Встречи с Кэтрин имели один недостаток: из-за них Конор стал уделять меньше времени учебе и сильно отстал от намеченного графика. Пора было браться за ум.

Несколько дней спустя он лежал на пляже с одним из учебников, продираясь сквозь дебри обеспечительных сделок, и вдруг услышал, как кто-то идет по песку у него за спиной. Это была Эмили – девушка, которую, как ему показалось, он чем-то обидел в первую встречу.

Конор помахал ей, и она помахала в ответ. Затем бросила полотенце метрах в пяти от него и, сняв верхнюю одежду – казалось, застенчивее, чем в прошлый раз, – осталась в бикини. Сплавав до «яхт-клуба», закуталась в полотенце и надела очки. Конор поймал себя на том, что пристально разглядывает ее лицо. Избитый киношный прием, когда героиня превращается в красотку, стоит ей только снять очки, с Эмили явно не работал: они прекрасно на ней смотрелись, делая внешность более выразительной, несмотря на надоевшую черепаховую оправу, какую носила каждая вторая женщина в Нью-Йорке.

Одеваясь, Эмили поймала на себе взгляд Конора.

– Долго ты плавала, – заметил он.

– Ничего сложного, – ответила она, – если не спешить.

Эмили уселась на полотенце и закурила. В последние семь лет круг общения Конора ограничивался в основном спортсменами и будущими юристами, предпочитающими вейп, поэтому он нечасто встречал сверстников, куривших настоящие сигареты.

– По-твоему, мерзкая привычка, да? – спросила Эмили, словно прочтя его мысли. – Впрочем, не отвечай. Я с тобой согласна. И курю гораздо меньше, чем кажется. Просто ты всегда видишь меня во время перерыва.

– Какого перерыва?

– Я пишу книгу, – ответила она. – Еще один отличный способ себя возненавидеть.

– Это твоя работа? Ты профессиональный писатель?

– В смысле? Ты разве меня не знаешь? – Казалось, она говорит серьезно.

– Мне известно только твое имя, – пожал плечами Конор.

– Обычно меня узнают по внешности, – пояснила Эмили. – Но я не в обиде. Даже наоборот, здорово. Приятно наконец встретить человека, который не в курсе, кто я такая.

– Не пойму, ты шутишь?

Она расхохоталась.

– Прости. Думала, ты меня сразу раскусишь. Никакой я не профессионал. Разве что любитель, да и то с натяжкой. Опубликовала две работы в литературном журнале Бард-колледжа. Одна в жанре малой прозы, так что не считается.

– Что ж, – улыбнулся Конор, – а я тогда юрист с натяжкой. Значит, мы в одной лодке.

– В лодке старины Битла.

– Ты о чем?

Она махнула в сторону суденышка, видневшегося на горизонте.

– Вот в такой. Не переживай, я даже под гребаным парусом ходить не умею, – ответила Эмили. – Кстати, у меня была и обычная работа. В прошлом году окончила колледж и устроилась личным ассистентом к одной дамочке из Верхнего Ист-Сайда. В марте меня выгнали.

– Мою маму тоже уволили, когда началась пандемия, – посочувствовал Конор.

– Меня не из-за пандемии, – возразила Эмили, – а из-за некомпетентности. Помощник из меня никакой. Что ни день, то очередной промах. За две недели до того, как объявили локдаун, я забронировала начальнице билет на самолет и сказала, что он вылетает из аэропорта Джона Кеннеди, а не из Ла-Гуардии, как было на самом деле. На следующей неделе у нее был еще один рейс, и я, похоже, так старалась не напортачить, что снова перепутала, только в этот раз наоборот. – Конор засмеялся, и она продолжила: – На прощание она сказала: «Мне нужен тот, кто раньше меня знает, чего я хочу». Как будто нормально жить, постоянно размышляя о том, чего может захотеться твоему боссу. Хорошо, что я не намерена всю жизнь работать секретарем.

– Моя мама всю жизнь проработала секретарем, – заметил Конор.

– Ох, блин. Надо же было такое ляпнуть.

– Все нормально. Бывает.

