ЛЕТО 1912 года
Кошерное золото

Александр Павлович Свиридов погибал. Да что там погибал – уже погиб, и никакие превосходные степени, приставки и прочие грамматические конструкции не требовались для описания глубины этого несчастья. После возвращения господина Свиридова из безымянности и беспамятства прошло уже полгода, с благословения профессора Привродского и Владимира Гавриловича Филиппова он вернулся на службу – благо начальнику уголовного сыска столицы империи теперь как раз полагалось два помощника, и мир вокруг Александра Павловича только-только упокоился в некотором равновесии. Шумный Петербург убаюкивал своей суетливостью и видимостью беспорядка, работа в два счета привела в боевое состояние несколько заржавевшее сознание, еженедельные встречи с профессором уже носили больше формальный и даже отчасти дружеский характер, нежели в действительности были потребны для здоровья бывшего пациента. Но грянул гром! Тот самый спокойный, вертикальный и преимущественно прямоходящий мир совершил новый кувырок, будто акробат в полосатом трико под куполом цирка. Александр Павлович Свиридов, мужчина тридцати пяти лет, холостой, православного вероисповедания по рождению и атеист по убеждениям, влюбился!

Безусловно, ничего ужасного или предосудительного в самом таком положении нет – все мы когда-нибудь испытываем приступы особой нежности к какой-либо особе, теряя сон и аппетит. Порой это даже длится очень долго, переживая и «горе и радости, богатство и бедность, болезни и здравие» – и даже последующее восстановление потребностей организма. Несколько хуже, ежели упомянутая особа оказывается несвободна. Но натур пылких и это обстоятельство не всегда способно остановить. Совсем уж плохо, когда чувство ваше не находит ответа. Однако когда супругом вашего предмета обожания является ваш же близкий друг, то тут уж действительно погибель! Ни о каком поиске взаимности человек честный не смеет и помышлять, а лишь страдает одиноко, сгорает, выжигаемый изнутри то ли любовью, то ли чувством вины, то ли обоими этими огнями одновременно или поочередно.

И Александр Павлович пал жертвой именно такой болезненной страсти, приведшей к появлению под глазами темных кругов от бессонницы, рассеянного взгляда и увеличению каждодневных трат на папиросы. По долгу службы и долгу дружбы вынужден он был почти ежедневно встречаться и с той, что лишила его покоя, и с тем, к кому он изо всех сил старался не испытывать зависти. Встречи эти были и сладостны, и мучительны, делали Александра Павловича еще молчаливее и задумчивее, нежели его сотворила природа.

Вот и теперь, сидя в своем кабинете, он вдруг понял, что уже полчаса смотрит на фотографический портрет императора на стене, мусолит незажженную папиросу, но так и не перевернул первую страницу взятого из несгораемого шкафа дела.

– Черт знает что, – пробормотал Александр Павлович, сунул измочаленную папиросу в латунную пепельницу и расстегнул воротничок. – Любовь-морковь. Этак недолго и стишки начать сочинять.

Он поднялся, распахнул окно. С улицы, разгоняя по углам кабинета собравшийся сумрак, ворвались утренний свет, звуки города и сырой запах канала. Цокали по мостовой копыта, посвистывали и пощелкивали кнутами «ваньки», по тротуарам фланировали парами барышни, приятно шурша юбками светлых летних платьев. На Львином мостике два балбеса-реалиста состязались, кто дальше плюнет в канал. Свиридов хотел было кликнуть городового, но пожалел лоботрясов и лишь тряхнул головой да глубоко вдохнул заоконные ароматы. После этого «моциона» он вернулся в кресло и снова взял листок протокола осмотра места преступления. Перечитывал Александр Павлович его уже раз в десятый, притом что составлял его сам, и все пытался найти в документе что-то новое, что-то упущенное. Дело было не просто странное – дело было мистическое. Хоть попа вызывай, даром что ограблен еврей-ювелир.

Вчера утром, явившись после шаббата в лавку в зеркальной линии Гостиного двора, ювелир Ицхак Шейман с младшим приказчиком, племянником жены Эзрой Симоновичем, увидели страшную картину: дверь отперта, стеклянные витрины выпотрошены («Господь, конечно, высушит руки этих непотребцев, но что там взяли, то ж дешевка для кухарок»), громадный напольный сейф бесстыдно распахнут и пуст («А это же полный гембель, пан полковник, там же не просто золото и камни, там же экспонаты Эрмитажа, предметы искусства, но для воров они ж просто цацки»), а на полу, прямо посреди комнаты, на куске беленой рогожи аккуратно разложен полный комплект медвежатника: и фомки, и отмычки, и ручные сверла, и даже масленка с тонюсеньким горлышком – в замочные скважины капать да петли от скрипа предохранять.

Александр Павлович, которого воскресным утром командировали на осмотр места преступления, не сильно обрадовался такому своему повышению до «пана полковника». Поначалу дело казалось и странным, и простым одновременно. Английский дверной замок без ключа открыть можно было только изнутри, и сам он оказался в абсолютном порядке: ни царапин, ни следов смазки. А драгоценностей на полмиллиона рублей как не бывало – выгребли даже простенькие запонки и булавки для галстуков. В воздуховод с трудом протиснулась бы средней откормленности кошка, а других незапертых ходов во внешний мир в лавке не имелось. Эти странности, казалось, должны бы решаться просто: обчистил магазин кто-то из своих. Всего-то выяснить у хозяина, кому он доверял ключи, да опросить пристрастно всех из списка. Но рушило эти стройные умозаключения одно обстоятельство. Все похищенные изделия – авторские. Шейман – ювелир известный и авторитетный, все, сделанное своими длинными пальцами, клеймил буковками «ИШ». Продать такие вещицы не просто сложно, а почти невозможно: после того как полиция возьмется за дело, никто из скупщиков просто не примет товара с клеймом. И свои об этом не знать не могли. И окончательно похоронил версию о «семейном» воре еврейский бог Яхве, что для атеиста Свиридова было прямо-таки ударом под дых: комплект ключей от входных дверей был всего один – у самого Шеймана! Хозяин всегда сам отпирал лавку по утрам и закрывал замки вечером. Ключи держал при себе, не доверяя ни жене, ни сыновьям, Лейбу и Меиру, ни молодому Эзре Симоновичу. И по субботам лавка не работала – шаббат! Все, баста! Круг замкнулся. Либо Шейман сам себя ограбил, либо вор был бестелесным духом. Но, как известно, духам материальные ценности ни к чему, да и перетаскать их через замочную скважину тоже не получилось бы. На окнах решетки, стекла и рамы целы, да и та самая отдушина с обеих сторон затянута частой сеткой, тоже нетронутой. Оставалось подозревать хозяина.

Александр Павлович решительно отложил протокол, захлопнул папку и зычно гаркнул:

– Дежурный! – У просунувшейся в дверь головы в фуражке спросил: – Явился ювелир? Заводи!

Невысокий сухой еврей, кажущийся еще меньше ростом из-за угодливо согнутой в дугу спины, замер на пороге, стащил широкополую шляпу и затряс головой, рискуя обронить с крючковатого носа очки в круглой оправе. При этом он, начав причитать еще в коридоре, не прекращал этого, оказавшись в кабинете:

– Ох, пан полковник, да уж неужели же у такого важного человека достает времени, чтобы гонять к себе старого Ицхака Шеймана и разговаривать с ним разговоры? Не щадите его, несчастного, так и бог с ним, но к чему же вы к себе так не жалостливы? Нет-нет, я не в обиде! Кто я такой, чтоб обижаться? Всего лишь тот, кого обокрали какие-то пакостные шлимазлы, дай всевышний их матерям покой и силы терпеть таких детей. Какие жалобы, пан полковник, я даже благодарен вам, что еще немножко времени меня не найдут жадные кредиторы, которые уже откуда-то прознали про горе несчастного Шеймана, храни господь их семьи.

– Сядьте, господин Шейман! – Свиридов хлопнул по столу папкой, прерывая эту словесную лавину, и показал на стул для посетителей. – И помолчите! Пожалуйста.

Ювелир просеменил до указанного места, уселся на самый краешек, сохранив изгиб спины.

– Скажите, вы уверены, что второго комплекта ключей не существует?

Шейман посмотрел на Александра Павловича поверх очков, всем видом своим показывая, что «пан полковник» не иначе как душевнобольной.

– Господин Свиридов, – грустно и даже несколько сочувственно улыбнулся ювелир, – мне шестьдесят восемь лет, и последние пятнадцать из них я сплю один. Вот этот мальчик, – он достал тяжелую по виду связку, выбрал длинный ключ, показал его сыщику, – стережет мой сон с тех пор, как мы с женой перестали делить спальню. Мы же оба понимаем, что он остается со мной внутри на ночь? И все остальные, что висят на этом кольце, тоже спят со мной вместе. Мне шестьдесят восемь лет, вы же не успели забыть? А я ни разу не забывал запирать на ночь спальню. Вы видели мою спальню? А знаете мой дом? Я вас приглашаю. Вы оцените и двери, и замки. Ицхака Шеймана не грабили даже в Кишиневе, когда он только привел в новый дом молодую жену, и никто еще не называл его Ицхаком Эфраимовичем, и папино имя было только папиным, храни господь его душу. Петербург – не Кишинев, скажете вы и будете правы, ой как вы будете правы! Мне ли теперь не знать! Но можете верить слову Ицхака Шеймана, а слову этому верить стоит. Я могу быть слаб на голову, но никто не скажет, что Ицхак Шейман слаб на язык. Слову Ицхака Шеймана можно верить даже немножечко больше, чем «Петербургскому листку». Так вот, верьте мне, что даже в шестьдесят восемь лет, даже в Петербурге Ицхак Шейман не будет помогать никаким добрым людям, которые соберутся его ограбить. Он не станет носить при себе много денег, он не станет совать по карманам нисколько своих товаров, и он никогда не оставит двери незапертыми. Ни в доме, ни в лавке! – Он гордо воздел к потолку хрящеватый нос и решительно обхватил себя за плечи.

Александр Павлович с минуту разглядывал это живое изваяние, затем встал из-за стола, сел напротив посетителя, побарабанил по сукну кончиками пальцев и, наконец, произнес:

– Ицхак Эфраимович, ну вы же понимаете, что следует из сказанного вами? Какие в первую голову напрашиваются выводы?

Еврей покачал пейсами, грустно сказал:

– Ах, пан полковник, если бы Ицхак Шейман был глупым, он бы никогда не заработал столько денег и так и остался бы в черте оседлости. Я не глупый. Где вы вообще видели глупого еврея, если только бог не наказал его при рождении расслабленным умом и усердным слюноотделением? Но даже тогда он не глупый, он просто идиот. Похож я на идиота? Спасибо. Так что я все понимаю. Вы хотите сказать, что вывод в том, что старый еврей сам себя ограбил. Я не идиот, но ума, что господь мне отмерил, все-таки не хватает, чтобы понять: зачем мне это надо?

