ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

ПАРИЖ Вторник, 15 сентября

 

Ранним утром, ещё до того как солнце легло на крыши Парижа первым нежным оранжевым отсветом, Хогарт уже отмахал по городу свою пробежку. Маршрут до Оперы, оттуда к банку «Banque de Paris», где Элизабет полагалось сдать Костяную иглу, и обратно на Монмартр, к отелю «Жарден». И всю дорогу он думал о ней.

Из-за того что правая нога была чуть короче, бедро у него перекосило, и, если приглядеться, можно было заметить, что он слегка прихрамывает. Врачи уже много лет пророчили, что боли усилятся, и советовали носить ортопедические стельки, но докторов он терпеть не мог — как и больницы. Пока он каждый день пробегал свой круг, боль удавалось держать в узде. Да и не только её: пробежка в прохладном утреннем воздухе ещё и прочищала голову. А ясная голова ему сейчас была нужна.

Вчера ночью, когда Татьяна уже уснула у себя в номере, он, несмотря на побои, всё-таки втиснулся в прокатную машину. Проехал весь путь от Оперы до банка. Вопреки всякой логике надеялся, что Элизабет с её упрямством по какой-то причине двинулась этим маршрутом одна, без Жирара и Изабель. Чего, разумеется, не случилось.

Со своими скудными познаниями в языке Хогарт кое-как, через пень-колоду объяснялся с таксистами на стоянках по дороге, с официантами в ресторанах и с бродягами, устроившими ночлег в переулках. Совал всем под нос селфи — на телефоне хранился снимок, где они с Элизабет вдвоём на мотоцикле. Она любила танцевать, но, поскольку танцор из Хогарта был никудышный и ни на какие танцы он ходить не собирался, они сошлись на другом общем увлечении: Элизабет решила получить права на мотоцикл.

На втором снимке она играла в гольф — как раз катила к нему на гольф-каре. Но Элизабет никто не узнал. И в аварию она не попадала. В пяти ближайших больницах её имени не знали и никакой неизвестной женщины, что подходила бы по возрасту и приметам, к себе не принимали.

Всё это обошлось Хогарту пока в пятьсот евро и немалые хлопоты. И всё же теперь, на утренней пробежке, ему пришлось себе признаться: зацепок для дальнейших поисков попросту нет.

После горячего душа он спустился в зал для завтраков в джинсах, чёрном поло и удобных кроссовках. Галстуки, рубашки и брюки от костюма пока сослал в чемодан. Пальто его, правда, до сих пор висело вместе с вещами Элизабет в гардеробе Оперы, но день обещал быть жарким, так что он решил оставить всё там. Когда найдёт её, они заберут вещи вместе, а заодно посмотрят с Татьяной письма Лона Чейни. Хогарт поймал себя на том, что цепляется за эту мысль почти отчаянно, — ему просто нужно было за что-то держаться.

За завтраком — чёрный кофе и яичница-болтунья с ветчиной — он созвонился с Майер-Лански. Новостей у той, разумеется, не было. Он выпросил у неё номер Жирара, но и тот ничего нового от полиции не услышал. Элизабет так и не объявилась, а двух служащих Оперы, что вчера вечером вывели черноволосую женщину через кафе на улицу, тоже не нашли, хотя полиция опросила всех, кто стоял в графике дежурств.

Чёрт!

Он отложил телефон, схватил утренний выпуск Le Monde и, жуя тост, уставился на заголовок. «Костяная игла ушла с молотка за 7,3 миллиона».

Прекрасно, вот только этих денег сейчас не получит никто. Он рассеянно помешивал ложкой в чашке, следил за воронкой и не давал мыслям остановиться. Что такого особенного в этой игле? Зачем она так позарез понадобилась вору — или похитителю? Дело в деньгах? Даже если костяная штуковина на чёрном рынке стоила в лучшем случае половину той суммы, овчинка всё равно стоила выделки. Или у иглы ценность иная, не денежная? И если да — то для кого?

— Bonjour, — выдернул его из раздумий чей-то голос.

Он поднял взгляд. Перед ним стояла Татьяна и в знак приветствия держала два разведённых в виде «виктории» пальца. Дреды она, похоже, только что вымыла или расчесала — торчали вверх, как африканский тамтам. К этому — свободная одежда, кеды и узкий рюкзачок.

Со стаканом морковного сока она подсела к его столу.

— Есть что новое про Элизабет?

В двух словах он рассказал ей о своих поисках, умолчав, правда, что на счету стало на пятьсот евро меньше.

