Посреди ночи Хогарт вырвался из сна. Он сидел в кровати прямо, и пот стекал по голой спине.

Луна светила в комнату, скомканная простыня и мебель отливали серебром. Хогарт глянул сквозь стекло балконной двери. Снаружи — никого. И в коридоре ни звука. Но что-то его разбудило. Кошмар, что ли?

Он опустился обратно, уронил руку вбок. Постель рядом была холодной и пустой. Он подумал об Элизабет. О её тихом, сладком дыхании, когда она лежала рядом, с маской для сна на глазах, во сне зажимала подушку между ног и время от времени тянулась к нему. В первую ночь у него дома он лежал без сна и просто смотрел на неё в лунном свете.

Хогарт сглотнул.

Где ты сейчас?

Как ты там?

И где Татьяна?

Во рту всё ещё стоял чесночный привкус пиццы, от которого пересохло нёбо. Он осторожно нашарил тумбочку. В бутылке оставался глоток тёплого пива — он его допил. И вспомнил о Хлое, с которой до полуночи делил на балконе кебаб и пиццу. Хладнокровная, крутая Хлоя!

Он распахнул глаза и снова рывком сел. Теперь он понял, что́ его разбудило.

Кошмар!

Ему приснилась Хлоя. С длинными светлыми волосами, совсем нагая, она поднималась из воды горящего крытого бассейна и, покачивая бёдрами, шла к нему вверх по ступеням, а за её спиной подвал занимался адским пламенем. В следующий миг она стояла в горящем складском ангаре, где одна за другой взрывались десятки бочек. Он не смог вытащить её из этого огненного моря. Это была химическая фабрика их же клиента во Франкфурте — того, что хотел поджогом избавиться от бочек с ядом, лишь бы сэкономить на утилизации.

И зачем только подсознание перемешало всё это в одну кучу? И с чего вообще оно зацепилось за ту историю, что она рассказала ему на Эйфелевой башне?

Он попробовал собраться. По словам Хлои, холдинг этой фирмы сидел в Страсбурге, — всплыло в голове. Страсбург? С какой стати холдингу химического концерна торчать именно там, когда заводы и склады — в Германии? В чём тут налоговый выигрыш? Люксембург, Лихтенштейн — да, но Страсбург?

Образы кошмара медленно блёкли, зато вопросы из подсознания делались всё настойчивее. Хогарт сидел в постели прямо, смотрел в ночь и массировал виски. Фирма Хлои предлагала ещё и камеры наблюдения.

Аккумулятор одной из наших камер перегрелся, и складской ангар сгорел дотла.

Такую технику обычно закупают на стороне, и тогда причину пожара изучали бы либо люди фирмы-поставщика, либо эксперты страховой — но уж никак не Хлоя. Не Хлоя!

Спуская ноги с кровати, он снова вспомнил: мадам Лафайет, перед тем как заснуть от изнеможения, хотела ему что-то сказать.

Хлоя? Она…

Что — она?

Хогарт глянул на наручные часы, лежавшие на тумбочке. Начало четвёртого. Слишком поздно, чтобы звонить старушке.

Он встал, подошёл к столу, поднял крышку ноутбука и подключился к Интернету. Сперва поискал охранную фирму OPS. Она и вправду существовала. У ребят был сайт, и контора действительно сидела во Франкфурте. В разделах «Контакты» и «О нас» нашлось кое-что о директоре, секретариате и сотрудниках, но ни фотографии Хлои, ни её имени.

Ладно, всех сотрудниц в Сети наверняка не выкладывают — тем более если фирма занимается ещё и наружным наблюдением. Но среди услуг не значилось ни оборудования, ни систем видеонаблюдения, а в списке клиентов не было никакой химической фабрики.

— Так… — Он застучал по клавишам дальше.

Новый поиск показал: во Франкфурте три крупных химических предприятия. Но ни у одного холдинг не сидел в Страсбурге. Ещё несколько запросов — и выяснилось, что в Страсбурге вообще нет никакого холдинга химического концерна.