– Нет, я жуткая грубиянка, – сказала Эмили. – Как правило, я не веду себя так с людьми, с которыми только что познакомилась. Это все Каттерс виноват. Здесь во мне просыпается самый настоящий сноб, которого обычно удается сдерживать.

– Да брось. Не переживай.

Она вновь серьезно на него посмотрела.

– Просто знай: я всегда прислушиваюсь к тем, кого ранили мои неосторожные слова, и от всей души благодарю их за критику, – объявила Эмили. – И хотя не могу обещать, что стану идеальной, пожалуйста, имей в виду, что я работаю над собой и в следующий раз справлюсь лучше.

Она произнесла эту речь с таким пафосом, что Конор принял бы ее за чистую монету, не попытайся новая знакомая одурачить его чуть раньше.

Пока Эмили смеялась, у нее зазвонил таймер на смартфоне.

– Ну, мне пора, – сказала она.

Конор попрощался, и она зашагала прочь.

Сегодня Кэтрин не назначила ему встречу, поэтому Конор намеревался читать учебник до самой ночи, ему ведь еще многое предстояло наверстать. Однако с тех пор, как он позавтракал, прошло уже восемь часов, которые он посвятил подготовке к экзамену.

– Слушай, – окликнул он Эмили. – Не хочешь встретиться здесь вечером и немножко выпить?

Она остановилась у тропы.

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Конор.

– А фамилия у тебя есть? Я же должна ее загуглить и убедиться, что ты меня не убьешь.

– О’Тул.

– Конор О’Тул. Совсем не похоже на настоящее имя. Ты точно убийца. – Она помолчала. – И даже не отрицаешь.

Эмили пошла дальше.

– Подожди! – крикнул Конор ей вслед. – Так как насчет встречи?

Она остановилась и посмотрела на него через плечо:

– Буду в восемь. Или нет. Увидим.

Рассчитывая, что Эмили все-таки придет, вечером Конор поехал в деревню. Заглянул в местную мини-пивоварню, намереваясь купить недорогого пива, и в итоге остановился на упаковке из шести банок. На обратном пути у него завибрировал смартфон. «Урок в 10, – написала Кэтрин. – Встречаемся в твоей хижине».

В предвкушении свидания с Эмили Конор совсем забыл о своей ученице. Ему даже стало немного совестно. Впрочем, он никого не обманывал: их отношения нельзя было назвать романом. Значит, можно выпить и с другой девушкой, к тому же более подходящей ему по возрасту.

Кэтрин явно имела в виду десять вечера, а не десять утра. Интересно, с какой стати она впервые решила назначить встречу у него дома? Может, ее напугал недавний визит соседки? Или ей не хватает разнообразия и она готова пойти на такой шаг ради удовольствия трахнуть его в хижине Джона Прайса? Неужели правила приличия больше ее не волнуют?

Конечно, он вполне мог взвалить на себя двойную ношу – выпить с Эмили пару банок пива в восемь и успеть домой вовремя, чтобы встретиться с Кэтрин. Но если с первой все пойдет как по маслу, глупо ни с того ни с сего прерывать свидание. А еще Конор боялся, что мысль о Кэтрин, которая ждет его ради секса за деньги, не даст ему как следует расслабиться. «Может, завтра? – ответил он, остановившись у обочины. – Сегодня много дел».

Когда Конор добрался до дома, Кэтрин написала: «В 10 – или больше никогда».

Боже. Стоило ему всего лишь раз попросить перенести свидание, и она тотчас пригрозила перекрыть кислород. Кэтрин по-прежнему была главным источником его доходов, не считая двух еженедельных тренировок с Диком и Сюзанной, а также маминого пособия по безработице. Похоже, придется сделать выбор в пользу денег и отложить встречу с Эмили, хотя они даже не обменялись номерами и он не знал ни ее фамилии, ни адреса на полуострове. К тому же настроение его новой знакомой, похоже, было весьма изменчивым. Значит, если Конор явится на пляж только ради того, чтобы отменить встречу, второго шанса может и не представиться.

А значит, он в лепешку расшибется, чтобы увидеться с обеими и не разочаровать ни ту, ни другую.

