажу лишь, что взял он меня в себе в секретари, жалованье определил превосходное, так что папенькины капиталы пускай лежат и множатся пока. А вы, чем рыдать над моими поруганиями веры, лучше поставьте в ближайшее воскресенье свечку за успех всех начинаний Андрея Серафимовича Антонова, моего нового патрона. Мы с ним в столицу по делам собираемся, так пусть уж помогут нам высшие силы.

Кланяйтесь от меня соседям, скажите, что помню их и часто в мыслях своих обращаюсь к тем дням, когда все мы были вместе, все рядом, и из забот было лишь успеть с реки к чаю.

Крепко обнимаю, ваш любящий племянник Саша».

Владимир Гаврилович отложил последнее письмо Прилуцкого в стопку уже перечитанных ранее. Всего писем было семнадцать штук, и все оказались похожи одно на другое, будто написаны по «письмовнику»: приступ, в котором непременно упоминалась тетушкина подагра, длинный абзац про терзания Александра Алексеевича из-за смерти отца, а завершалось послание сообщением последних сведений о происходящем сейчас с отпускным студентом. В финале объятья, то крепкие, то нежные. Складывалось ощущение, что письма тетке стали для Прилуцкого этакой успокоительной терапией, помогающей смириться с утратой.

Письма эти Владимир Гаврилович перечитывал несколько раз на дню, лишь бы как-то разнообразить очередное ожидание. Деньги Прилуцкий с парижского счета действительно успел снять. А пока по каналам министерства внутренних дел сносились с местной полицией, пока убеждали Сюрте Женераль в важности дела, письмо с почтамта тоже успело найти своего адресата. Оставалось или ждать известий от смоленского почтмейстера, или надеяться, что какой-нибудь внимательный французский блюститель порядка опознает в случайном прохожем беглого студента. Аркадий Францевич даже предложил Филиппову заключить пари, какое событие случится раньше, но на наблюдательность парижских полицейских никто ставить не захотел. И оба оказались правы.

Ровно через десять дней после поездки в Смоленск в кабинете Филиппова раздался междугородний звонок. Чеканный и слишком радостный голос, который почему-то всегда появляется у провинциальных чиновников при общении со столичным начальством, доложил Владимиру Гавриловичу, что на имя мещанки Козиной Алены Степановны сегодня утром получено письмо из Парижа, от Прилуцкого А. А., и продиктовал совсем уж короткое сообщение:

«Тетушка, деньги получил, спасибо. Оставшиеся шли тоже, в тот же банк. Напиши, как вышлешь, на почтамт, на мое имя. Твой Саша».

Филиппов еще раз пробежал глазами только что записанные под диктовку строчки, покрутил левый ус, посмотрел на настенный календарь. Вторник. «Норд-Экспресс» из Петербурга отправляется в Париж по средам и субботам. «Сибирский экспресс» из Москвы ходит только по пятницам. То есть если завтра выехать из Петербурга, то письмо смоленской тетушки можно будет опередить на два дня!

Поблагодарив обладателя верноподданнического баритона, Владимир Гаврилович повесил рожок, удовлетворенно потер руки и даже не удержался от радостного восклицания:

– Попался, голубчик!

До Рождества было еще довольно далеко, однако вечерний Париж окатил вышедшего из гостиницы Филиппова таким количеством гама, света и иллюминации, что казалось, словно праздник в самом разгаре. Публика на улицах центральной части города была весела, молода, улыбчива и очень шумна. Целые компании перемещались от одного кафе-шантана до другого, время от времени добавляя к электрической энергии уличных фонарей разряды добродушного хохота, звон бутылок и хлопанье пробок. При этом, к величайшему удивлению Владимира Гавриловича, полицейские, дежурившие на улицах, не только не делали гуляющим замечаний, но даже будто бы одобрительно улыбались.

