Дорога тянулась, казалось, бесконечно. Нескончаемая тряска причиняла Татьяне такую боль, что она крепко зажмурилась. Не помогло. Ни от грохота, ни от чудовищной головной боли, которая с каждым часом делалась всё нестерпимее. Она уже мечтала о долгом спасительном обмороке, но тело отказывало ей в этой милости. Зато каждую кочку она ощущала ссаженными ранами на запястьях и лодыжках — там, где впивались пластиковые стяжки.

Наверняка уже далеко за полдень.

Наконец машина сбавила ход и встала. Не на минуту — не из-за перекрёстка или переезда. Нет, на этот раз остановка затянулась. И бензином не пахло. Значит, не заправка.

Похоже, они всё-таки добрались до места. Больше всего ей хотелось сесть, вытянуть руки и ноги, размять затёкшие суставы. Ей позарез нужно было попить и в туалет. А душ был бы просто блаженством.

Хлопнула передняя дверца. С тех пор как водитель говорил по телефону с той женщиной, он не проронил ни слова. Теперь открылась задняя дверь. В машину хлынул свежий воздух. Пахло сыростью, духотой и солью.

Морская вода!

А ещё крики чаек и далёкий тихий рокот прибоя. Она была у моря. На побережье.

Потом — негромкое журчание и блаженный стон.

Водитель мочился на обочину.

Просто остановка отлить.

Он застегнул молнию на брюках и забрался к ней в машину. Тело само собой напряглось. Руки и ноги одеревенели. Она затаила дыхание, громко застонала и стиснула колени.

Но он ничего ей не сделал.

Открыл какую-то коробку, содрал с чего-то плёнку, щёлкнул ногтем по предмету. В следующий миг до неё долетел отвратительно резкий запах спирта.

Ещё один укол, — дошло до неё.

И тут же игла вошла сквозь штанину в бедро. Без всякой дезинфекции, прямо через ткань. Она хотела отдёрнуть ногу, но мужчина держал крепко. Через мгновение иглу уже вынули. Место укола жгло огнём. К горлу подкатила тошнота. Только не выблевать, — приказала она себе. С кляпом во рту недолго и захлебнуться рвотой.

Дышать неглубоко! Спокойно! Повернуться на бок!

Она попыталась расслабиться. По щеке покатились слёзы.

Задняя дверь захлопнулась. Тут же завёлся мотор. Погружаясь в полудрёму, она ещё чувствовала, как тряская дорога делается всё тише и тише… будто её устелили ватой и она вела прямиком в бездонную тьму.

---

Пятью годами ранее

 

Эме наклонилась к таксисту и попросила квитанцию. От вокзала, куда она полчаса назад прибыла на TGV, было всего несколько километров. Расплатилась, но чаевых не дала. В конце концов, последние десять минут он вовсю пялился в зеркало заднего вида на её грудь. С него хватит.

— Довезти вас до самых ворот? — спросил водитель.

— Нет, спасибо, не нужно, сидите. Я сама. — Она выбралась наружу, достала из багажника спортивную сумку, захлопнула крышку и проводила взглядом такси, что покатило прочь с участка.

Потом подошла к массивным чугунным воротам. Жером, её управляющий, уже отворил их. Живые изгороди подстрижены, бордюрные камни между подъездной дорожкой и газоном словно отполированы, пахло свежескошенной травой. На зелени, ещё лежавшей в тени, поблёскивала роса, а клумбы были ухожены так, будто он подравнивал их маникюрными ножницами. Даже фонтан журчал. В воде купались дрозды. Солнце как раз вставало сбоку за домом.

Начались летние каникулы, а с ними — и совершенно новая пора в жизни Эме. Позади интернат, бакалавриат сдан с отличием, вступительный экзамен в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже пройден, и в сентябре она поступит в этот прославленный художественный вуз.

А ещё в сумке через плечо лежали бумаги от нотариуса, которого она навестила вчера. Гражданского совершеннолетия она достигла ещё в прошлом году, однако отец распорядился в завещании, чтобы состояние перешло к ней лишь по исполнении девятнадцати. И вот теперь, в свой девятнадцатый день рождения, она наконец вступила в права наследства. А это как-никак половина усадьбы в пять гектаров: конюшни, бассейн, оранжерея, вилла с зимним садом, лесок, лодочный сарай и собственный выход к пляжу. Вторую половину, которую Давид так же унаследует в девятнадцать, пока что распоряжением суда вели за него. Всего три года ещё, но за это время она вместе с братом доведёт поместье до блеска. Они были во всём заодно. Всё должно выглядеть так, как понравилось бы отцу и матери.

При всей своей жёсткости и душевной холодности к детям мать была женщиной очень умной, изысканной и светской. Известная коллекционерка, она превратила сад вокруг дома — с клумбами, дорожками, павильонами и скульптурами — в подобие музея под открытым небом, посвящённого разным эпохам древности. Сколько благотворительных приёмов и вечеров со сбором пожертвований повидала эта усадьба — и всё это разом оборвалось со смертью матери.