Конор приехал на пляж заранее в надежде, что Эмили поступит так же, дав ему возможность немного передохнуть между свиданиями. Но она пришла гораздо позже, чем они условились, когда на пляже уже совсем стемнело.

– Прости, что опоздала, – послышался ее голос. – Вошла в писательский кураж и не уследила за временем.

Услышав Эмили, Конор неожиданно для себя приободрился.

Он ответил, что это не проблема, – во всяком случае, ее преданность делу впечатляла, – и достал банку пива из холодильника, который смастерил сам, набив пакет из магазина кубиками льда. Они сидели рядом на песке, любуясь океаном.

– В прошлом году одна моя знакомая из Бард-колледжа поступила на юридический факультет Нью-Йоркского университета, – сообщила Эмили, когда он сказал ей, какое заведение окончил.

Конор кивнул.

– Сара Паркхерст, – добавила Эмили. – Ты ее знаешь?

– Я учился в Нью-Йоркской школе права, – поправил он. – А не в университете.

– Вот как. Она не такая престижная, да?

– Да, – признал он.

– Ну… – Эмили рывком поднялась на ноги. – Зря я потратила на тебя столько времени. – И тотчас опустилась снова. – Прости за глупую шутку. Мне-то ни один юрфак не светит.

– Так о чем твоя книга? – спросил Конор, желая сменить тему. – Расскажешь сюжет?

– Сюжеты мне не особенно даются, – призналась Эмили. – И я помираю со скуки, когда читаю описание в духе «Эмили не верит своей удаче, устроившись в новую компанию, но вскоре узнает, что ее загадочная должность – совсем не то, чем кажется», или когда события происходят сразу на трех континентах, или, скажем, в наши дни и во время Второй мировой и ты до последней главы не понимаешь, что к чему. Мне в жизни не придумать интересный сюжет. Вот поэтому я и дилетант. Будь я способна на любую другую работу, преследующую социально значимую цель, вмиг за нее взялась бы.

– А что нравится тебе? В книгах.

Она задумалась.

– Сцены обычной жизни, где… ничего не происходит.

Конор не читал романов со второго курса колледжа и не совсем понял, о чем она говорит.

– То есть… вообще никакого сюжета?

Эмили пояснила, что ее роман представляет собой зарисовки жизнеописания девушки с самого детства и до старших классов.

– Именно такое сейчас читает весь мир, – сказала она. – Бессюжетные автобиографии, повествующие не о расовых и сексуальных травмах, а о бремени семейного капитала. В аннотации к моей книге будет сказано, что она написана на злобу дня. Я стану вдохновением для всех несчастных богатеньких девушек из правящего класса.

– Что происходит с океаном? – спросил Конор, не горя желанием обсуждать ни деньги, ни литературу (если реплика об аннотации была шуткой, ее смысла он не уловил). Волны, бьющиеся о берег, мерцали неоновым синим цветом. – Это отражение луны?

– Биолюминесценция. Водоросли и другие организмы светятся, когда их беспокоят. – Она закатала джинсы до колен. – Здесь такое нечасто увидишь. Обычно ближе к концу лета. Пойдем посмотрим поближе.

Конор последовал за ней и остановился у береговой линии, боясь, что Эмили предложит ему искупаться. Но они просто постояли у кромки воды. Сияние, исходящее от волн, которые плескались у их голых ног, казалось почти магическим. Конор был заворожен: он никогда не видел такого зрелища и мог сравнить его лишь с огнями высоток Нью-Йорка, которыми любовался из окна самолета. Но сейчас его взгляду открылся не электрифицированный город, а чистая, нетронутая природа. Тихий, уединенный пляж. Каттерс-Нек.

Сколько же других чудес он не увидел и не познал, запертый все эти годы в Йонкерсе?

Он взглянул на Эмили через плечо. Она любовалась мерцающей водой с таким неподдельным восхищением, что казалась почти ребенком. Луна и свет от океана подсвечивали ее лицо. В профиль она напоминала античную статую или благородную особу, позирующую художнику несколько столетий назад. Никто не замер бы как вкопанный, увидев ее на студенческой вечеринке, как часто бывало с Элли, но Эмили была несомненно хороша собой. Да и не ходила она на вечеринки, а сидела дома, усердно работая над романом.