Чёрт, проклятье!

Он откинулся назад, помассировал глаза, уставился в экран.

Хлоя? Она…

Что, чёрт возьми? Лгунья?

Да, чёрт побери, Хлоя ему наврала.

Но зачем?

---

Годом ранее

 

Эме сидела на балконе своей комнаты в плетёном кресле и смотрела на собственные владения. На ней был открытый чёрный бикини; закинув ноги на столик, она уже по второму разу листала аукционный каталог. Внутри попадалось несколько любопытных картин и предметов мебели.

Утреннее солнце светило в лицо. После сплошь дождливого июня наконец-то начинались летние каникулы — для Эме последние. Дипломная работа написана и сдана. Она прошла полугодовую стажировку в Берлинской художественной школе «Вайсензее», тем самым завершив учёбу в Высшей национальной школе изящных искусств, получила Национальный диплом пластических искусств и отныне могла именовать себя магистром искусств. Ещё несколько месяцев практики — и она сможет либо открыть собственную галерею, либо работать экспертом по искусству, лучше всего со специализацией по французской истории XI—XIV веков. Но пока ей хотелось просто подождать, что подбросит жизнь.

А впереди лежали три месяца лета и солнца на Лазурном Берегу. Время, которое она собиралась провести не валяясь на пляже, а в бывшем поместье родителей, что они с Давидом унаследовали и теперь хотели привести в порядок.

Часть наличного капитала Давид вложил в акции и пока что всё шло удачно. На деньги фонда, которым они теперь распоряжались как члены попечительского совета, докупили земель, граничивших с участком, и так расширили поместье. К этому времени им принадлежало больше семи гектаров.

Жером, как раз принявшийся подстригать живую изгородь за домом, по-прежнему занимался домом и садом, только теперь ему помогали двое работников из Сенегала, а ещё наняли уборщицу из Бретани и повара из Марокко. Эти двое целыми днями грызлись как кошка с собакой, но женщина была воистину преданная душа, а марокканец творил на столе невероятные блюда. Так что на их дурацкие выходки Эме попросту не обращала внимания.

Она затянулась сигаретой и потянулась на солнце. Если когда-нибудь и было верно присловье «жить как у Христа за пазухой», то именно здесь, на этом клочке земли.

С балкона она видела, как четверть часа назад Давид вернулся с пробежки у моря. Сама она по-прежнему жила в главном корпусе виллы, а брат перебрался в недавно отстроенное восточное крыло.

Давиду уже сравнялось двадцать; интернат он окончил с грехом пополам, а после пошёл добровольцем на военную службу. Подписал двухлетний контракт санитаром и попутно учился на медика, чтобы потом стать военным врачом. Не ради спасения человеческих жизней, как он однажды признался Эме, а потому, что с самого детства его завораживали самые разные причины боли.

Каковы бы ни были его побуждения — армия шла ему на пользу: с подтянутой фигурой и коротко остриженными светлыми волосами он стал настоящим сердцеедом. И подружка у него имелась — имя её Эме забыла, — бойкая на язык, острая на слово очкастая особа с длинными светлыми волосами; она работала в охранной фирме и была чуть постарше его, что Эме ничуть не удивляло. По собственному опыту она знала: брата всегда тянуло к женщинам постарше. Сейчас, правда, подружка в гости не приехала — подходящий момент, чтобы с ним поговорить.

Эме затушила сигарету в пепельнице, захлопнула каталог и подхватила почти прозрачный шёлковый парео, который завязала узлом на груди. Покинула балкон, прошла через комнату, спустилась по лестнице и вышла наружу. Было начало одиннадцатого утра. Давид после пробежки наверняка уже принял душ и теперь, скорее всего, корпел над каким-нибудь анатомическим атласом.

Когда она проходила мимо домика у бассейна, оттуда как раз вышел марокканец-повар с подносом. Ветер вскинул шёлковый платок Эме, и Сону украдкой скользнул взглядом снизу вверх — от туфель на высоком каблуке по длинным загорелым ногам до узких трусиков бикини и плоского живота.