Когда он закончил, Татьяна задумчиво прикусила губу.

— А ты не думаешь, что она… вдруг… — она замялась, — …может, всё-таки сама за этим стоит?

Такого или похожего вопроса он уже ждал.

— С чего бы ей? — возразил он. — У неё отличная работа, которую она обожает.

Татьяна пожала плечами.

— Может, её шантажируют? Люди порой творят самые непостижимые вещи по самым безумным причинам.

Он промолчал.

— А насколько хорошо ты её знаешь? — спросила она наконец.

— Достаточно, чтобы знать: предмет искусства она бы красть не стала. Наоборот. Она на работе раскрыла кучу страховых афёр и краж ценных экспонатов — как раз потому, что слишком ценит подобные вещи. Если бы она хотела нажиться, давно бы это сделала.

— Ладно. А семью её и прошлое — насколько хорошо знаешь?

Хогарт глубоко вздохнул. Родители Элизабет умерли рано, родни в Австрии у неё не осталось. По крайней мере, она никогда никого не упоминала. А вдруг есть родственники во Франции? Из её французской ветви он, по правде, тоже никого не знал. Знал только, что бабушка её выросла в Париже и в послевоенные годы познакомилась с бывшим немецким солдатом. Отсюда у Элизабет немецко-французские корни. Но и бабушка давно умерла, похоронена где-то в Париже — больше ему ничего не известно. Только вешать всё это Татьяне на уши он не собирался, чтобы не подстёгивать её к новым домыслам.

— Это была не она! — сказал он вместо ответа.

— Прости, что вообще спросила, — пробормотала Татьяна. И вдруг улыбнулась, будто желая его отвлечь. — А тебе идут солнечные очки.

Он на миг растерялся, но потом вспомнил, что воткнул очки в волосы, прежде чем спуститься в зал.

— И прикид у тебя классный, — добавила она.

— Тебе совсем не неловко разгуливать вот так с собственным дядей?

Она помотала головой.

— Хоть папа и младше, выглядит он почему-то старше и консервативнее.

Раньше Хогарт носил волосы длиннее, теперь подстригся коротко — так больше шло к трёхдневной щетине. А седина, пробившаяся на висках, особенно нравилась Элизабет, по крайней мере, так она уверяла.

— Кстати, раз полиция возьмётся за исчезновение Элизабет только сегодня вечером, а к тому времени все следы остынут, — сказал он и подвинул Татьяне газету через стол, — мне нужно побольше разузнать про эту штуковину.

— Нам нужно… — поправила она, пробежав глазами заголовок.

Плохая идея.

— После того, что было вчера ночью, ты сидишь в отеле.

— Ну конечно, ты ведь так шикарно говоришь по-французски, что везде справишься, — отозвалась она.

Чёрт! Она, разумеется, была права.

— Но делаешь то, что я скажу!

— Да-да, само собой. Так с кого начнём? — спросила Татьяна. — С госпожи доктора Майер-Лански?

Хогарт покачал головой. Вчера вечером от этой женщины толку было немного, не будет и теперь. Он понизил голос.

— На аукционах такого рода обычно как: настоящие покупатели сами никогда не светятся, а нанимают антикваров, чтобы те приобрели для них нужный экспонат. Так что мы понятия не имеем, кто на самом деле положил на иглу глаз.

— Но этот миллионер, который её купил, торговался напрямую, — вставила она.

— Гранквист… — припомнил Хогарт. — …верно, он исключение. Им уже занимается Кольшмид.

— Значит, едем к антикварам. Вот только мы ни одного из них не знаем.

— Месье Бонне, — сказал Хогарт. С ним Майер-Лански вчера вечером говорила при них. Уж он-то наверняка знает, кто из торговцев до последнего бился с Гранквистом за иглу. Кто-нибудь из проигравших, может, и прибрал штуковину к рукам. Или кто-то, кто интересовался, но изначально вовсе не торговался. Пока это была его единственная ниточка.

Татьяна уже тыкала пальцем в телефон.

— Паршивый вайфай у них в отеле. — Она отхлебнула сока, снова провела по экрану. — Судя по сайту, месье Бонне — милый старичок, у которого… — она ухмыльнулась, — …даже кошка есть. Держит антикварную лавку на берегу Сены, прямо у Пон-Нёф.

Хогарт поднялся.

— Похоже, наша экскурсия по городу всё-таки состоится, — сказал он и опустил солнечные очки на нос.

 

 

 

 

Отправить