Свиридов пожал плечами:

– Страховые выплаты?

Шейман всплеснул руками:

– Что вы такое говорите, пан полковник? Сразу видно, что человек вы очень умный, но совершенный дурак в коммерции! Простите дураку «дурака» и не вздумайте обижаться, иначе мне придется жертвовать на нужды полицейского управления, а меня уже грабили на этой неделе. Хорошо, на прошлой, если бы это что-то меняло. Скажите мне лучше так откровенно, как если бы вас спросил ваш православный раввин: разве кто-то застрахует бедного ювелира на справедливую сумму? Вы сами смотрели мои учетные книги. На четыреста девяносто шесть тысяч восемьсот шестьдесят три рубля и четырнадцать копеек было в лавке товара в пятницу вечером. А в четверг было почти на сто тысяч меньше! А сегодня я планировал принести только что законченную камею в пятнадцать тысяч ценою. И как прикажете это страховать? Ежедневно приглашать оценщиков? Да, у меня есть страховка. На жалкие сто тысяч. Этих денег не хватит мне даже на то, чтобы уплатить по векселям! Я разорен, а вы еще и грозите мне тюремными решетками. Да я с рождения живу за решетками, я сын ювелира и отец ювелира, мне не привыкать к вечно запертым окнам, чтоб вы знали и знание это было вам в радость!

Александр Павлович поднял руку, снова останавливая словоохотливого ювелира, вернулся за стол, покрутил ручку телефона:

– Роман Сергеевич? Свиридов. Как у вас сейчас со временем? Да. Да, по ювелирному магазину. Нужно произвести обыск. Но очень деликатно. Через сколько? Хорошо, зайдите прежде ко мне, я вам вместо адреса хозяина предоставлю. – Он повесил рожок, снова повернулся к настороженно слушавшему этот односторонний диалог Шейману: – Господин Шейман, вы же не станете возражать, если наши сотрудники проведут осмотр вашего дома? Чтобы полностью развеять мои подозрения в вашей почтенной особе? Ротмистр Кунцевич будет очень деликатен, ручаюсь.

– Я? Возражаю? Да я всем сердцем приветствую! Если вы отыщете украденное, то даю слово Шеймана – а что такое слово Шеймана, я уже объяснял, – я не пожалею ста тысяч на вознаграждение! И знаете что? Пожалуй, я не пожалею и еще несколько рублей на объявления во все газеты! Тому, кто найдет мой товар, – награда! Ровно сто тысяч! Как думаете, добавит это шансов? Не отвечайте, я сам все понимаю.

Когда за Шейманом и Кунцевичем наконец-то закрылась дверь, Александр Павлович шумно выдохнул воздух и будто бы даже уменьшился в кресле – столько сил отняла эта получасовая беседа. Что ж, идея с газетами, пожалуй, и в самом деле недурна: всех скупщиков, конечно, под страхом тюрьмы упредят, чтоб оповещали полицию обо всех попытках сбыть им украшения с клеймом, но страх страхом, а выгода, пожалуй, будет еще эффективнее. А может, и кто-то из бандитов позарится, когда поймет, что денег за добычу выручить будет сложно. Свиридов поймал себя на мысли, что, не дожидаясь результатов обыска, уже перевел ювелира из подозреваемых обратно в потерпевшие. Закурил, разогнал ладонью дым, откинулся на спинку. Как же все-таки преступники проникли в лавку? Неужели он что-то упустил при осмотре?

Александр Павлович решительно хлопнул себя по коленям, затушил недокуренную папиросу и поднялся. Стоило еще раз изучить все на месте. Заодно и поговорить с православными соседями еврея – их лавки были заперты как раз в воскресенье, опросить не удалось.

Он заглянул к Филиппову, рассказал, куда собрался, получил одобрительный кивок, сбежал по лестнице на первый этаж и столкнулся на пороге участка с той, что, сама того не ведая, терзала его бедную прямолинейную натуру своей недостижимостью, – на крыльце складывала кружевной зонтик Зинаида Ильинична Маршал.

– Александр Павлович. – Зина протянула руку в перчатке. – Вы с каждым днем все больше похожи на себя прежнего.

Свиридов коснулся губами белого шелка:

– А вы с каждым днем все прекраснее. Ваше положение вам очень к лицу.

Зина улыбнулась, невольно тронула аккуратный животик.

– К Константину Павловичу?

– Да, он обещал сегодня пообедать со мной.

– Что ж, – Свиридов дотронулся двумя пальцами до полей шляпы, – жестокий мир. Кому-то обед с прекрасной дамой, а кому-то воры да бандиты. Кланяйтесь супругу, мы как-то сегодня с ним разминулись.

Стеклянная дверь ювелирного магазина Шеймана была распахнута, но на ручке другой створки красовалась табличка «Закрыто», а вторая, внутренняя глухая дверь была плотно затворена. Александр Павлович вошел. На звук колокольчика от конторской книги поднял черноволосую кудрявую голову молодой человек в ермолке – старший сын хозяина, Лейб Шейман, он же старший приказчик. Был в воскресенье в лавке при первичном осмотре вместе с отцом, братом и Эзрой. Молодой человек сощурил близорукие глаза, узнал вчерашнего полицейского начальника, поднялся, поклонился и замер с вопросительной миной на лице.

– Добрый день, господин Шейман. Я решил еще раз осмотреться.

Юноша снова сел, заводил пальцами по строчкам, что-то выписывая время от времени в толстую тетрадку в клеенчатой обложке.

Магазин был небольшой. Шагов шесть в глубину и восемь-десять в ширину. По стенам полосатые типографские обои. Пустые стеклянные витрины по периметру, напольный сейф почти в человеческий рост, сегодня закрытый, отгорожен от посетителей той самой конторкой, за которой сейчас сидел Лейб Ицхакович. Там же, за спиной Шеймана-младшего, дверь во вторую комнату. Внутри только стол, стул да аптекарские весы с набором блестящих гирек.

– Скажите, – повернулся к Лейбу Свиридов, – а вы давно держите здесь лавку?

Молодой человек снова поднялся, чуть задумался, будто прикидывая что-то в уме, но довольно быстро ответил:

– Именно на этом месте открылись почти сразу после окончания беспорядков. В сентябре девятьсот седьмого года.

– Хм, – покрутил ус Александр Павлович. – А ремонт выглядит совсем свежим.

– Все верно, – согласно наклонил ермолку Шейман. – В этом марте перестелили паркет и заодно перелицевали стены. Тут всю линию ремонтировали после паводка. Батюшка сильно сокрушался, что такие расходы несет. Хотя сговорились на всех с одной артелью, очень недорого. Спасибо Сеньке Коту.

– Кому? – не понял Свиридов.

– Сеньке. Арсению Котову. Он приказчик в соседней лавке. Перья, чернила, бумага и прочие потребные канцелярскому человеку вещи. А у Арсения брат артельщик. Так что сторговался за всех с большой уступкой.

Свиридов еще раз обвел взглядом торговый зал, но ничего нового так и не усмотрел, потому снова вернулся к молодому Шейману.

– А кто закрывал магазин в пятницу? И во сколько?

Юноша понял, что вопросы не кончаются, промокнул бархатным валиком только что написанные строчки, закрыл книгу и повернулся к Александру Павловичу.

– Папа всегда сам открывает и закрывает лавку. В пятницу торговал Эзра. Папа пришел за ним в пять, потому что нужно было сверить записи и торопиться готовиться к шаббату.

– А соседи ваши до которого часа открыты?

– Слева цветочный салон мадам Савельевой, офицерской вдовы. На двери у нее написано, что они открыты до восьми. Но мадам часто заканчивает и в девять, и в десять. Цветы такой товар, ну, вы же понимаете, чаще всего требуются, когда уже темно. А справа та самая канцелярская лавка. Они закрываются ровно в семь: позже уже нет их покупателя, так чего зря жечь электричество и платить приказчикам?

– А по субботам вы всегда закрыты? Получается, злоумышленники вообще могли здесь чувствовать себя вольно с пятничного вечера и до утра воскресенья?

Лейб на вопросы степенно кивнул и пояснил словами:

– Папа чтит наши еврейские законы, и нам тоже приходится. Торговле, конечно, урон, но отец не поддается ни на какие уговоры. Сколько раз я предлагал нанять на субботы какого-нибудь честного гоя, но отец ни в какую.

– И вы, стало быть, всю субботу провели с семьей дома?

– Совершенно верно. С родителями, братом и Эзрой. С захода пятничного солнца до воскресной зари. Дремучесть, согласен, но с отцом сильно не поспоришь: останешься без средств.

Позади брякнул дверной колокольчик. Свиридов обернулся. На пороге стояла довольно миловидного облика дама, совсем еще не старая, скорее, того самого трудноопределяемого женского возраста, когда с равной вероятностью красавице может быть и тридцать, и пятьдесят, в модном, но, видно, не очень дорогом платье и соломенном канотье с веселым розовым бантиком на ленте.

– Мы закрыты, мадам Савельева, – с какой-то поспешностью проговорил Шейман.

Дама смутилась, забормотала:

– Да я, собственно, собиралась… Хотя, конечно, что уж тут… Я зайду в другой раз, Лев Исаакович.

– Позвольте. – Александр Павлович, приподняв шляпу, шагнул навстречу хозяйке цветочного салона. – Титулярный советник Свиридов. Я из полиции. Если не возражаете, я бы проводил вас до вашего магазина и задал несколько вопросов в связи с ограблением ваших соседей. – Не дав даме опомниться, он распахнул перед ней дверь.

– Савельева Марья Кирилловна, – пролепетала цветочница, умоляюще посмотрела на Лейба Шеймана, но тот уткнулся взглядом в обложку конторской книги и помогать гостье явно не собирался.

– Александр Павлович. Идемте, Марья Кирилловна. Я не бандит Дубровский, а совсем даже наоборот. Нисколько вас не обижу, все, что украду, – так это не более четверти часа вашего времени, а потом вернетесь к Лейбу Ицхаковичу и поговорите о том, о чем собирались.

Марья Кирилловна то ли не читала Пушкина, то ли слишком была смущена вниманием полиции к своей персоне, но она, совершенно не улыбнувшись, покорно оперлась на предложенный локоть и позволила себя сопроводить в соседний магазин.

Внутри абсолютно такого же по размеру помещения, что и ювелирная лавка, пустого места практически не наблюдалось. Цветы были повсюду: в гипсовых и стеклянных вазах на столах, в шкафах с прозрачными дверцами и без оных, и на самих шкафах тоже, на полу в ведрах, тазах и напольных вазонах, и даже с потолка свисало на тонких цепях несколько горшков, из которых интимно выглядывали лепестки фиалок. И все это эдемское великолепие дополнялось тонким свистом желтого кенара в стоящей на одном из шкафов золоченой клетке.