— Насмотрелся, Сону? — спросила она.

— Простите, мадам. — Он торопливо опустил глаза.

Захоти она — Сону был бы её. В любую минуту. Ещё в юности мадам Воклен, преподавательница физкультуры в «Элит Мондэн», открыла ей, на что мужчины обращают внимание. Ученицей Эме оказалась прилежной, скоро превзошла наставницу и теперь и впрямь могла заполучить кого угодно. Кого угодно! Только вот желания не было. Ни к Сону, хорош он собой или нет, ни к кому другому. Она даже не была уверена, не заводит ли её сильнее красивое женское тело.

Она кивнула на поднос:

— Это Давиду?

— Да, мадам. Смузи: апельсин, нектарин, киви.

— Дай сюда, Сону, я сама отнесу. — Она забрала поднос и зашагала мимо домика к восточному крылу.

Дверь в покои Давида была открыта. У входа стоял прислонённый горный велосипед, под скамьёй валялись беговые кроссовки и теннисные ракетки.

— Есть кто дома? — крикнула она, перекрывая жёсткий рок, что гремел из дома.

— Я в гостиной!

Она вошла и поставила поднос на комод. Волосы у Давида были ещё мокрые, от него пахло лосьоном после бритья. В одном лишь полотенце он стоял у стереосистемы и растягивал икры. Колонки подрагивали; Давид убавил громкость. На вертушке крутилась пластинка, рядом лежал конверт от альбома Whitesnake.

Английский рок. Как всегда!

— Есть минутка? — спросила она.

— Долго или быстро?

— Долго…

Он улыбнулся:

— Для тебя — всегда. — На внутренней стороне левого предплечья красовалась татуировка с логотипом Whitesnake, на правом — эмблема американской регбийной команды, а на широкой шее — знак Harley-Davidson с распахнутыми орлиными крыльями.

Давид бредил всем англо-американским и, в отличие от неё, к французской культуре оставался почти равнодушен. Зато Лазурный Берег он любил не меньше сестры, и Эме знала: отсюда он не уедет никогда.

— О чём поговорить-то? — Он схватил стакан и сделал большой глоток смузи.

— О наших родителях.

Солнечная улыбка тут же сошла с его лица.

— Точнее, о смерти наших родителей, — уточнила она. Четырнадцать лет эта тема была под запретом. Они ни разу её не касались — но теперь время пришло. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

— Ладно, как скажешь. — Он отставил стакан и вытер губы.

Она беззастенчиво оглядела его икры, тугие бёдра, пресс, грудь, широкие плечи.

— Нравится то, что видишь, сестрёнка? — спросил он.

Эме вспомнила недавнюю сцену с Сону у бассейна и не сдержала улыбки.

— Твоя бритая грудь меня не интересует, — сказала она, хотя глаза по-прежнему бесстыдно скользили по его телу.

Он приподнял бровь:

— Но ты её заметила!

Она шагнула ближе и провела ногтем по бицепсу.

— Сколько ты сегодня набегал?

— Семнадцать.

— М-м-м… — промурлыкала она. — Ещё в форме?

— Всегда.

Полотенце соскользнуло на пол между ними. Хватило одного его жадного взгляда — и стало ясно, что будет дальше. Похоже, ему, как и ей, было совершенно безразлично, есть у него девушка или нет.

Потом, пока Эме лежала в гостиной на диване, прикрытая лишь куцым полотенцем, Давид вышел и смешал в домике у бассейна два коктейля — себе и сестре. На этот раз кое-что покрепче смузи: он знал, что Эме фруктовую бурду в рот не возьмёт. Кислятина по моде, как она выражалась. Бросил кубики льда и поплыл нагишом, нарезая дорожки в бассейне.