Конор придвинулся чуть ближе, и она повернулась к нему лицом. Но прежде чем он успел наклониться, чтобы поцеловать ее, направилась обратно на пляж, к сумке с пивом.

Он неспешно пошел следом. Ни он, ни она не стали комментировать то, что не случилось минуту назад.

– Мои кузены отдыхают у «яхт-клуба», – сказала Эмили. – Я пока не успела повидаться со всеми. Думаю, надо засветиться. Хочешь со мной?

Она увернулась от его поцелуя – но свидание продолжилось. На часах было 21:17. У Конора оставалось сорок три минуты, чтобы вернуться в хижину. Значит, пора домой.

Но сначала он хотел все-таки поцеловать Эмили.

Семеро подростков, за которыми Конор наблюдал все лето, – среди них были и те, кто видел его в тот день, когда он чуть не утонул, – пили пиво и передавали друг другу вейп, сидя вокруг костра у «яхт-клуба». Эмили представила Конору каждого, хотя он не запомнил ни одного имени, кроме девушки, которую (он же не ослышался) звали Биби. Один из парней был похож на гея, а остальные едва ли отличались друг от друга: светлые волосы, бледная кожа и почти одинаковое телосложение.

Конор молча слушал их болтовню. Оказалось, что подростки учатся на разных курсах колледжа, а двое уже поступили в университеты (как ни странно, совсем не престижные). Он-то ожидал увидеть будущих выпускников Лиги плюща, но все они носили обычные футболки и шорты, сандалии или кроссовки, а кто-то и вовсе сидел босиком. Видимо, его стереотипы о золотой молодежи сильно устарели.

– Бобби, тебе ведь не понравилась стажировка у Дугласа Атертона? – спросила Биби. – Я его сегодня видела. Обещал устроить меня к себе, если не найду работу после универа.

– Полный отстой, – ответил лохматый парень, похожий на гея. – Зато можно делать что угодно. Я целыми днями сидел в «Тиктоке». Никто и не заметил, прикинь.

Последовав его примеру, остальные принялись наперебой хвастаться тем, что им сходят с рук любые фокусы, тем более теперь, когда всех перевели на удаленку. Две девушки обсуждали совместную поездку в Европу, куда планировали отправиться после выпускного, и выбирали лучшие города для тусовок. («Четыре “Б”, – подсказал им кто-то из парней. – Берлин, Барселона, Будапешт, Белград. Именно в такой последовательности».)

Ребятам явно недоставало амбиций, чего и следовало ожидать. Каждый имел за плечами надежную опору: деньги и связи. Клан, готовый в любую минуту прийти на помощь, если что-то не получится. Конор же со старших классов преследовал только одну цель: стать юристом, и, не считая покровительства Ричарда, двигался к ней в одиночку. Это потребовало немалых усилий. Сначала он достиг такого высокого уровня игры, что колледж предложил ему посещать занятия бесплатно. Затем учился, не теряя ни минуты, чтобы хорошо сдать экзамены, поступить в школу права и выиграть несколько пусть даже скромных стипендий. А по вечерам и на летних каникулах брался за разную работу, обеспечивая себя только самым необходимым и погашая долги по кредитам, на выплату которых уйдут годы. Но даже сейчас, спустя двенадцать лет с тех пор, как он встретил Ричарда и начал свой путь к будущей профессии, Конор по-прежнему сидел без работы. А в это время богатенькие подростки отлынивали от бесплатных стажировок и получали заманчивые предложения буквально на каждом шагу.

Он окинул взглядом их ничем не омраченные лица, подсвеченные костром. Все, что у них было, досталось им лишь потому, что какой-то предок, затмив других членов клана, достиг такого огромного успеха, что обогатил не только свою семью, но и будущих потомков. Каждого из отпрысков, один бездарнее другого, включая этих бездельников, которые не заработали ни гроша, но могли целое лето прожигать жизнь на земле, захваченной столько лет назад, что никто не считал ее украденной.