Из-за цветочного изобилия стен почти не было видно, но в редкие проплешины Александр Павлович все-таки разглядел бумажные обои в сине-золотую вертикальную полоску – ровно такие же, как у соседей.

– Симпатичные стены.

– Какие есть, господин полицейский. У меня не ювелирная лавка, чтоб бархатом их затягивать. Да и с типографскими-то и проще, и дешевле. У меня, сами видите, какой товар: и пыльца, и вода. Так что я сразу несколько рулонов себе выторговала, сама и подклеиваю, когда требуется. Да и сам ювелир-то после потопа с бархата на бумагу перешел. У всей стороны такие из-за его скупости – видали бы вы, как он тут с артельщиками брехал за каждую копейку. Ну да может, потому и богатый такой, что лишнего не платит. Цезарь, умолкни!

Последняя фраза была обращена к кенару, и, что удивительно, он послушался: спрыгнул с жердочки, подцепил с пола клетки зернышко, сосредоточенно прогнал его по зобу и принялся разглядывать гостя своими черными бусинами-глазами. Молча.

– Какой он у вас послушный.

– А иначе нельзя, с ума можно сойти за весь день от его трелей, – уже менее настороженно ответила хозяйка. – А так он у меня днем заместо колокольчика, а ночью собаку замещает. Коли чужой входит, сразу свиристеть принимается. Пока я не велю – не замолчит. Даже если клетку платком накрыть.

– И что же, в пятницу ночью он не верещал?

Савельева пожала плечами:

– Сторожа не докладывали. Стало быть, не тревожил.

– Вы позволите? – Свиридов указал на дверь во вторую комнату.

– Ну разумеется.

По размерам комнатка была совершенной копией своей соседки из ювелирной лавки, отличаясь лишь убранством. Помимо опять-таки цветов здесь стоял вещевой шкаф, используемый хозяйкой по прямому назначению: внутри на плечиках висело несколько платьев, а на полке поместились две шляпки, – да между шкафом и стеной приютилось несколько тех самых обойных рулонов.

– Мы, бывает, допоздна открыты, так что приходится держать для всякого случая, – пояснила Марья Кирилловна, кивнув на дополнительный гардероб.

– А в пятницу вы во сколько заперли?

– Ох, да почитай что за полночь. У нас же ресторация и кинотеатр напротив через проспект, и вечерами ближе к концу недели долго фрачные господа тянутся. В субботу так и вовсе в половине второго двери закрыла.

В первой комнате тренькнул колокольчик, такой же, как в ювелирной лавке. Свиридов выглянул и увидел зеркальное отражение буквально пять минут назад наблюдаемой им картины – теперь у двери переминался с ноги на ногу Лейб Шейман.

– Господин полицейский, – прямо с порога пробормотал он, – я, собственно, лавку закрыл и иду домой. Просто подумал, вдруг у вас еще остались вопросы.

– Сами закрыли? Отец доверил вам ключ?

Лейб пожал плечами:

– Так что уж теперь, все равно замки менять.

Александр Павлович кивнул:

– Согласен. О вопросах не беспокойтесь, юноша. Если вдруг что-то еще потребуется, я вас отыщу.

Молодой человек кивнул, еще потоптался, будто не зная, как попрощаться, опять кивнул и спиной вперед вывалился на улицу.

– Тяжело одной, поди? – вернулся к цветочнице Свиридов.

– А я и не одна, – с некоторым вызовом выставила подбородок Савельева. – Слава боженьке, доченька помогает, Настенька. В ночь, конечно, ее не оставишь, цветочек молоденький, а до обеда очень даже подсобляет.

Александр Павлович достал портсигар, вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Курите, пожалуйста. Я страсть как любила, когда муж курил. Он трубку предпочитал. Очень мне нравился запах табачный. Даже сама курить пробовала, но не получилось: сразу кашлять начинаю, слезы, из носа даже течет, – хихикнула вдова, видимо, совершенно освоившись с неожиданным гостем. – И что же вы думаете, господин полицейский? Найдете бандитов? Это ж ужас, на какие деньжищи добра уволокли. На десять жизней хватит!

– Непременно отыщем, не сомневайтесь. Да и вещицы клейменые, сбыть не получится. Разве что как лом: камни и жемчуг отдельно, оправы да цепи в переплавку. Но тут уже совершенно иная сумма выйдет.

– Ну оно и так не дюже мало.

– Немало, – подтвердил Свиридов. – Но позвольте уж сперва я задам все свои вопросы. Итак, в пятницу вы были здесь до начала первого, так?

Вдова кивнула и попыталась даже изобразить книксен.

– На улицу выходили?

– Я каждого покупателя за дверь провожаю. Такое у меня заведение.

– И что же на улице? Ничего не видели? Не ошивался кто у соседней лавки? Может, наблюдал за дверью.

Савельева пожала полными плечами:

– Специально не примечала, но думается, уж не пропустила бы. Да и опять же, господин Свиридов, тут же сторожа ночные ходят по кругу вокруг всего Гостиного. Четверо внутри, четверо снаружи. Так и ходят всю ночь парами друг другу навстречу. Я потому и интересуюсь, поймаете али нет, что больно ловкие воры-то. Такие замки, как у жида Шеймана, много что за четверть часа отомкнули. Больше у них времени не было, хоть сами приезжайте да замеряйте ночью.

– Да уж… – Александр Павлович завертел головой, соображая, куда бы пристроить окурок.

Марья Кирилловна подвинула ему чистую малахитовую пепельницу.

– А в субботу тихо было у соседей?

– А у них всегда по субботам тихо. Малахольные, сколько денег теряют. Я уж предлагала старику, чтоб Настеньку мою к себе взял на субботы-то. Так старый пень только глазами сверкнул да под ноги плюнул. Вот вроде и умный, а дурак. Ведь куда как лучше было бы, коли девица красивая торговала бы его побрякушками, али нет? Ведь покупатель у него исключительно мужеского полу. А для кого, спрашивается, мужчины эту красоту покупают? Знамо дело, для нас, для женщин. Вот и куда как ловчее бы у евреев торг пошел, ежели б за прилавком моя Настенька стояла. И браслетик к ручке приложить, и кулончик, извиняюсь, на грудь, и сережечки к ушку. Вот и доплевался, образина. Небось патлы свои длинные повыдергивал от досады.

Снова ожил колокольчик, разбудив кенара, и в салон вошел мужчина в визитке со щегольски нафиксатуаренными усиками, поклонился хозяйке, принялся разглядывать готовые букеты.

– Цыц, Цезарь! – шикнула на птицу Марья Кирилловна. – Александр Павлович, вы обождете? Я мигом.

Но Свиридов, пообещав в случае необходимости зайти еще раз, приложился к руке, надел шляпу и вышел из лавки. Оставалось еще осмотреть канцелярский магазин.

Но со вторыми соседями вышла осечка – у приказчика, что работал в пятницу и субботу, того самого предприимчивого Арсения Котова, сегодня был выходной. Пришлось возвращаться в участок, не получив всего, что было потребно.

Александр Павлович вышел на Садовую, сощурился на желтый блин солнца, вскочил на подножку трамвая, сунул кондуктору монету, проехался с комфортом до Сенной, а там вдоль канала к знакомым львам, сторожащим мостик, – и двадцати минут не заняла дорога. И это он еще успел освежиться на площади стаканчиком абрикосовой воды.

Постоял на покачивающемся мосту, покурил, щурясь на солнечную рябь, послушал колокола, а после поднялся к себе. Взялся уже было за дверную ручку, но раздумал, постучался к шефу. Владимир Гаврилович внимательно выслушал все новости, закурил, открыл маленький стенной сейф, достал оттуда какую-то папочку, протянул Свиридову. Александр Павлович развязал тесемки, с удивлением уставился на содержимое.

– Медвежатник? Думаете, он? Но как?

– Не он. Это Федор Ролдугин, но зовут его все Федька Мальчик. Специалист экстра-класса. Но это точно не он. У нас с ним уговор: в центре он не работает.

– Уговор?

– Было дело. Сейчас не важно. Но он мне должен. Вот что мы сделаем…

Филиппов сел, оторвал клочок от сегодняшней газеты, написал что-то карандашом, передал Александру Павловичу. Записка оказалась очень короткой:

«Помоги человеку. В. Г.»

Свиридов непонимающе посмотрел на начальника.

– Сегодня часикам к пяти отправляйтесь вот сюда – трактир «Кочерга». Место не самое жуткое, там ошиваются картежники, мошенники и вороватые приказчики. Заглядывает туда и Мальчик, каждый день. Прямо с порога можете справиться о нем у трактирщика. Мальчика часто подряжают обиженные работники, когда решают хозяина обчистить, так что никто не удивится, что вы его ищете. И нарядитесь попроще, чтоб не глазели. Загляните к нам в костюмерную. А Мальчику покажете мою записку. И свозите его в ювелирный. Думаю, он поможет в этой мистике разобраться.

Обыск дома Шеймана, как и ожидалось, ничего не дал. Ни одно из заявленных украшений в доме не нашлось. Потому Александр Павлович подобрал себе наряд на вечер: синие шаровары в тонкую полоску, заправленные в смазные сапоги, малиновую рубаху с косым воротом, жилет да синий кургузый пиджачишко – и ровно в семь стоял напротив жестяной вывески «Кочерга». Посмотрел по сторонам, поправил картуз, одернул из-под пояска рубаху и решительно спустился по ступенькам. Внутри было сумрачно, пахло кислой капустой и потом. Верхнего освещения не было вовсе, над стойкой висела керосиновая лампа с прикрученным почти до самого минимума фитилем, да в центре каждого из десятка столов тлело по свечке, пристроенной на перевернутой оловянной кружке.

Свиридов подошел к стойке, поманил трактирщика, вполголоса спросил:

– Мальчик не заглядывал?

Трактирщик, продолжая натирать не самым чистым полотенцем стакан, равнодушно ответил:

– Чего тут мальчикам делать? Мужчинское заведение. – Но тут же осекся под суровым взглядом. – Вам по какой нужде Мальчик-то потребен? Он абы с кем балакать не станет.

– Со мной станет. Как появится – на меня укажи. Понял? – И положил на стойку для верности пятиалтынный.

Трактирщик ловко смахнул монету полотенцем, услужливо оскалился:

– Покушать чего изволите? Али чаю хотя бы.

– Чаю.

Александр Павлович уселся в углу, с сомнением посмотрел на принесенный стакан, отодвинул в сторону. В трактир понемногу тянулись люди, кто-то сразу плюхался на лавки, кто-то подходил к трактирщику, но нужного человека все не было. Свиридов все-таки решился, сделал осторожный глоток. Чай оказался на удивление душистым.