Поддавшись витающему в воздухе легкомысленному настроению, русский гость занял маленький столик на улице в одном из ресторанчиков на Рю Монторгей, заказал бутылку анжуйского и с полчаса наблюдал за царящим вокруг весельем. Поймал себя на мысли, что в России подобное поведение как-то резко заканчивалось вместе со студенчеством и жизнь взрослая почти сразу прятала веселье внутрь заведений, не выплескивая на улицы. То ли климат дурной? То ли жизнь иная? Но парижане показались Филиппову какими-то более свободными, беспечными. Почему-то сразу сделалось грустно. Владимир Гаврилович тут же поправил себя – он пил вино на одной из самых разгульных улиц французской столицы в фешенебельном районе. Поди, на окраинах сейчас темно так же, как у нас за Обводным каналом, и из прохожих только сквозняки да крысы. Но веселее от этого внутреннего диалога не стало. Посмотрев на оставшееся в бутылке вино, Филиппов подумал, а не забрать ли его в номер, но как-то сразу расхотелось и пить, и наблюдать за чужой радостью. К тому же завтра требовалось иметь голову ясную. Потому, заказав лишь сандвич с ветчиной, моцареллой и помидорами между двумя ноздреватыми кусками белого хлеба (и черт его знает, откуда у них в ноябре свежие помидоры), Владимир Гаврилович попросил завернуть еду с собой и вместо намеченной еще в Петербурге прогулки к Эйфелевой башне направился в номер. Там съел купленный бутерброд под черный чай и завалился спать.

А утро началось с сюрприза неприятного. Явившись на почтамт к открытию, Владимир Гаврилович купил выпуск «Нового времени» и устроился в уголке на расстоянии, позволяющем тем не менее слышать все, что происходит у стойки выдачи корреспонденции до востребования, намереваясь наблюдать за посетителями поверх газетного листа. Но первый же разворот оглушил сыщика: прямо по центру полосы с происшествиями помещалась заметка, сообщавшая русскоязычным читателям о том, что по «известному публике делу инженера Гилевича» сыскной полицией Петербурга командирован в Париж специальный сотрудник для проведения «следственных действий по задержанию предполагаемого душегубца».

Высказав про себя все, что он думает о свободной прессе и пронырливых журналистах с их алчной потребностью в сенсациях, Владимир Гаврилович поднялся и двинулся было к газетному киоску, намереваясь выкупить весь имеющийся в наличии остаток газеты, но боковым зрением заметил какое-то необычное оживление у стойки выдачи, с которой он собирался не спускать глаз. Высокий господин в сером шерстяном пальто, котелке и синих очках резко покинул середину очереди и направился через зал к выходу, комкая на ходу газету и что-то бормоча себе под нос.

– Стойте, Гилевич! – громко рыкнул Филиппов. – Бежать бесполезно – на улице у входа двое полицейских в автомобиле. Закончилось ваше лицедейство и чехарда со сменой личностей!

– Как вы поняли, что это я, а не Прилуцкий?

Гилевич сидел на стуле посреди маленького кабинета, выделенного французскими коллегами российскому сыщику для первой беседы с его подопечным. Владимир Гаврилович подождал, пока задержанный сотрет платком в скованных наручниками руках слой грима со щеки, скрывающий действительно довольно большое родимое пятно, отклеит усики, и только после этого ответил:

– Письма. Сперва мы решили, что короткие письма из Парижа так малосодержательны из-за душевной травмы, перенесенной молодым человеком после убийства. Вы, кстати, как? Спите нормально? Но чем больше я читал те сообщения, что передала нам тетка Прилуцкого, тем яснее становилось – из Франции нам пишет не Александр Алексеевич. Во-первых, судя по реальной переписке, тот был человеком, склонным к самокопанию. А здесь такой повод еще больше порассуждать о тленности бытия и ценности жизни. Во-вторых, в своих записках вы ни разу не назвали Козину по имени. Прилуцкий же, напротив, всегда в приветствии писал «дорогая моя тетушка Алена» и обращался к ней на «вы», во всех семнадцати письмах. С чего бы ему вдруг менять свои привычки, отказываться от именования и тыкать? И тогда мне подумалось: а что, если автор последних писем просто не знает, как зовут его адресата? Вдруг тетка в своих письмах не подписывалась именем. Проверил – и верно. В той корреспонденции, что мы обнаружили в квартире Прилуцкого, в подписи неизменное «любящая тебя тетя», а на конвертах только «Козина А. С.» Кто такая эта А. С., ежели не знать? Анна? Аглая? Анастасия? Не угадаешь. Ну и третье – та самая короткость сообщений. Длинное письмо – риск, что знатоки почерка и привычек покойного могут что-то заподозрить. – Владимир Гаврилович протянул Гилевичу папиросу, помог прикурить, затянулся сам. – Но больше всего, знаете, за что я себя ругаю? За то, что не раскусил вас сразу же, когда вы приходили ко мне на Офицерскую. За то, что поверил в вашего брата вместо того, чтобы дернуть за эту фальшивую бороду. Не пришлось бы тогда столько недель выслушивать от начальства. Растерял, признаюсь, я хватку при талантливых помощниках да в кабинетной работе. Ну ничего, в среду мы с вами сядем в поезд, двое суток вам напоследок на мягких диванах, а там уж, пардон, голубчик, кайло вам в руки да пожизненная каторга. А пока до среды парижские коллеги любезно согласились предоставить вам номер с зарешеченным окном. Кормить тоже пообещали.