Отец, напротив, был строительным магнатом с миллиардным состоянием и отдавал делу каждую минуту. Всю жизнь критики попрекали его коррупционными связями и тёмными махинациями, без которых он ни за что не пробился бы на самый верх. Но уличить его так ни в чём и не сумели, а ему важно было одно: он действительно оказался на самом верху. После его малодушного самоубийства эти голоса быстро смолкли. Фирму продали, а выручку перевели в фонд, который отец ещё при жизни учредил в пользу детей. Половину и этого состояния Эме унаследовала. Только что ей все эти деньги? Мать они не воскресят.

Эме вдохнула солёный морской бриз, гулявший над участком, и поднялась по дорожке к вилле. У входа стоял Жером. Её мажордом. Верный слуга её родителей, после их смерти неизменно опекавший Давида и её, держал сейчас — совсем не церемонясь — кисть и ведёрко с краской. Пахло лаком. Похоже, деревянные шпалеры для розовых кустов вдоль стены пора было подновить.

Эме восхищалась преданностью этого крепкого алжирца. Он давно мог бы зажить в своё удовольствие на отступные, что завещал ему отец, и больше не работать. Но Жером был не из таких. Слишком многое связывало его с семьёй Эме. Её родители дали ему новый шанс после довольно мрачного прошлого. Подробностей она знала немного. Только то, что после нескольких месяцев в колонии для несовершеннолетних он, кажется, долго служил в Иностранном легионе, в кровь стирал ноги о пустынный песок, а потом познакомился с её отцом. С тех пор работал здесь. Эта усадьба была его жизнью, эта семья — или то, что от неё осталось, — его семьёй. Он останется тут до самой смерти, Эме это знала; и так было правильно. Без Жерома ей не пережить ближайших лет — теперь, когда она стала хозяйкой поместья.

— Мадам Эме, — радостно воскликнул он, отложил кисть и вытер руки о фартук, так что заиграли мускулы. — Да вы за эти месяцы совсем повзрослели. И такая красавица.

— Знаю, спасибо. — Она вспомнила взгляды таксиста. — Дом и сад выглядят бесподобно.

— Останетесь на всё лето?

— На каждую свободную минуту. — Она кивнула ему. — Моя комната готова?

— Разумеется, я ждал вас ещё вчера.

— Отнеси, пожалуйста, сумку наверх. И положи полотенца на шезлонг у бассейна. Хочу проплыть пару дорожек.

И всё обдумать — чтобы наконец решиться.

— Само собой. — Жером скрылся с сумкой в доме, но на лестнице обернулся. — В бассейне девятнадцать градусов.

Превосходно!

Она уже собиралась пройти за дом, осмотреть павильон у бассейна, как услышала треск дряхлого мотора и обернулась к чугунным воротам.

По дорожке поднимался мотоцикл.

Не может быть!

Это был Давид. Джинсы, сапоги, старая кожаная куртка отца и древний чёрный шлем, похожий скорее на котелок.

А этот драндулет! Точно реликт пятидесятых или шестидесятых. Голову на отсечение — на таком разъезжали Ален Делон или Жан-Поль Бельмондо.

Давид с визгом тормозов остановился перед ней и снял шлем. Лицо в россыпи веснушек, голубые глаза сияют, светлые волосы торчат во все стороны.

Они не виделись полгода, и за это время он возмужал — выглядел уже не на шестнадцать, а скорее на семнадцать-восемнадцать. Невольно ей вспомнилась та ночь, когда они сблизились в её постели. То, о чём они никогда не говорили, так и осталось единственным разом.

Пока Эме брала медали в семиборье, Давид играл в регби, причём на высоком уровне. Его команда в «Элит Мондэн» считалась одной из лучших во всей Франции. С тех пор как его физрук, козёл мсье Воклен, сдох от рака, Давид ожил. А расцвёл окончательно после того, как послушал в школе лекцию приглашённого спортивного врача и сразу решил сам стать врачом — это впервые в жизни дало ему цель.

— А права-то у тебя на него хоть есть? — спросила она.

— На старой прибрежной дороге в это время почти пусто. Отсюда до посёлка и вдоль пляжа никаких постов.

— Ты давно тут?

— Два дня уже.

Тут наверху распахнулось окно комнаты Эме.

— Мы привели мотоцикл мсье Давида в порядок, — крикнул сверху Жером.

— Влетело в пятьсот евро. — Давид гордо нажал на старомодный клаксон, и тот оглушительно крякнул.

— А ты неплохо умеешь сорить моими деньгами.

— Прокатишься со мной? — Он крутанул ручку газа, мотор взревел, и Давид просиял. Во взгляде его яснее ясного читалось, что он любит её больше всего на свете.

И в этот миг она поняла: между ними это случится снова.

 

 

Отправить