Федька Мальчик объявился только на третьем стакане чая. Маленький, узкоплечий, словно и вправду подросток, развинченной пружинистой походкой делового человека подошел к стойке, что-то тихо сказал трактирщику. Тот так же тихо ответил. Оба засмеялись. Мальчик вытянул руку, в ней моментально материализовался тонконогий лафитничек с какой-то темно-рубиновой жидкостью. Деловой выпил, занюхал шарфом. Трактирщик перегнулся через стойку, зашептал что-то медвежатнику на ухо, ткнув пальцем в Александра Павловича. Федька моментально сузил глаза, засверлил взглядом сидящего в углу Свиридова. Потом стукнул легонько ладонью по стойке, ухватил за горлышко появившуюся бутылку того же рубинового цвета, другой рукой подцепил две рюмки, медленно подошел к полицейскому. Вблизи он на мальчика уже не походил – и складки от носа к уголкам рта прорезались уже намертво, и борозда между бровей прочерчена глубоко, и лучики в уголках прищуренных глаз поселились навечно. Федька ногой подпихнул под себя табурет, сел, не говоря ни слова, наполнил две рюмки, взял одну. Свиридов тоже молча поднял вторую. В тишине выпили. Жидкость оказалась наливкой, да такой приторной, что захотелось запить водой.

– Нравится? Для меня держат.

Свиридов молча протянул записку. Мальчик прочел, спрятал в карман.

– Чего надобно?

– Меня зовут Александр Павлович. Прокатимся?

Мальчик откинулся на спинку, заломил на затылок картуз.

– А ежели я занят?

– Ежели занят, то прокатимся в другое место.

Федька помолчал, потом решительно закупорил бутылку, сунул в карман, поднялся и нарочито громко сказал:

– Ну поехали, побалакаем за твоего медведя!

И первым двинулся к выходу.

Через полчаса в коляске тряслись уже трое – заехали по дороге за стариком Шейманом. Тот дрожал не столько от езды, сколько от соседства с человеком явно бандитской наружности, но молчал, лишь шевелил губами. То ли молился, то ли проклинал весь этот несправедливый и жестокий мир. Возле лавки долго возился с замком, гремел ключами, но подсветить себе так и не разрешил. Наконец справился, впустил гостей, вошел сам, зажег свет и встал черной согбенной тенью в углу, со скорбным видом наблюдая за происходящим.

Медвежатник осмотрелся, подошел к окну, подергал рамы, заглянул во вторую комнату, внимательно изучил вентиляционную отдушину и только после всего этого подошел к сейфу. Присел на корточки, сунул нос в скважину, буквально понюхал что-то, достал из кармана часовой монокуляр, долго разглядывал дверцу снаружи и изнутри. Наконец, поднялся, повернулся к Свиридову:

– Птички где?

– Кто?

Мальчик сплюнул:

– Струмент показывай, говорю.

Свиридов кивнул, достал из сумки рогожный сверток, разложил на столе. Федька один за другим брал инструменты, тоже нюхал, одну какую-то железную закорюку даже лизнул, капнул из масленки на желтый ноготь. Наконец, закончил и с этим осмотром, подтащил себе стул и уселся прямо посреди зала.

– Ну что я имею вам сказать за все это непотребство, господа хорошие. Все это фуфел.

Старый еврей в углу охнул и присел еще ниже, Свиридов нахмурился.

– Что значит «фуфел»?

– А то и значит, начальник. Медведь этот… – он кивнул на раскрытый сейф, – медведь этот знатный. Такого на лапу взять акромя меня только два человека смогли бы. Ну ладно, три, ежели Никишку Лаптя за человека считать. Да только никто его брал, шкаф ваш. Ключом он открытый. А железки эти – барахло. Ими только форточки вскрывать. На толкучке кто-то купил и ни разу не пользовался. Вот так-то, граждане легавые да плюгавые.

Александр Павлович сходил в заднюю комнату, принес два стула. На один усадил почти уже сползшего по стене на пол Шеймана, на второй сел сам.

– Так, – пробормотал Свиридов, пытаясь собрать мысли в голове. – Так. А что до того, как вообще сюда забрались?

Мальчик достал из кармана круглую жестянку с монпансье, кинул в рот конфетку, протянул по очереди сыщику и ювелиру, но первый отказался, а второй, казалось, и не заметил этого великодушного жеста.

– А черт его знает, Александр Павлович. Замок-то в двери хоть с виду и хитрый, а знающему человеку ничего, открыть можно. Да ладно, дед, ты только не помри. Таких умельцев – я уже тебе сказал, сколько на столицу. Но вы ж говорите, что его не трогали. Сей момент. – Он подорвался с места, вышел из лавки и почти тотчас вернулся. – Подтверждаю. Замок чистый. Окна под решеткой. В отдушину не пролезть. Есть такие воры, которые мальцов обучают по форткам лазить, но тут и котенку не протиснуться.

Свиридов достал портсигар, раскрыл, но так и не вытащил папиросу.

– Дверь не вскрывали. Сейф не ломали. А драгоценностей нет. От сейфа же ключ не только у вас, Ицхак Эфраимович? Иначе как бы вы торговали.

Шейман поднял взгляд на полицейского, подтянул ноги, кашлянул, покачал головой.

– От сейфа два ключа. Один всегда у меня, второй днем у того, кто в лавке. Утром отдаю, вечером забираю.

Свиридов поднялся, заходил по маленькому залу.

– Так. Ну, уже что-то. Значит, с ключа могли сделать копию.

Ицхак Шейман на стуле охнул и схватился за грудь. Свиридов даже не остановился.

– В лавке работают четверо: вы сами, – только тут он обернулся на хозяина магазина, – ваши сыновья, Лейб и Меир Ицхаковичи, и племянник вашей жены Симонович. И каждый из них весь свой день имеет в распоряжении ключ от сейфа. Да не стенайте вы так, совсем не обязательно, что кто-то из них вас ограбил. Мало ли ловкачей.

– А что? – откликнулся Федька Мальчик. – А очень даже запросто. У меня вот случай был. Купчина один ключ от лавки всегда на пузе носил, на цепке, заместо часов. Так я в коробку от папирос воска натопил, прижался к нему на рынке на един момент – и вот он у меня, точный отпечаток его ключика. Не надо так смотреть на меня, за тот случай я свое уже отстрадал!

Но эти слова не очень успокоили Ицхака Эфраимовича. Тот по-прежнему сидел, держась за сердце и полуприкрыв глаза, и часто дышал. Свиридов кивнул Мальчику – свободен, мол. Когда за Федькой закрылась дверь, он подошел к ювелиру, сел на стул напротив.

– Господин Шейман. Поговорите с родными. Если кто-то из них замешан в ограблении и если выясню это я – поедут по этапу за Урал. Не каторга, конечно, но в тюрьме тоже мало радости. Если же похититель покается и сам вернет украденное, дело можно будет прекратить без дальнейшего разбирательства и всяких последствий.

– А как же объявление? – не поднимая век, прошептал Шейман.

– О награде? Уже успели разместить?

Еврей кивнул.

– Забудется. Ну или придумаете сказку какую-нибудь для писак. Сговоритесь с каким-нибудь подставным информатором, существенно дешевле.

– Ох, молодой человек. Я скажу страшную для еврея вещь, но от того она не перестанет быть правдой: разве тут уже о деньгах речь? Ведь если кто-то признается, то это конец всему. Чего ради я жил, если кто-то из детей решил меня ограбить?

– Может, это Эзра?

– Эзра у нас с пеленок. С тех пор как мор забрал обоих его родителей, пусть там, где они сейчас, им будет лучше, чем нам. Он мне сын не меньше, чем родные. А может, и больше. Потому что родных жалеть легче. Потому если это сотворил кто-то из моих детей, то зачем старому жиду дальше коптить это небо? Ох, пан полковник. – Шейман открыл глаза, поднялся. – Я поговорю с ними.

Вечер медленно, но настойчиво обнимал столицу. Почти доползшее до крыш солнце уже протискивалось только лишь между домами, отдав переулки и даже улицы зябкой тени. Маленькими искорками зажигались фонари, пока еще редкие и робкие, и лишь спокойная, ленивая Нева светилась золотым широким проспектом. Но и на ней в мостовых подбрюшьях залегли непроницаемые черные тени. К Петербургу на мягких кошачьих лапах подкрадывалась ночь. Готовясь к ней, обжорные заведения разогревали жаровни, на лед выкладывались шампанское и устрицы, лепились и обваливались пожарские и киевские котлеты, оркестры канифолили струны и продували сверкающие трубы, официанты и певички прочищали горло – ночной мир готовился встречать фраки и страусиные перья. Чиновный люд попроще, из тех, что обедали дома отварной курицей с кашей, завинчивал бутылочки с чернилами, протирал стальные перья, выравнивал стопочки с исписанными за день листами и строго махал запачканными ладошками на припозднившихся посетителей – все-все, до завтра с вашими делами и прошениями, пора и честь знать!

Александр Павлович, вновь облачившись в свой обычный костюм, вышел из участка, огляделся. Домой совершенно не хотелось. Он решительно вскочил на подножку стоящей у тротуара пролетки, тронул извозчика за плечо:

– В «Маджестик», братец. И не торопись, шагом – мне подумать нужно. Получишь не за скорость, а за время.

Откинувшись на кожаные подушки и скользя рассеянным взглядом по вывескам Казанской улицы, Свиридов курил и перебирал в памяти все события сегодняшнего длинного дня. Ему казалось, что он упускает какую-то важную деталь, какую-то мелочь, которая не дает сложиться картине. Перелистал свои записи в блокноте, сперва быстро, по диагонали, потом внимательнее, водя пальцем по карандашным строчкам, – ничего. И все равно какой-то червячок засел где-то у виска, ощутимо, почти физически копошился в сознании, повторяя: «Ты что-то видел, вспоминай!»

– Прибыли, барин. Медленнее только на своих двоих.

Александр Павлович удивленно огляделся: и правда, вот он, Невский. Шумит многоголосьем, гудит клаксонами, цокает копытами, звенит трамваями, ослепляет витринами. Свиридов расплатился, сошел на тротуар. У кассы кинотеатра изучали репертуар несколько по-вечернему одетых мужчин без дам. С афишной тумбы на них задумчиво и томно смотрела Вера Пашенная.

Александр Павлович сунул в окошко кредитный билет, получил в ответ билет в театр и сдачу мелочью, поднялся по широкой лестнице. До сеанса еще оставалось полчаса, но «Маджестик» был заведением респектабельным, в фойе играл целый оркестр, так что зрители имели возможность провести ожидание с приятностью. Музыканты наигрывали модные мелодии сезона, хрустальная многоярусная люстра отражалась в медных трубах, бриллиантовых декольте и бриллиантиновых проборах, пахло дорогим табаком и фиалковыми духами.

– Александр Павлович!

Зина была в другом платье, с высокой талией, будто сошла со страниц «Войны и мира» или прямо с экрана из нашумевшей этим летом кинокартины «1812». Свиридов поклонился, пожал протянутую руку Маршала.