И хотя они никогда не признались бы в этом даже друг другу, Конор был уверен, что где-то на клеточном уровне эти ребята верят, будто привилегии, доставшиеся им при рождении, доказывают их превосходство, тогда как ему следует карабкаться по карьерной лестнице, чтобы хоть как-то компенсировать свою неполноценность.

Такими были родичи Эмили. Люди, рядом с которыми она росла. Уютный мирок, который принимала как должное. Да, она умела заинтриговать и относилась к себе с самоиронией, но, что ни говори, все это было и ее наследием. Как она сама выразилась, Каттерс взрастил в ней сноба.

– Мне пора, – сказал Конор, поднявшись.

– Я с тобой, – вызвалась Эмили.

– Слушай, – сказала она, когда они, покинув «яхт-клуб», поднимались по подъездной дорожке, – извини, что продержала тебя там так долго. Не знаю, о чем я думала.

– Ничего страшного, – ответил Конор.

Она покосилась на него.

– Они не виноваты. Просто не знают другой жизни. Богатство их совсем не смущает. Они обитают в элитных поселках и происходят из идеальных семей – знаешь, как на обложках журналов, где все постоянно улыбаются. И нет, это не показуха, они правда очень счастливы. Стремно, да? Как у Джона Чивера, только наоборот.

От такой реакции Конор испытал огромное облегчение. Особенно ему запомнилась последняя реплика (хотя он и не понимал, при чем тут Чивер). Элли часто раздражала его, когда рассказывала о своих многочисленных родственниках, любивших собраться шумной компанией и устроить веселый семейный праздник.

Они подошли к дороге.

– Хочешь проявить себя как истинный джентльмен и проводить меня домой? – спросила Эмили, направившись вглубь полуострова.

Идти в другую сторону, все дальше и дальше от хижины, было рискованно. Конор мог не только опоздать на свидание с Кэтрин, но и встретить ее на дороге. Однако откровенное отречение Эмили от кузенов еще больше подстегнуло интерес Конора. Раз она оказалась недотрогой, увернувшись от поцелуя на пляже, то здесь, у «яхт-клуба», рассчитывать явно не на что и остается только попытать счастья возле ее дома.

– Может, они повзрослеют, попав в реальный мир, – продолжала Эмили, шагая рядом с ним. – Если попадут, конечно. Они очень оторваны от настоящей жизни.

– Точно. Похоже, их совсем не волнует… будущее, – заметил Конор. В голову пришло еще одно слово: безопасность.

– Оно зависит только от…

– От чего?

Эмили прибавила шагу.

– Помнишь, на днях ты говорил о трастах? По-моему, так назывался раздел твоего учебника.

– Да, именно так. «Трасты и наследственные права».

– Ну вот. Я, конечно, поняла, что ты шутишь, но… в общем, у меня есть собственный трастовый фонд. Решила сказать заранее. Вдруг тебе интересно, чем я зарабатываю на жизнь.

Конор сделал вид, что ему все равно, хотя никогда не встречал человека, владеющего трастом. Конечно, его так и подмывало спросить, как именно устроен фонд и, что важнее, насколько он крупный. По общим правилам, пенсионеры могли спокойно снимать со счета четыре процента в год. Вероятно, безработная девушка живет примерно на те же средства. Вчерашняя выпускница колледжа из Бруклина с личным авто, которая устроилась на низкооплачиваемую работу, а потом осталась без нее на несколько месяцев (интересно, такие люди хоть раз обращались за пособием по безработице?), наверняка тратит не менее ста тысяч в год на личные нужды и налоги. То есть четыре процента от двух с половиной миллионов долларов.

– Обычно я отдаю на благотворительность как минимум двадцать процентов годовых доходов, – продолжила Эмили. – В этом году израсходую больше. Я только что сделала пожертвование филиалу залогового фонда «Жизни черных имеют значение». А политические вложения будут еще крупнее.

Значит, больше ста тысяч.

Ветер раскачивал ветви деревьев, подчеркивая наступившее молчание.