Внутри всё бурлило, и дело было не только в том, что они с Эме делали. Она хочет поговорить о родителях. Да только что тут обсуждать? Отец хотел застрелить грабителя, по нелепой случайности попал в мать, а потом покончил с собой. Трусливая мразь! Поколебался бы он хоть на миг, вспомнил бы хоть на секунду о детях — они бы успели до него докричаться, остановить. Всё было бы иначе, и, может, они никогда не угодили бы в интернат.

Там он прошёл через ад — но зато они с Эме никогда не сблизились бы так, как теперь, и никогда не легли бы в постель. Что бы ни говорила мораль, ему это было нужно — нужна была она, и без неё он жить не мог. Пусть между ними становилось всё безумнее. В конце концов, она хотела того же, что и он. На этот раз они впервые сделали это средь бела дня. И было хорошо, чертовски хорошо. Он и не подозревал, что Эме настолько в это втянута и нуждается в этом не меньше его. Может, они оба просто чокнутые извращенцы.

С другой стороны, он понимал: обычную жизнь надо держать отдельно, не давать этим мыслям места в голове. И он нарезал дорожку за дорожкой, в который раз вытесняя из памяти то, что только что случилось, чтобы вернуться в нормальную колею — ту, где не трахаешь родную сестру.

Выбравшись из бассейна и вытираясь, он увидел перед домом красный кабриолет Corvette. Глянул на часы. Уже полдень. Анри, его сослуживец по армии, тоже метивший в медики, заехал прокатить его с ветерком по прибрежному шоссе. Анри вечно твердил, что так можно склеить кучу девок, — в чём Давид, во-первых, сомневался, а во-вторых, вовсе того не хотел.

Раз водительское сиденье пустовало, Давид отправился искать приятеля. И нашёл: тот привалился к открытой двери его покоев и пялился внутрь.

— Анри, ты чего? — Давид оставил стаканы где стояли, обмотал полотенце вокруг бёдер и двинулся к дому.

— Слушай, у твоей сестры самая клёвая задница, какую я в жизни видел, — прошептал Анри, не отрывая взгляда.

— Замолчи! — сказал Давид.

— А эти крепкие сисечки!

Подойдя к приятелю, Давид успел поймать взглядом Эме — голая, она прошла по коридору и скрылась в ванной.

— Не знал, что у Эме такая шикарная…

— Заткни пасть!

Только теперь Анри оторвался от зрелища.

— Эй, не будь занудой. Можно подумать, твоей сестре нельзя и повеселиться…

Давид сдвинул брови, желваки заходили на скулах.

— …о-ля-ля. — По лицу Анри расползлась широченная ухмылка. — Я бы ей…

— Я сказал, заткни пасть!

— Эй, ты хоть видишь, как сейчас на меня смотришь? Будто… — Анри на миг осёкся, взгляд стал серьёзным, потом — брезгливым. — …а теперь до меня кое-что доходит! — Он понизил голос: — Ты и твоя сестра…

Без замаха Давид впечатал кулак ему в лицо. Верхняя губа лопнула, хрустнул нос. Второй удар — сбоку по почкам, третий — с размаху сверху вниз по скуле, так что лязгнула челюсть. Голову Анри отбросило вбок, и в следующий миг он уже лежал на земле, постанывая. Кровь текла на гальку; он с трудом выплюнул зуб.

Хотя Анри был одного роста с Давидом и тоже прошёл армейскую подготовку по рукопашному бою, среагировать он не успел. Давид и сам себе удивился. Боли в кулаке он даже не почувствовал — на долю секунды эти удары ему и вовсе доставили удовольствие.

Но когда сквозь приоткрытое окно донёсся шум душа в его апартаментах, накатило ледяное отрезвление. Он, оглушённый, попятился. Вот же дерьмо! Анри лежал, хрипя и держась за лицо. Это будет стоить Давиду военной карьеры. Прощай, мечта об армейском враче.

Тут подбежал Жером. Видно, наблюдал всю сцену из-за угла дома, где уже час стриг живую изгородь.