– Сядем вместе? Непременно сядем вместе.

– Да я, собственно, не собирался… У меня тут встреча неподалеку, просто пришел несколько ранее, вот и зашел… Скоротать чтобы… Прошу прощения. – Александр Павлович сконфуженно дернул уголком рта, попятился к лестнице, развернулся, чуть не сбежал по ступеням.

Зина нахмурилась, взяла мужа под руку.

– Тебе не кажется, что он какой-то странный в последнее время? Будто бы избегает нас.

Константин Павлович пожал плечами, щелкнул «брегетом».

– Думаю, он просто еще не свыкся со своим положением. Нужно время. А у нас его нет: уже пора, скоро сеанс.

Зина укоризненно сжала мужу локоть за неудачный каламбур, еще раз посмотрела на выход из фойе, продолжая хмуриться, но все-таки дала увлечь себя в зал.

А Свиридов, выскочив на улицу, чуть ли не с риском для жизни перебежал Невский проспект, проскочив между задними колесами пролетки и радиаторной решеткой истерично взвизгнувшего шинами «Рено», отмахнулся от донесшейся оттуда брани и остановился лишь на углу Садовой. Дернул пуговку воротничка, достал папиросы и, ломая спички, зашептал:

– Ей-богу, попрошу отставку. Так же нельзя. Что же это такое? Это же что-то совершенно немыслимое. И ведь решительно невозможно не встречаться. Но чтобы и вне службы, вот так? Надо собраться. Возьми себя в руки! Господи, хоть к бабке-ворожее иди!

И вдруг он прервал свои шепотные стенания, углядев впереди какое-то изменение в неподвижной доселе аркаде Гостиного. Он сощурился, вглядываясь в полумрак, не до конца осиленный фонарями. У лавки Шеймана гремела ключами темная фигура. Заперев, человек подошел к двери цветочницы с пушкинским именем, скрылся внутри. Лейб Шейман! Это становилось интересным. Александр Павлович прислонился к стене, укрывшись в тени, посмотрел на часы. Когда дверь снова выпустила на улицу Лейба Ицхаковича (без букета!), Свиридов опять подтянул манжету. Восемь минут. Недолго.

Пока Шейман-младший удалялся по улице, Александр Павлович оставался на месте, пытаясь решить, следовать за юношей или же навестить госпожу Савельеву. И хорошо, что замешкался. Из арки дома на другой стороне Садовой появилась скрюченная глаголем фигура в широкополой шляпе, замерла, вглядываясь в темноту, в которой только что скрылся молодой Лейб, просеменила через улицу и тоже нацелилась на дверь цветочной лавки. Ицхак Эфраимович собственной персоной!

– Что за собачья свадьба? – пробормотал Свиридов, опять засекая время и в очередной раз радуясь своему недавнему приобретению – наручным часам со светящимися радиевыми стрелками.

Старший Шейман не провел внутри и трех минут – дверь распахнулась, и в освещенный длинный прямоугольник буквально вывалился простоволосый ювелир. Шляпа вылетела следом, сопровождаемая яростным криком цветочницы:

– И чтоб больше даже за дверную ручку не брался, чурбан старый! Сначала патлы твои повыдираю, а потом городового кликну! Указывать он мне тут будет, как жизнь проживать! Уяснил?!

Но пружина притянула дверь обратно, избавив несчастного еврея от необходимости отвечать на последний вопрос. Что-то бормоча, он наклонился за шляпой, поднял ее и, даже не отряхнув, с яростью нахлобучил на блестевшую в электрическом свете плешь – и смачно плюнул прямо на дверное стекло. И тут же, будто сам испугался содеянного, чуть не бегом припустил в ту сторону, куда несколькими минутами ранее удалился его старший сын.

Александр Павлович сплюнул на тротуар вконец размокшую и так и не зажженную папиросу, достал новую, закурил. Вполне могло статься, что увиденное только что Свиридовым никакого касательства к полумиллионному ограблению не имело, но Александр Павлович не любил непонятных совпадений. И служба его состояла именно в том, чтобы всякие неясности прояснять, хотя бы они и всего лишь косвенно касались основного дела. Решительно кивнув собственным мыслям, Свиридов отбросил папиросу. Та рассыпалась искрами, спугнув в темном углу какую-то живность – то ли кошку, то ли крысу. Александр Павлович поежился, направился к одиноко светящейся двери, но сделал лишь пару шагов, как та снова открылась, и послышался женский голос, но теперь уже другой, более юный, правда, тоже с недобрыми интонациями:

– Мама, я все равно пойду, и вы меня не удержите! У меня даже законное право уже есть вас не слушать! Слава богу, уже не восемнадцатый век и даже не девятнадцатый! Вы бы лучше со своими ухажерами разобрались, чем моих опасаться. Ваши хоть настоящие, а не предполагаемые!

Несмотря на возвышенный тон, слушать этот голос было приятно – в меру высокий, с таинственной хрипотцой и очаровательной ноткой обиды и внутреннего упрямства. А спустя мгновение показался и стройный силуэт его хозяйки – и Александру Павловичу вдруг ужасно захотелось увидеть ее лицо. Что тут же и произошло, под аккомпанемент громкого девичьего визга, почти сразу дополненного таким же громким мужским вскриком, потому как барышня, развернувшись, налетела на показавшегося из темноты Свиридова и, разумеется, испугавшись, закричала, бедняжка. Визг ее сопровождался ударом обтянутого юбкой колена в ту область, куда мужчин бить рекомендуется лишь в самых крайних обстоятельствах (разумеется, рекомендуется самими мужчинами), но кто же назовет произошедшее не крайним обстоятельством?

Александр Павлович, вскрикнув, выпустил разом весь воздух, а потому лишь молча гримасничал, оборонительно выставив руку. Из лавки на шум выскочила мадам Савельева с кочергой в руках, готовая прийти на помощь дочери, но кочерга тут же звякнула о булыжник, оброненная Марьей Кирилловной, узнавшей в корчившемся мужчине давешнего полицейского.

– Ох, батюшки! Александр Павлович! Настька, ты чего же вытворяешь? Ох, выпорю я тебя, весь твой суфражизм выбью из башки через мягкое место!

– Нет-нет, – все еще морщась, выпрямился, наконец, Свиридов. – Я сам виноват… Напугал… Простите, пожалуйста… Я, собственно, из кинотеатра… Пешком хотелось… подумать… покурить… И так глупо вышло… Простите еще раз…

Длинные фразы пока не удавались Александру Павловичу, но Марья Кирилловна, услышав про кинотеатр, и эти бессвязные обрывки не дослушала, снова картинно всплеснула руками:

– Ах, Александр Павлович! Как же кстати! Вы объясните моей Анастасии про эти кинотеатры, будьте уж так добры. Ведь вбила себе в голову дурь и блажь и меня вовсе не хочет слушать. Вот вы скажите, разве ж к лицу юной девушке одной туда заявиться? Ведь это ж стыд!

– Мама! – Даже в неверном электрическом свете было видно, как милое лицо Настеньки (почему-то Александр Павлович уже окрестил ее именно так) запунцовело. – Прекратите. Ну пожалуйста.

Свиридов наконец-то задышал ровно.

– Анастасия…

– Антоновна, – с готовностью подсказала цветочница.

– Анастасия Антоновна, – Свиридов снял шляпу, – если не сочтете за дерзость, то я готов… сопроводить. В качестве компенсации за доставленные неудобства. Если Марья Кирилловна не против, конечно. Картина, говорят, замечательная.

В писчебумажной лавке приятно пахло типографской краской и немного пылью и книжной сыростью, совсем как в университетской библиотеке. Те же полосатые обои, прилавки, остекленные шкафы да конторка, из-за которой к Свиридову тут же выкатился высокий молодой человек, очень худой и почему-то одетый будто половой в пригородном трактире: шаровары в полоску, заправленные в блестящие сапоги, а под черным жилетом малиновая атласная рубаха. Волосы разделены ровно пополам пробором и смазаны жиром, усишки подкручены и нафабрены, взгляд масляный и бегающий.

– Чего изволите, господин хороший? Нынче привоз был, есть и бумага для писем разной важности, и перья немецкие, и чернила быстросохнущие.

Свиридов снял шляпу, бросил на прилавок.

– Господин из полиции и желает поговорить о том, что тут у вас творится по субботам. Вы, часом, не Арсений Котов?

Улыбка стала еще шире, а кончики усов чуть не дотянулись до стен комнаты, отчего юноша и впрямь сделался похож на довольного, крайне хитрого кота.

– Они и есть-с! Арсений Порфирьевич Котов. Но можете запросто – Сенькой, господин полицейский.

Александр Павлович представился и опустился на подставленный стул.

– Арсений Порфирьевич, расскажите, что здесь происходило вечером пятницы?

– Вечером, я извиняюсь, это во сколько?

– А вот как раз после закрытия ювелирного магазина.

Котов старательно нахмурил высокий лоб, закатил глаза к потолку, принялся докладывать:

– Аккурат как абрашки свою лавчонку заперли – было это в самом начале шестого – у нас сильно людно было. Но жида с жиденком я через витрину видал, еще позавидовал: вот, мол, они идут уже винище хлестать, а мне еще за прилавком почти два часа мокнуть. К половине седьмого народу поубавилось, я даже дозволил себе папироску на пороге выкурить. А в семь и мы дверь заперли.

– Ровно по часам?

– Так это у жидов торговля – дело семейное, а у нас – хозяйское. Так что, как вы верно подметили, только часы отзвонят – лавку на замок и будь здоров. Нам не от выручки плотють, так что не в заводе задарма спину гнуть.

Свиридов поднялся.

– Никто подозрительный снаружи не ошивался?

Котов пожал плечами:

– Дык как определить-то, подозрительный он али нет? Мало ли народ по какой нужде по Садовой слоняется. Иной вроде и совершенно решпектабельной обличности, а глядь – ему уж городовой вслед свистит. Но тогда я никого на подозрение не приметил.

– А что про соседей в общем можете рассказать? Про молодых.

Котов покрутил ус, поморщил лоб.

– Дык люди как люди. Обхождения уважительного. Сам старик-то все букой, не то что руки не подаст – головой не кивнет. А молодые вполне себе, когда жлоба старого рядом нет. И здороваются, и про погоду не прочь обсудить. Левка, вон, даже комплименты барышням делать умеет.

Александр Павлович поднялся, потянулся за шляпой.

– А вот что еще мне скажите, Арсений Порфирьевич. Вы не примечали, чтоб сам Шейман или сыновья как-нибудь обижали Эзру?