– Мне и дальше трещать о мешке денег, который растет сам по себе, раз ты ничего не говоришь? – спросила Эмили. – По-моему, отличная тема для беседы.

Напряжение спало, и Эмили попросила Конора рассказать, как он научился играть в теннис. Стараясь произвести на нее впечатление, он принялся пространно рассуждать об эстетике спорта, тактике и умственных способностях, лежащих в основе техники.

Его биография без сокращений гласила бы, что в годы соревнований самое грозное его оружие оставалось невидимым. Тренер из колледжа утверждал, что на этом уровне примерно одна десятая очков теряется из-за невнимательности, перенапряжения или отсутствия силы воли. В случае Конора этот показатель стремился к нулю: сопернику редко удавалось отвлечь его быстрым обменом ударами, а в критические моменты он умел сохранять спокойствие, граничащее с безразличием робота. Иными словами, всегда бился до конца, даже если терпел поражение.

В спорте такое прочное, непоколебимое самообладание называли психологической устойчивостью. Игра завершается в тот момент, когда позволяешь своей уверенности пошатнуться. Сомневаешься, что справишься с хорошей подачей или бэкхендом, от которого зависит исход игры. Решаешь, что все равно не победишь, а значит, незачем гнаться за очередным дроп-шотом.

(Объясняя все это Эмили, Конор сообразил, что неуверенность в себе преследовала его только во время «поединков» с Кэтрин.)

В результате он часто побеждал более одаренных игроков, с которыми даже не имел права состязаться. За это товарищи по команде наградили его прозвищем Человек-щит (а оппоненты презрительно звали качалой, низшей формой теннисной жизни). Он никогда не доводил соперника до исступления, как делали почти все доминантные игроки, а спокойно ждал, пока тот сам совершит ошибку. В конце концов противник так уставал от его упрямства и безграничного терпения, что принимался бить наугад или слишком рано бежал к сетке.

В дорогом джентльменском виде спорта Конор видел себя неутомимым трудоголиком, неожиданно выбравшим верную дорогу к успеху. Богатые мальчишки, с которыми он соперничал, когда учился в колледже, как и выходцы из элитных поселков Бронксвилла и Скарсдейла, оппонировавшие ему в старших классах, вечно ныли и злились, если победа не доставалась им достаточно легко. Когда им не удавалось одолеть Конора с четырех ударов, когда им казалось, что судья подыгрывает сопернику, когда мяч, зацепив сетку, как назло, приземлялся на их стороне, когда, страшно устав после трех изнурительных сетов с парнем, готовым отбить каждый удар, они мечтали только о том, чтобы поскорее вернуться в общежитие и выпить пива, эти мальчики неосознанно – хотя порой вполне умышленно – поднимали белый флаг (и швыряли в сторону ракетку стоимостью двести пятьдесят долларов, злясь, что проиграли гребаному качале из вшивого Йонкерса).

Конор же, наоборот, несмотря на самую сильную усталость, всегда верил, что сможет отыграться. Как и в бейсболе, теннисный матч не был ограничен во времени. Конечно, победа требовала совершенства и немалой доли везения, но игра могла продолжаться вечно, и даже в крайне тяжелых условиях всегда оставался шанс взять верх.

Пожимая руку сопернику после матча, Конор сохранял стоическое выражение лица вне зависимости от статуса оппонента и результата игры. Однако больше всего ему нравилось побеждать мальчишек, о богатстве которых слагали легенды.

– Значит, ты не любишь рисковать и спокойно отбиваешь каждый мяч, – подытожила Эмили, метко описав его талант одним предложением. – Иными словами, ты самый скучный игрок в истории.

– Точно, – согласился Конор. – Как роман, не имеющий сюжета.

– Наверное, приятно осознавать, что ты действительно в чем-то силен, – задумчиво протянула Эмили.

– У каждого свое призвание. Твое – писать книги.

– Не знаю. – Тон ее вдруг перестал быть шутливым. – Я никому не показывала свой роман. Возможно, он не так уж хорош. Как и его автор. Или хуже того: банален. Очень обидно будет узнать, что единственное, чем я всегда мечтала заниматься, получается у меня в лучшем случае на троечку.