— Сделай так, чтобы он молчал, — сказал Давид, когда Жером подошёл. — Если надо — дай ему десять тысяч евро. Деньги ему нужны, Corvette у него в лизинге, он будет держать язык за зубами.

Жером покачал головой:

— Нет, мсье Давид.

— Что значит — нет? — вне себя крикнул Давид. — Жером, я же тебе сказал!..

— На кону ваша военная карьера. А при вашем богатстве десятью тысячами дело не кончится, — перебил его Жером. — Вы же знаете, как я ненавижу швырять деньги на ветер.

Давид нахмурился:

— Что ты задумал?

Жером не ответил — вытер ботинки о коврик у двери, вошёл, открыл шкаф и вернулся с полной бутылкой крепкого абсента Black Edition. Анри тем временем всё ещё лежал на земле, оглушённый.

— Какого чёрта? Бутылка стоила больше сотни евро.

— Знаю — это был мой подарок. Восемьдесят пять градусов. — В одной руке Жером держал бутылку, другой ухватил Анри за ворот и поволок к Corvette. Анри застонал — не было сил даже поднять руки.

Давид шёл следом.

— Жером, что ты, чёрт возьми, задумал?

— А как по-вашему?

У Давида перехватило горло.

— Не перегибаешь ли ты со своей заботой?

— Я слышал, как пренебрежительно он отзывался о мадмуазель Эме. Больше он этого не сделает, — выдохнул Жером. — К тому же он узнал про вас двоих то, чего ему знать не следовало.

Эме домылась, вышла из покоев Давида с мокрыми волосами, завернувшись в парео.

Перед домом стояла красная Corvette. На пассажирском сиденье полулежал почти без сознания мужчина. Нос и челюсть изуродованы, кровь хлестала вовсю. Жером обошёл машину.

С колотящимся сердцем Эме подбежала ближе:

— Что ты делаешь?

Вместо ответа Жером пристегнул раненого ремнём и влил ему в рот содержимое уже почти пустой бутылки абсента. Остатки чёрной жидкости выплеснул ему на лицо.

— Жером, какого чёрта? Где Давид?

— В доме. — Он даже не поднял головы. Торопливо закрыл складной верх кабриолета. — Вы не понимаете, что творите с вашим братом, — прошептал он.

Что?

Она вгляделась в молодого человека сквозь боковое стекло. Раз или два она уже видела его здесь. Кто-то из армейских приятелей Давида. Лицо у него было страшное.

— Это Давид сделал?

Жером кивнул.

— Мадам Эме, впредь вам не стоило бы с ним…

— Жером! — резко оборвала она. — Ты нам не отец, ты всего лишь мажордом, — осадила она его. — Закрой рот и делай своё дело!

Жером поджал губы и кивнул, потом подозвал Сону и подал ему знак. Сам сел в Corvette, завёл мотор и рванул прочь, так что брызнул гравий. Сразу следом тронулся Сону — на бортовом грузовичке Жерома, где стояли пальмы и лежали мешки с землёй.

Эме смотрела вслед обеим машинам. В животе расползалось тягучее, нехорошее чувство. Она перегнула палку, не стоило так набрасываться на Жерома.

После смерти родителей он оберегал её, как родных детей. И будет оберегать дальше. По убеждению — и из-за нечистой совести: в ту ночь, когда погибли родители Эме, его не было в доме, и он винил себя во всём.

Но её удивило, что и Сону вот так, без лишних слов, поехал следом. Видно, Жером сумел его убедить.

Corvette и грузовичок скрылись на востоке, в сторону старой дороги вдоль скал. В полуденный час там почти никого. Эме слишком хорошо знала Жерома и догадывалась: он отправит Corvette с обрыва.

Merde!

Она глянула на главный дом. На балконе гостиной стоял Давид и смотрел вслед машине как ни в чём не бывало. Потом повернулся к Эме:

— Всё в порядке?

— Конечно. — Им и вправду надо было поговорить.

 

 

 

 

Отправить