Котов пожал плечами:

– Это кто ж вам такое сказал? Старый хрыч со всеми одинаков, будто не родная кровь, а наемные люди. А промеж собой все у них благополучно было. Али вы думаете, что это Эзра? Бросьте. Он к старику почтительнее родных сынов относится, слова поперек не скажет. Старший, Лев Исаакович, – тот, бывалоча, огрызнется на отца, а бывало, что и в голос ругались. Тут стены тонкие, голос лучше не возвышать – все слыхать. А Эзра только слушает, как его еврейскими богами кроют, да головой согласно кивает. Ни в жисть не поверю, что он это, и присягнуть готов! А вообсче, я вам вот что скажу: тут без нечистого не обошлось. Вот ей-богу, – размашисто перекрестился Арсений, – а черт тут наворожил. Это ж ведь такие замки открыть так быстро, что стражники не заметили. А потом куда с уворованным делись? Знамо дело, скрозь землю ушли, больше нет тут путей.

– Понятно. – Александр Павлович поскорее надел шляпу и попрощался.

На улице посмотрел на часы. До встречи с профессором Привродским оставалось еще почти полтора часа. Погода располагала к пешим прогулкам, время позволяло, потому он, проверив в витринном отражении симметричность воротничков, проводил взглядом трамвай и взял было курс на колокольню Николаевского собора. Но, пропуская какого-то очкастого господина в чесучовой паре и канотье, вынужденно сбавил ход как раз напротив цветочной лавки. Чесучовый распахнул дверь, выпустив на улицу канареечную трель и Анастасию Савельеву. Девушка поздоровалась с Александром Павловичем, улыбнулась:

– Вы к маме? Или уже ко мне?

– Да я, собственно, вот. – Свиридов указал на канцелярский магазин. – По службе.

– Ясно. Ну, тогда можете и к маме заглянуть, у нее есть заявление. Пропали два рулона старых обоев. – И снова улыбнулась.

– Пожалуй, воздержусь, – принял тон Александр Павлович. – А то придется из-за этого дела отказаться от поиска похищенных сапфиров и бриллиантов господина Шеймана. Вы на трамвай?

Он помог барышне подняться на подножку и долго стоял, глядя вслед укатившему вагону.

– Вот ведь о чем я вам и говорил, уважаемый. После перенесенной травмы не стоило слишком серьезно относиться к сформировавшимся у вас чувствам касательно Зинаиды Ильиничны. Просто вы сконцентрировали их на единственном объекте, оказавшемся в вашем окружении. К тому же вы знали ее до вашей амнезии – и подсознательно уцепились за эту ниточку, тянущуюся в прежнюю жизнь. А теперь, по мере возвращения к той самой жизни и нормальному общению, круг знакомств будет увеличиваться. Так что вы уж не сердитесь, но и к возникшему у вас интересу к новой знакомой я бы тоже относился с осторожностью. Хотя, безусловно, я вовсе не исключаю развития этой симпатии в глубокую привязанность. – Профессор Привродский вернул пенсне на нос, что-то черкнул золотым карандашиком в блокноте.

– Надеюсь, что вам виднее, Петр Леонидович, – отозвался с кушетки Свиридов.

Когда после выписки из клиники и в начале их еженедельных сеансов доктор уложил его на кушетку вместо разговора лицом к лицу, Александр Павлович, все еще часто называвший себя Пациентом (не вслух, конечно, исключительно мысленно), очень сильно удивился. Но профессор сослался на новейшую методику какого-то австрийского мозгоправа (фамилию Свиридов не запомнил) и своего подопечного уговорил. И оказалось, прав тот австриец – общалось так не в пример легче. Особенно на темы интимные, вроде чувств к супруге товарища. Как будто сам с собой разговариваешь.

Вот и сегодня он, поначалу все-таки смущаясь, рассказал о вчерашнем вечере.

К огромному его удивлению, неловкое приглашение было принято. Причем Анастасия Антоновна даже не стала дожидаться реакции матушки, а просто взяла Свиридова под руку и бросила через плечо:

– Александр Павлович меня проводит. Не ждите меня, мама, ложитесь. – И, опять не дожидаясь ответа, потянула своего опешившего кавалера.

Дальше удивления лишь множились. Во-первых, категорически воспротивилась, когда Александр Павлович сунулся было в кассу оплачивать ее входной билет:

– Я, к вашему сведению, имею собственные средства, честно заработанные!

Затем скривила пухлые губки, когда Свиридов открыл перед ней дверь:

– Спасибо, но уж поверьте, я и сама бы справилась.

И правда, справилась – к ручке двери в кинозал Александр Павлович даже не стал тянуться.

Внимательно и серьезно следила за историей Лизы Муромской и Алексея Берестова, а после финальной сцены резюмировала:

– Сразу видно, что режиссер – мужчина. Женщина такого бы не насочиняла.

– Так это же Пушкин насочинял, – робко заметил Александр Павлович, на что тут же и получил:

– А Пушкин ваш что, не мужчина?

И после, уже на улице, вовсе заявила:

– Я там, у лавки, маменьке пообещала, что вы меня до дому проводите, чтобы она не беспокоилась и не причитала. Так вот, я вас не принуждаю, сама вполне способна добраться.

– Так ведь ночь… Опасно, – уже устав удивляться, пробормотал Свиридов.

– Не извольте беспокоиться, я все-таки офицерская дочь. – И приоткрыла вязаную сумочку. Внутри блеснул костяной ручкой двуствольный «дерринджер».

– А если их будет трое? – Еле сдержал улыбку Александр Павлович и решительно сказал: – Простите, Анастасия Антоновна, я хоть и мужчина, но свои понятия о чести и обязанностях тоже имею. Поэтому если не ради вашей безопасности, то хотя бы ради моего собственного спокойствия позвольте все-таки сопроводить вас до вашего крыльца. Считайте, что это проявление мужского эгоизма. А то еще подстрелите кого-нибудь, а мне потом расследуй.

Анастасия впервые за вечер улыбнулась – и выяснилось (тут уж вполне ожидаемо и безо всякого удивления), что улыбка у нее совершенно прелестная. И даже оперлась на предложенную руку, поднимаясь в пролетку.

– Вы понимаете, доктор… – Свиридов сел на кушетке. – Она ведь совершенно не похожа на Зину… на Зинаиду Ильиничну. Но я всю ночь не спал. Все думал, вспоминал. Стыдно признаться, но даже сравнивал. Они будто с разных планет. У них даже духи разные: Зина любит пармскую фиалку, а Анастасия – ландыш. Что там ваш психоанализ про такое говорит?

Профессор отозвался из кресла:

– Есть предположение – и я его разделяю, – что все личностные особенности родом из детства. Насколько я могу судить о Зинаиде Ильиничне, ей свойственно некоторое беспокойство по поводу своего матримониального статуса, и причина тут явно в старом конфликте с родителями. А ваша новая знакомая рано лишилась отцовской опеки, вот и развивает в себе самостоятельность и независимость. Хотя, конечно, трудно делать выводы о ней только лишь с ваших слов. Вот если бы побеседовать с ней самой да с матушкой…

– Ну вот матушка-то – самая заурядная особа. У нее из родни только дочь да кенар. Черт! – Свиридов вскочил на ноги, уставился на Привродского горящими глазами: – Вы гений, Петр Леонидович! И метод этот ваш с разговорами лежа – это просто нечто! Как я мог это упустить! Кенар!

Рука профессора невольно дернулась в сторону звонка, которым он оборудовал помещение, чтобы вызывать санитаров в случае опасной активности собеседников.

– Успокойтесь, уважаемый. Что за кенар? Что вы так всполошились?

– Вы не понимаете! – продолжал дрожащим от волнения голосом Свиридов. – Кенар! Он молчал! Молчал! – Он схватил руку доктора, пожал и выбежал из кабинета.

Профессор задумчиво посмотрел на хлопнувшую створку, поправил скособочившееся пенсне и пробормотал:

– Ох, рано я тебя, милый мой, к людям выпустил. Видит бог, рано.

Пожалуй, прохожие, попадавшиеся на пути Александру Павловичу Свиридову, готовы были разделить мнение профессора Привродского. Потому как, выскочив из ворот больницы, бывший ее пациент повел себя совершенно сообразно тем, кто пока еще пребывал в ее стенах за запертыми дверьми. Он огляделся по сторонам горящими глазами, ругнулся, наверное, не увидев того, что искал, сорвал шляпу, взъерошил безукоризненную до этого мгновения прическу, снова нахлобучил головной убор и побежал в сторону Матисова моста. За ним, уже почти что на углу Английского проспекта, наконец высмотрел «лихача», буквально запрыгнул в коляску и хлопнул возницу по спине:

– Гостиный двор! Рубль на чай!

У цветочной лавки соскочил, не дожидаясь, пока экипаж остановится, рванул дверь. Кенар залился.

– Цезарь! Цыц! – отозвалась хозяйка. – День добрый, Александр Павлович. Да что это с вами? Случилось что-то? С Настей?

На пол посыпались не до конца обрезанные розы.

– Почему с Настей? При чем тут?.. Нет, с ней все в порядке, – смутился Свиридов, но тут же раздраженно мотнул головой. – Не уводите в сторону! Я к вам.

Савельева облегченно вздохнула, наклонилась за цветами.

– Что за отношения вас связывают с Лейбом Ицхаковичем Шейманом?

– Что? – Тяжелые бутоны снова застучали по полу. – С Львом?.. Господи, откуда?..

Свиридов вернулся к двери, задвинул щеколду и развернул табличку словом «Закрыто» к улице.

– Мне следовало бы сразу догадаться. По вашему обоюдному смущению там, в ювелирном магазине. И уж точно все должно было стать понятно, когда на него не отреагировал ваш цербер. Точнее, Цезарь. Вы же сами мне сказали, что он у вас вместо собаки. А на него даже не пискнул. Значит, бывает здесь часто. А с чего бы ему тут ошиваться? Да и вчера вечером тоже заходил. Простите, но я видел. И как отец его к вам после заявился. Просил за сына? Отпустить или наоборот? Наверное, отпустить. Уж больно он суров в своем еврействе. Можно было бы предположить, что молодой Шейман захаживал к Анастасии Антоновне. Но сказанные ею в тот же вечер слова про ваших ухажеров эту версию опровергают. Ну что, расскажете? Или мне продолжать свои предположения?