Дерзкая самоуверенность может выглядеть сексуально, но неожиданная ранимость Эмили оказала на Конора странное воздействие, внушив непреодолимое желание ее защитить.

– Ох, блин! – Она щелкнула пальцами. – Теперь я поняла, кого ты мне напомнил. Ты играешь точно так же, как Дэвид Фостер Уоллес.

Конор удивился, что она знает игрока, о котором он даже не слышал.

– Он сейчас в турне?

– Точно не в книжном.

– В книжном? Я имел в виду АТП.

– АПП?

– Что за АПП? Разве он не теннисист?

– Нет. Писатель, – хихикнула Эмили. – И его уже нет в живых. Но у него есть эссе о том, как он играл в теннис в юности. Пришлю тебе ссылку.

Когда Конор отправил ей сообщение, чтобы она сохранила его номер, часы показывали 21:42. Эмили по-прежнему никуда не спешила.

– Твой дом где-то здесь? – спросил Конор, стараясь ее поторопить.

– Вон там, слева.

Он так увлекся разговором, что даже не заметил в темноте, где именно они находятся. Метрах в тридцати, сразу за двумя домами, стоящими друг напротив друга, тянулась подъездная дорожка к дому Кэтрин. Если она выйдет вовремя и зашагает по ней, их пути пересекутся с минуты на минуту.

Конор немного прибавил шагу и остановился у поворота к дому слева, но Эмили прошла мимо. Может, между ним и особняком Кэтрин есть еще один, которого он не замечал? Или там скрывается другая подъездная дорожка, которую он принял за лесную тропу?

Его охватило ужасное предчувствие.

– Ты ведь живешь не в том особняке? – спросил Конор, следуя за Эмили.

– Нет, – ответила она таким тоном, словно вопрос был абсурдным, и он снова немного расслабился, пока она не сказала: – Там есть гостевой дом. Я остановилась в нем.

Конор замер.

– Что случилось? – спросила она.

– Ты его… арендуешь?

– Арендую? Нет.

– Значит, он твой?

– Лично мой? Конечно, нет, – ответила она. – А что?

О поцелуе можно было забыть. Как и о следующей встрече.

– Прости, я совсем забыл перезвонить маме, – сказал Конор. – Она скоро ляжет спать. Мне пора домой.

Эмили взяла паузу, переваривая перемену в его настроении.

– Разумеется, – ответила она. – Как не позвонить мамочке перед сном?

У Конора не осталось времени на шутки. Он пожелал ей доброй ночи, развернулся и, как только она скрылась из виду, помчался к хижине.

Надо же было так влипнуть.

Если бы ему хватило ума спросить фамилию Эмили, всего этого можно было бы избежать. Но Кэтрин сказала, что у нее нет детей, и между ними не было явного сходства. Возможно, она приходится Эмили тетей. Или старшей двоюродной сестрой. Такая степень родства не казалась ему проблемой, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Тем более что Кэтрин получила особняк благодаря замужеству.

Да будь Эмили хоть троюродной племянницей, все равно получается полный бардак.

Конор вернулся в хижину и, воспользовавшись парой оставшихся минут, наскоро принял душ, смывая с себя свежий пот. Выйдя из ванной с обернутым вокруг талии полотенцем, он увидел Кэтрин, сидящую на его постели. Комнату освещала лишь прикроватная лампа.

– Как ты сюда попала? – спросил Конор, испугавшись, что она встретила Эмили по дороге.

– По прибрежной тропе, – ответила Кэтрин. – Меня никто не видел. Снимай полотенце.

Эта женщина не теряла времени даром. Он сбросил полотенце. Кэтрин приложила указательный палец к губам, обдумывая следующий приказ.

– У меня сломалась раковина на кухне, – произнесла она. – Надо ее починить.

– Я не разбираюсь в раковинах, – возразил Конор. – Может, лучше вызвать сантехника? Или ты боишься заразиться ковидом?

– Господи, Конор. Я же в образе.

– О. Значит, ты хочешь, чтобы я притворился сантехником? Правильно?