Гилевич затянулся последний раз, загасил папиросу о каблук ботинка, поискал глазами, куда бы выкинуть окурок, положил в подставленную пепельницу.

– Позвольте умыться, господин Филиппов. Платком как следует не ототрешь. У меня там мыло в саквояже.

Андрей Серафимович Гилевич, двадцати шести лет, уроженец Санкт-Петербурга, православного вероисповедания, русский, смотрел на себя в грязное, мутное зеркало с отбитым уголком. Вот все и закончилось. Он предполагал, что так может произойти. Когда затеваешь игры с такими ставками, нужно понимать, что возможен и неблагоприятный исход.

Эта усатая ищейка беспокоилась о его сне совершенно напрасно. Спал Андрей Гилевич нормально, даже хорошо, крепко. С тех пор как вырос. С тех пор как бояться стало нечего. Это вам не в сиротском доме в общей комнате ночевать. Там было неспокойно. Даже страшно. То Санька Жуков с товарищами одеяло суконное на голову накинут и молотят, не разбирая, за то, что пятничный кусок жесткой говядины им не отдал, а сам проглотил, почти не жуя. То пьяный сторож, инвалид последней турецкой войны, начнет в горячке размахивать своим костылем, думая, что он все еще от османов отбивается, – тут уж точно не до сна, под кроватью-то. А тут с чего бы не спать? Мальчишку зарезал? Да сколько их, мальчишек этих? Девять из десяти только зря небо коптят. Какая жизнь его ждала бы, студента этого? Ну, доучился бы до инженера. Пошел бы служить куда-нибудь в пароходство или на железную дорогу. Женился бы лет через пять. С папочкиным наследством нашел бы себе какую-нибудь красавицу, которая все накопления эти на платья да шляпки в два года б растранжирила. А студент, ну инженер теперь, горбатил бы лет до сорока, пока не помер бы от чахотки, оставив после себя кучу голодранцев. Считай, услужил ему Андрей Гилевич – студент сейчас, небось, как невинно убиенный рядом с ангелами восседает, бренчит романсики на арфе да амброзию употребляет после обеда. Ах да, студент в боженьку не верил. Ну, тут уж вины Андрея Серафимовича вовсе нет – каждому по вере.

Каторгу вечную усатый обещал. Ну, тут уж точно просчитался. Свою каторгу Гилевич еще в воспитательном доме отгорбатил. Да, жалко проваленного проекта, ах как жалко! Три, много пять таких студентов – и райские кущи ждали бы Андрея Серафимовича на земле. Да не просто на земле, а на любой земле, в любом ее уголке, на любом краешке. Обрезал ему крылья усач сыскной, ох, обрезал. Ну да мы ему тоже подпакостим, выкинем коленце.

Андрей Гилевич перевел взгляд со своего ухмыляющегося отражения на мыльницу. Открыл кран, набрал в ладони воды, ополоснул лицо, подмигнул зеркалу. А после разломил кусок мыла надвое, вытащил из обломка маленькую капсулу, сунул в рот и раскусил.

Когда Филиппов, услышав шум, заглянул в уборную, Андрей Гилевич уже был мертв. Он лежал на спине поперек небольшой комнатки, глядя в потолок и улыбаясь. Гудел кран, пенилось в раковине оброненное мыло, пытаясь перебить абрикосовым ароматом горький запах миндаля.