– Ох, Александр Павлович! – Савельева рухнула на стул, закрыла лицо ладонями. – Стыдно-то как… Он ведь на пятнадцать лет меня моложе. Но вам ведь разве понять… Вы мужчина… Тяжело одной-то… Это Настька моя пока нос воротит, потому что дура еще молодая. Забила головушку ерундой всякой: права женские, эмансипация… Никаких прав не надо, лишь бы рядом было, к кому прислониться… Но это пройдет у нее. Точно вам говорю. – Она погрозила пальцем через витрину залитой солнцем улице. – Я ведь, как и вы, поначалу думала, что он к ней таскается. Разве ж могла даже представить, что он по мои прелести? Потом, как сознался, гнала его. Ну куда такое годится? Тоска тоскою, а ведь и перед людьми стыдно. За такое по глазам настегают, до конца жизни не отмоешься. Да и вера разная. Тоже не вода дождевая, в канаву не выльешь. Все как подобралось, чтоб ни в жизнь не сложиться. А он все ходил, ходил, слова разные говорил. Вы бы слышали, какие слова. Я за всю жизнь таких не слыхивала. Меня ведь замуж отдали – мне еще семнадцати не было. А что я там видела, в жизни-то? До мужа только книжки про любовь, за которые в гимназии могли за волосы оттаскать да пальцы линейкой отбить. А с мужем… Любовь… Муж лошадей своих жалел да ласкал больше, чем меня. Какая уж тут любовь. А и то ничего, жила да терпела. Честной женой. И как помер, вдовство блюла. Да уж и года весенние отцвели. – Марья Кирилловна громко хлюпнула носом – Александр Павлович протянул платок. – А тут он, Левушка. Слова говорил как в книжках – только в жизни. А письма какие с братом передавал – их же в романах печатать нужно. А бабье сердце – оно такое: его ласка точит, что вода речная лед в полынье. Кому в замужестве не повезло, как мне, всю жизнь в себе копят, да иные и не прорвут никогда это онемение. Но если уж прорвется, так все, с головой и без оглядки. Я же как думала: получит свое – и поостынет. Да и господь с ним. Наш или их – без разницы, а я хоть чуточку счастливой поживу. За все годы отлюблю – а там хоть в монастырь. А он про свадьбу заговорил.

– А как же вера? Отец? – осторожно подал голос Свиридов.

– Вот и я то же самое спрашивала. А он храбрится, будто щенок борзой. Смешно, но ужасно мило. Уйду, говорит, все брошу, уедем с тобой, и веру сменю, перекрещусь. На что жить-то будем, спрашиваю? Молчит. Брови супит и молчит.

– А вчера с чем приходил?

– А с тем же: снова замуж звал.

– Про деньги ничего не говорил?

Савельева перестала всхлипывать, недоуменно посмотрела на Свиридова:

– Про какие деньги? Ох! Да вы что! Вы думаете, это он? Да что ж вы это?..

Александр Павлович поднял ладонь, останавливая крики цветочницы:

– Постойте. Помолчите, пожалуйста. У него есть ключ от вашего магазина?

Савельева молчала.

– Понятно. Говорят, у вас тут стены тонкие?

– Как есть тонкие: в один кирпич. Тут же раньше одна большая контора была, а потом разгородили так, что как раз три лавки и вышло: моя, Шеймана да канцелярская.

– Понятно. Могу я вас попросить выйти в заднюю комнату и подождать там, пока я вас не позову? Спасибо. И дверь притворите.

Когда Марья Кирилловна закрылась в каморке, Свиридов подошел к общей с ювелирной лавкой стене, чуть не уткнулся в нее носом, внимательно изучил узор на обоях. Присел, потер плинтус, половые доски у стены. Понюхал пальцы.

– Выходите, госпожа Савельева!

Заплаканная хозяйка вернулась на стул, старательно пытаясь не встречаться взглядом с Александром Павловичем.

– Он обещал сегодня зайти?

Савельева кивнула.

– Во сколько?

– После шести грозился быть.

Свиридов отпер дверь, повернул табличку другой стороной.

– Передайте ему, что я буду ждать его сегодня у себя в кабинете. Офицерская, 28. Дежурный покажет, куда идти. Если до восьми вечера не явится, завтра приду к нему домой с приставом и в открытом экипаже повезу к себе уже под конвоем. – И, не попрощавшись, вышел.

В четверть восьмого дежурный ввел в кабинет не только Лейба Шеймана, но и госпожу Савельеву. Молодой человек был взъерошен, будто воробей после драки в уличной пыли, а у Марьи Кирилловны опухли и покраснели глаза и нос. Она чуть не силком усадила свою пассию на стул, сама так и осталась стоять у двери.

– Вот ведь. Не желал идти. Говорит, не виноват, значит, и виниться не в чем. А позориться на всю слободу ему не совестно! Мальчишка! О себе не думаешь – так хоть отца с матерью пожалей.

Юноша покраснел от шеи до ушей и издал какой-то странный звук – то ли всхлипнул, то ли хрюкнул.

Свиридов подвинул к нему портсигар, но Шейман отказался:

– Не курю. Спасибо.

Александр Павлович закурил сам, откинулся в кресле. Он, честно говоря, рассчитывал, что Лейб Ицхакович заговорит первым. Но тот продолжал молчать, и несколько минут в кабинете только и слышно было, как потрескивает табак в папиросе да всхлипывает с равными промежутками Марья Кирилловна. Наконец, Свиридов поднялся, пересел за приставной стол напротив Шеймана, постучал нетерпеливо пальцами по лакированной столешнице.

– Что ж… Раз вы ничего не собираетесь мне сообщить, то давайте начну я. Я знаю, как вы проникли в отцовскую лавку, как из нее вышли и где спрятали драгоценности. И клянусь при свидетелях, – он указал на Марью Кирилловну, – если вы избавите меня от необходимости вам сейчас это рассказывать, я устрою все так, что в тюрьму вы не поедете. Делать я этого, конечно, не должен. Но мне жаль ваших родителей. Жаль вашу даму. И больше всего вас. Поверьте, тюрьма не идет на пользу никому. Она наказывает за ошибки, но никак не способствует исправлению личности. Уж поверьте, – еще раз повторил Свиридов.

Шейман слушал эту речь, нервно закусывая губы, а на последних словах и вовсе вскочил, взъерошил и без того растрепавшиеся волосы.

– Да поймите вы, господин полицейский, что нечего мне вам сказать. Ну чем же мне вам поклясться, чтоб вы поверили? Да и с чего мне отца грабить? Это же даже представить стыдно! Ну, хотите, своим здоровьем обрекусь? Хотите – матерью? Машей?

Свиридов тяжело вздохнул.

– Понятно. Что ж, я предупреждал. – Он тяжело поднялся из-за стола, сочувственно посмотрел на прижавшуюся к стене беззвучно рыдающую цветочницу.

И тут в дверь снова постучали.

– Тут к вам давешний ограбленный Шейман, Александр Павлович, – отрапортовал дежурный.

Ицхак Эфраимович пребывал в настолько сильном возбуждении, что лишь мельком посмотрел на сына и Марью Кирилловну – и тут же бросился к Свиридову.

– Вот, – лепетал он, – вот! – И протянул Александру Павловичу помятый тетрадный листок. – Час назад мальчишка принес. Вот!

Свиридов развернул записку, вчитался в написанные печатными буквами строчки:

«Известно нам про добро ваше уворованное. Ежели хотитя, укажем, где прячуть. За сто тыщ, об коих вы в газете пропечатали. Завтра завярните их в газету и в 11 часов киньтя сверток в урну в Таврическом саде. От центрального входу направо в третью. Через час тама же будет записка, где искать тайник. А полиции нам не надобно. Нето сами золотишко заберем и пользовать станем».

– Владимир Гаврилович! – Свиридов постучал пальцем по лежащей перед ним на столе записке. – Скорее всего, это просто попытка какого-нибудь умника по-легкому заработать сто тысяч: увидел объявление в газете и придумал такой способ. Но проверить надо. Хватит пары агентов в парке. Скорее всего, за свертком тоже подошлют мальчишку. Проследим и возьмем инициатора. А Лейба Шеймана я пока в подвал определил. Пусть посидит. Глядишь, и станет разговорчивее.

Филиппов посмотрел на Свиридова, кивнул.

– С богом. Агентов сами выбирайте.

С половины одиннадцатого заняли позиции. Один филер сменил городового прямо на входе, второй с маленькой болонкой прогуливался по аллеям, не уходя на второй круг. Сам Свиридов, нарядившись так же, как для встречи с Федькой Мальчиком, устроился на козлах двуколки прямо напротив входа в парк. Место для наблюдения было отличное. Правда, пару раз пришлось огрызнуться басом: «Куды лезешь? Извозом не занимаемся, хозяина ждем!» Но зато все было отлично видно: как Шейман сперва доковылял до ворот, как на развилке повернул направо и чуть замедлился шагов через сорок-пятьдесят – бросил пакет в нужную урну. И сама аллея тоже прекрасно просматривалась сквозь редкие стволы.

За минуту до назначенного времени в парк, воровато оглядываясь на стоящего у входа городового, юркнул мальчуган лет восьми-девяти. Свиридов снял картуз, вытер платком лоб. Городовой проделал то же самое с фуражкой – мол, понял, все вижу. Второй агент пристроился на лавке, принялся кормить собачку какими-то лакомствами.

Мальчишка остановился у той самой урны, огляделся. Понаблюдал за тявкающей болонкой и, не поворачиваясь, по самое плечо запустил руку внутрь. Вытащил газетный сверток, сунул за пазуху и медленно, шагом вышел там же, где и вошел. Перебежал улицу, залез на подножку стоящей метрах в двадцати позади Свиридова пролетки с поднятым верхом (приехала минут десять назад, Александр Павлович сразу ее отметил) и почти тут же спрыгнул обратно на мостовую. Экипаж тронулся, а малолетний курьер снова рванул в парк. Что ж, оттуда его уже не выпустят. Свиридов намотал на козлы вожжи, спрыгнул на землю, потянулся, будто разминая затекшие от сидения мышцы, и одним прыжком вскочил в поравнявшуюся с ним коляску.

– Ба-а, – удивленно протянул Александр Павлович, увидев пассажира. – Как поживаете, Меир Ицхакович? Батюшка ваш будет рад узнать, как вы о его имуществе печетесь.

На кожаном диване, вжавшись в спинку, испуганно хлопал пушистыми юношескими ресницами самый младший из Шейманов.

Длинный и шумный день подходил к концу. От долгих разговоров и выкуренных папирос во рту было сухо и кисло. Александр Павлович снял с графина хрустальную пробку, хотел было налить в стакан, но плюнул и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Посмотрел на часы. Пожалуй, можно и домой.

В дверь тихонечко постучали. На громкое «войдите» в кабинет проскользнула Марья Кирилловна Савельева, замерла на пороге.

– Спасибо вам, Александр Павлович.

– Полноте, – махнул устало Свиридов. – Господина Филиппова благодарите. Один бы я вашу чехарду не урегулировал. Что там старик? Уехал?

– Внизу пока. Меня ждут. Ох, веселая ночка предстоит Меиру, – совсем не солидно хихикнула Савельева. – Думается, с месяц спать на животе будет. А вам спокойной ночи, Александр Павлович.

Дверь закрылась. Свиридов откинулся в кресле, прикрыл глаза.

Когда после засады в Таврическом в участок привезли младшего Шеймана и пойманного у урны мальчишку, Александр Павлович обоих отправил в подвал, распорядился, чтобы оттуда выпустили Лейба Ицхаковича, послал мотор за стариком-ювелиром, а сам заглянул к Филиппову.