Она закатила глаза.

– Боже, неужели надо тебе все разжевывать? Да. Иди к раковине и чини ее.

Он нагишом подошел к раковине в кухонном уголке.

– Опустись на четвереньки, – велела Кэтрин. – И загляни в ящик.

Он подчинился, чувствуя себя незащищенным с тыла.

– Как думаешь, в чем проблема? – спросила она.

– Она… сломалась.

Конору не нравилась эта игра. Она казалась надуманной и еще более странной, чем та, в которую они играли в прошлый раз, изображая старшеклассников в «мерседесе». Не бывать ему аферистом.

– Может, засорились трубы? – подсказала она.

Позади него заскрипели половицы.

– Да. Ремонт обойдется дорого.

– О боже, – ахнула Кэтрин, стоя прямо у него за спиной. – Мой муж страшно разозлится. Может, как-нибудь договоримся?

– Возможно, – ответил Конор, и стоило ему произнести эти слова, как рука Кэтрин оказалась у него между ног.

– Славно, – сказала она. – Нам ведь не нужны засорившиеся трубы.

Вновь ощутив ее прикосновения, он мигом забыл о тревоге, терзавшей его последние пятнадцать минут.

– Значит, ты сможешь их прочистить?

– Постараюсь, – ответил он.

В ту же секунду рука, мягко поглаживавшая промежность Конора, крепко схватила его за член.

– Не постараешься, а прочистишь. – В мгновение ока обеспокоенная домохозяйка превратилась в надменную начальницу. – А иначе это будет совершенно недопустимо.

Хотя Кэтрин отыгрывала роль, ее последние слова, как и железная хватка, произвели должный эффект. Сила ее авторитета, социальный статус и, в конце концов, море денег, несопоставимое с его грязной лужицей, валили с ног, как дубинка копа, бьющая по ребрам демонстранта. Будь он и правда сантехником, приехавшим к богатой женщине, у которой действительно сломалась раковина, Конор робко предложил бы ей скидку. Роль была унизительной – но и возбуждала.

– Почему ты решила сегодня встретиться здесь? – спросил он Кэтрин чуть позже, когда они вновь сплелись в немых объятиях. Наверное, ее все-таки напугал недавний инцидент со звонком в дверь. Конор подозревал, что это была Эмили, но не горел желанием услышать правду.

– В ближайшее время в моем гостевом доме будет жить постоялец, – честно ответила Кэтрин. – А здесь нам никто не помешает.

– Какой постоялец?

Немного помолчав, она сказала:

– Моя дочь.

Не троюродные сестры и даже не тетя и племянница, а мать и дочь. Мать и дочь. Хорошо, что Эмили не дала ему себя поцеловать.

– Ты же сказала, что у тебя нет детей.

– Детей нет. Только один ребенок.

– На этот вопрос так не отвечают.

– А я отвечаю.

Если у Конора и оставались сомнения по поводу того, как действовать дальше, известие окончательно их развеяло. Он не сделал ничего плохого. Не знал, кто такая Эмили, когда позвал ее на свидание. Значит, завтра же он с ней порвет.

– Стало быть, теперь встречаемся в хижине? – спросил он.

– Да, – ответила Кэтрин. – Уроки тенниса больше мне не нужны. Поэтому, если я напишу по поводу тренировки, это будет означать, что ты должен ждать меня здесь в указанное время. Отвечай только на эти сообщения. А сам не пиши и не звони.

Хотя Эмили жила на полуострове уже пару недель – теперь понятно, почему Кэтрин велела ему ехать по тропе, которую было не видно из гостевого дома, – ее неожиданный звонок в дверь показал, что особняк небезопасен для их встреч. А последние указания, решил Конор, были даны ему на случай, если Эмили увидит ее смартфон. Разумеется, она хотела скрыть их связь от дочери. Впрочем, какая разница? Если Эмили обо всем узнает, пусть мать сама и разбирается с ней.

Кэтрин оделась, больше не проронив ни слова. Затем достала из кармана чек, положила его на прикроватный столик и направилась домой по тропе вдоль скалистого берега.