– Ну что? – с порога спросил Владимир Гаврилович. – С уловом?

– С уловом, – бросил свой маскарадный картуз на стол Александр Павлович. – Да не с тем!

И протянул начальнику новую записку – ту, что отобрали у мальчишки-курьера.

Там теми же печатными буквами значилось:

«Коробка с цацками в стене, что к цветочной лавке примыкает. Потычте».

– Что значит «в стене»? – нахмурился Филиппов.

– Да не это удивительно! Где ж им быть, как не там! – Свиридов заходил по кабинету, размахивая руками. – Я еще утром понял, когда про кенара догадался. Да еще дочь Савельевой про пропавшие обойные рулоны упомянула. Все и сошлось. Попасть в магазин Шеймана через дверь никто не мог – значит, прошли как-то иначе. Кто-то – я-то был уверен, что Лейб Шейман, у него же и ключ был! – проник в цветочную лавку ночью, проделал дыру в общей стенке, выпотрошил витрины с сейфом, разложил купленные для отвода глаз инструменты, драгоценности – в коробку и в дыру в стене, а поверх пролома налепил обои из запасов госпожи Савельевой. Потом просто вышел через дверь – изнутри-то ключ не требуется, да и запирать теперь без надобности. Вернулся в цветочный магазин, так же замаскировал дыру в стене и, заперев заведение Марьи Кирилловны, преспокойно отправился досматривать сны. Но вот как подумать, что это не старший сын, а младший? Да кто вообще такое мог бы предположить? Хотя… Савельева говорила, что Лейб часто использовал Меира в качестве почтальона. Видимо, настолько часто, что кенар и на младшего Шеймана перестал реагировать. – Он плюхнулся на стул.

Филиппов с сомнением покачал головой.

– А если все-таки в стене ничего нет? Ей-богу, голубчик, тайны замка Иф, а не ограбление.

– Есть! Я вчера утром стену осмотрел со стороны цветочницы. Обои чуть свежее, если не приглядываться, то не видно, а если присмотреться… И пыль кирпичная на полу. Вытирали, да до конца не замыли. Ну и простучал, само собой.

– Так надо же туда ехать! – вскочил Филиппов, но Свиридов его остановил:

– Не надо. Я уже распорядился. Кунцевич отбыл за ювелиром, проедут через магазин. Минут через двадцать должны уже появиться с добычей.

– И что думаете делать с этой семейкой?

Свиридов потер висок, отгоняя начинавшуюся мигрень.

– Меиру Шейману четырнадцать лет.

– Четырнадцать? – удивленно присвистнул Филиппов. – Интересно, что же им двигало?..

– Сейчас и спрошу. – Свиридов поднялся, взялся на дверную ручку.

– Постойте, голубчик! – остановил его начальник. – Зайдите потом ко мне. Обсудим, как с ним дальше быть.

Александр Павлович кивнул и вышел.

Через четверть часа в кабинет его вошли Кунцевич, Ицхак Шейман и Эзра Симонович. Ротмистр молча протянул тяжелый фанерный сундучок, с которым обычно мастеровые ходят.

– Проверили? Все здесь?

– Все, – кивнул Шейман.

Выглядел он неважно: как-то еще сильнее ссутулился, так что голова опустилась чуть не ниже плеч, осунулся, потемнел лицом, а глаза стали похожи на две черные впадины, да и сам стоял, опираясь на руку Эзры.

– Садитесь, Ицхак Эфраимович.

Симонович помог старому еврею опуститься на предложенный стул, Шейман равнодушно принял помощь, обреченно сложил на коленях руки. Свиридов водрузил чемодан с драгоценностями на стол, прямо возле газетного свертка с деньгами, положил рядом стопку бумаги, откинул крышечку с чернильницы.

– Я хочу, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре с вашим младшим сыном. Не возражаете?

– Нет. И он пусть останется. – Шейман мотнул головой на Эзру. Ни книжной мудрости, ни многословной присказки.

– Вы можете мне пообещать, что станете держать себя в руках?

– Могу. Обещаю.

Когда Меир вошел и увидел отца, сидящего и просто смотрящего на стол, он мелко затрясся, будто в эпилептическом припадке, рухнул перед ним на колени и запричитал, не вытирая катящиеся по щекам слезы:

– Папа! Папочка! Прости меня, папа. Я не для себя. Я вообще не ради денег, папа. Ты слышишь меня? Ну скажи что-нибудь.

– Встаньте, господин Шейман! И сядьте на стул. Да, сюда. – Свиридов пододвинул к себе чистый лист бумаги, постучал пером о дно чернильницы. – Разговариваем мы с вами хоть и под запись, но не для протокола. Однако это не значит, что я приму за правду ваши выдумки, буде вы решитесь тут сказочничать. Это понятно?

Вопрос был адресован Меиру, но кивнули оба Шеймана.

– Ходить вокруг да около не станем. И меня, и отца вашего интересует один вопрос: зачем? Я же прекрасно понимаю, что вы не собирались забирать из тайника драгоценности, а рассчитывали именно на вознаграждение за указание их местоположения, так?

Меир кивнул.

– А если бы отец не разместил объявление?

Мальчишка сглотнул, вытер рукавом глаза.

– Прислал бы записку. Я и не ждал, что он сто тысяч предложит. Мне бы и половины хватило.

– На что?

Меир шмыгнул носом и выдавил, еле сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться:

– Я не себе. Честное слово.

Ювелир неожиданно грохнул кулаком по столу так, что вздрогнул даже Свиридов:

– Эзра?! Это ты, шельма, его подговорил?! Я так и знал!

– Нет, папа, да ты что, – быстро забормотал Меир. – Эзра вообще ни при чем! Я хотел… Я просто… Я Лейбу помочь хотел…

– Что? – снова обмяк Шейман-старший.

– Я… Я на свадьбу ему хотел… Ты же не разрешал ему… А он уйти хотел… А жил бы он на что? Вот я и придумал… Ключ у него вытащил… От цветочного… Все равно же ты бы ему денег дал, если б он на правильной женился… А что ж с того, что она тебе не нравится, если он ее любит? И куда бы он ушел? Как он без нас-то жил бы? А мы без него?.. – И не сдержался, заревел в голос.

Старик изумленно хлопал глазами, слушая этот не очень связный рассказ, а когда Меир принялся плакать, сам достал огромный мятый платок, закрыл лицо и задергал плечами.

– Ради меня? – раздалось от двери. Никто и не заметил за объяснением, как в кабинет вошел Лейб Ицхакович. – Ради меня? Вот дурак!

Меир бросился к брату, тот обнял его, погладил по волосам, по спине, успокаивая. Старый Шейман тоже поднялся со стула, кинулся к сыновьям. Так и стояли они какое-то время: младший сын рыдал в объятьях старшего, старший как-то блаженно улыбался, а отец пытался обнять обоих разом и причитал:

– Мальчики мои… Золотые вы мои…

Свиридов какое-то время молча наблюдал за этим изъявлением родственных чувств, но, когда стало понятно, что сцена затянулась, громко кашлянул и спросил у стоящего в стороне Эзры:

– Господин Симонович, не желаете присоединиться? А я пока за матушкой пошлю. Чтобы, так сказать, все семейство мне тут паркет слезами поливало.

Ицхак Эфраимович оторвался от сыновей, подошел к Эзре, посмотрел, запрокинув голову, ему в глаза – и обнял.

– Прости, сынок.

– Так, ну довольно, ей-богу! – хлопнул по так и не замаранным листам Александр Павлович. – Вы и его сейчас на слезу пробьете!

Старик подошел к Свиридову, наклонил голову и тихо спросил:

– Что будет с Меиром? Я готов заплатить, пан полковник.

Александр Павлович молчал. Мальчишка повернулся к нему, но глаз не поднимал, разглядывал паркетные плашки. Однако и слезы тоже лить бросил. Лейб и Эзра, напротив, глядели на Свиридова, почти не моргая. Через минуту таких гляделок Лейб решительно отодвинул брата, загородил его собой и твердо произнес:

– Вот что, господин полицейский, это все сделал я! И другого не докажете. Я от слов своих не отступлюсь! Рано ему в тюрьму. А я одно виноват, из-за меня все!

Свиридов ничего не ответил. Просто встал, достал из несгораемого шкафа ту самую тощую папку, которую листал в понедельник утром, сунул внутрь сверток со ста тысячами и протянул старому ювелиру:

– Вот. Это мой свадебный подарок вашему старшему сыну. А заявлением вашим с протоколами можете обернуть розги, когда станете сечь младшего. И чтоб я вас здесь больше не видел.

Старик дрожащей рукой взял папку, посмотрел на сыновей, на Эзру, на Свиридова. Медленно поклонился последнему.

– Знаете, как переводится мое имя с иврита, пан полковник? «Тот, кто будет смеяться». Это значит, что я должен быть самым умным, чтобы посмеяться над всеми. А сегодня оказалось, что старый Ицхак Шейман не самый умный. Не увидел того, что сумел увидеть маленький Меир. И один молодой гой. Ицхаку Шейману стыдно. А когда еврею стыдно, он делает самые правильные вещи. – И он повернулся к младшему сыну, поклонился: – Спасибо за науку, сынок. – Подошел к старшему, протянул ему газетный сверток с деньгами и тихо, но четко произнес: – Твой выбор – мой выбор, сынок.

Александр Павлович открыл глаза, снова посмотрел на часы. Вышел, запер кабинет. Постучался к начальнику.

– Отпустили?

– Хуже. Выгнал к чертовой матери.

Владимир Гаврилович кивнул:

– Ну и правильно, сами разберутся. Домой?

Теперь кивнул Свиридов.

– Ну, до завтра, голубчик.

Александр Павлович спустился на первый этаж, отдал дежурному ключ и вышел на улицу. Фонари уже зажглись, отчего воздух сделался темнее и гуще, наэлектризовался, как перед грозой. Свиридов вытащил портсигар и тут же спрятал обратно. Довольно на сегодня папирос, время дышать полной грудью! Он закрыл глаза, расправил плечи и глубоко вдохнул. Вместе с сырым запахом медленно бегущей по каналу воды до него донесся легкий аромат ландыша.

– Засиделись вы, Александр Павлович. Заставляете себя ждать. – Из-под шляпки на него озорно смотрели карие глаза.

– Вы? Ждете меня?

Анастасия Антоновна решительно взяла опешившего Свиридова под локоть:

– Конечно нет. Я приехала за мамой. Но ее увезло иудейское семейство, так что провожать меня придется вам. Если вы хотите, чтобы никто из уличной шпаны сегодня не пострадал.

Александр Павлович улыбнулся:

– А знаете что? Сегодня в «Маджестике» дают выдумку еще одного мужчины. Не желаете ознакомиться с судьбой несчастной бесприданницы?