По дороге Маркус пытался отвлечься от ледяного холода, пробиравшего сквозь одежду до костей. Ему не терпелось узнать, что успел предпринять тесть. Наверняка уже переговорил с Манцке, скорее всего — и с прокурором, а может, даже добился отмены розыска. Имя Франца Мибаха во Франкфурте знали все. Его предприятие выпускало сложное медицинское оборудование на экспорт по всему миру. Когда полиция узнает, что в розыске — зять самого Мибаха, подозрения против него, пожалуй, перепроверят ещё раз. Разумеется, даже тесть не мог идти против закона или принуждать полицию и прокуратуру к противоправным действиям. Но открыто выдвинутое обвинение против кого-то из семьи Франца Мибаха, если оно впоследствии окажется ложным, могло иметь роковые последствия и для франкфуртского политика, и для прокурора.

Маркус вздрогнул, когда Юсс резко затормозил. Оказывается, он так низко склонил голову, что шлем упирался Юссу в спину, — и, несмотря на холод и неудобную позу, всё-таки задремал.

За последние тридцать шесть часов он почти не спал. Не мог припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким опустошённым и обессиленным, как сейчас. Даже держаться за Юсса стоило усилий.

Он повернул голову, пытаясь понять, где они, но автобан выглядел как любой другой. Тем более в темноте.

Руки совершенно онемели — он всерьёз опасался обморожения.

Но какая разница? Что вообще сейчас важно, кроме того, что он должен найти дочь? Ничего.

С болезненной ясностью он понял: он не продвинулся ни на шаг. Совсем наоборот — положение ухудшалось с каждым часом. Его главная надежда — что у Ханса-Петера Рёвениха он узнает что-то, подтверждающее подозрения, — не оправдалась. Теперь Маркус уже не был так уверен, что вдовец действительно причастен к смерти Беттины и похищению Леони. Конечно, внешнее впечатление могло обманывать, и Рёвених вёл с ним какую-то подлую игру. Но, возможно…

Маркуса вырвало из этих мыслей: Юсс затормозил и заложил правый поворот. Они съезжали с автобана.

Через десять минут добрались до места.

Юсс остановился прямо у входа в Пальменгартен — длинного кирпичного здания со сводчатой стеклянной крышей.

— Сука, ну и холодрыга, — сказал он, хлопая в ладоши в кожаных перчатках.

Маркус выдавил только:

— Угу.

Хотя забрало шлема всю дорогу было опущено, губы от холода едва шевелились.

Кряхтя, он сполз вправо с заднего сиденья, но с трудом перекинул левую ногу через алюминиевые кофры.

Юсс поднял забрало и какое-то время молча смотрел на него.

— Удачи тебе, старик.

Маркус кивнул, растирая руки в надежде разогнать онемение.

— Спасибо. За всё. Без тебя я бы далеко не уехал.

— Пни этого ублюдка по яйцам и верни дочь.

— Так и собираюсь, — ответил Маркус, стараясь скрыть усталость и не показаться подавленным.

— Дам тебе свой номер — вдруг вляпаешься по-крупному…

— Хорошая мысль, только руки такие деревянные, что я, наверное, не смогу набрать.

Юсс протянул ладонь:

— Давай сюда.

С грехом пополам Маркус вытащил смартфон из кармана, не уронив. Протянул Юссу — тот стянул правую перчатку и взял телефон в левую.

— Пин?

— Четыре единицы.

Юсс потыкал в экран, потом достал свой телефон, что-то ввёл и вернул смартфон Маркусу.

— Твой номер скрыт, но я его нашёл и сохранил. А меня найдёшь в контактах под именем «Красавчик».

Маркус слабо улыбнулся, убрал смартфон и кивнул:

— Мне пора. Спасибо!

Он развернулся и зашагал по Зисмайерштрассе к вилле тестя — она была примерно в двухстах метрах.

На полпути мотоцикл промчался мимо, и Юсс поднял руку на прощание.

Шагая дальше, Маркус думал, что при обычных обстоятельствах никогда бы не познакомился с этим парнем. Когда всё закончится, он ему позвонит. Когда всё закончится… Звучало так, будто он обманывает сам себя.

У изогнутых кованых ворот усадьбы Мибахов Маркус остановился и нажал кнопку под домофоном и камерой, вмонтированными в стену из бутового камня. Через несколько секунд из динамика донёсся голос тёщи:

— Да, слушаю?

— Это я, Маркус.

Он положил ладонь на медную ручку ворот, но ожидаемого жужжания не последовало.

— Кристель? — позвал он. — Откроешь?

Ещё несколько секунд, за которые в нём нарастало дурное предчувствие, — и наконец щёлкнул замок.

— Извини, — прохрипел динамик. — Эта штука барахлит.

Маркус закрыл за собой ворота и двинулся по широкой мощёной дорожке между аккуратно подстриженными вечнозелёными кустами, каменными клумбами и гравийными площадками, обрамлявшими газон.

Метров через двадцать дорожка раздваивалась: налево — к гаражу на четыре машины, направо — к широкой освещённой входной двери. Маркус почти дошёл до крыльца, когда дверь открылась и на пороге появился тесть с непроницаемым лицом.

Франц Мибах полгода назад отпраздновал семидесятилетие, но выглядел для своего возраста поразительно хорошо. По стройной фигуре видно: он регулярно занимается спортом и вообще следит за собой. Густые седые волосы только у висков начали отступать. Франц принадлежал к тем людям, при появлении которых разговоры стихают, а взгляды обращаются к вошедшему. Он излучал ауру власти и денег, не произнося ни слова.

— Здравствуй, — холодно поприветствовал он Маркуса и посторонился. — Заходи.

Маркус вошёл в просторную прихожую и остановился, пока Франц закрывал дверь.

— Полиция тебя ищет, — констатировал тесть.

Хотя Маркус достаточно хорошо его знал и понимал, что тот никогда не покажет слабости, отстранённость тестя перед лицом убийства собственной дочери казалась странной.

— Да. Надеюсь, ты понимаешь, что это полная чушь. Они городят какую-то ерунду, потому что так проще.

Франц кивнул:

— Так и будет.

Он указал на открытую гостиную:

— Прошу.

— Где Кристель? — спросил Маркус, направляясь к тёмно-коричневому кожаному дивану в нескольких метрах от огромного открытого камина из каррарского мрамора — главного украшения комнаты.

— Она… ей очень плохо, как ты понимаешь. Легла.

— А, просто я подумал — ведь она только что открыла мне ворота.

Маркус опустился в кресло и посмотрел на руки — чувствительность возвращалась горячими уколами.

— Франц, я… мне нужна твоя помощь, — сказал он без обиняков.

Тесть остался стоять и кивнул с прежним непроницаемым лицом:

— Думаю, тебе сейчас нужна любая помощь, какую только можно получить. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Да, с удовольствием.

Только теперь Маркус сообразил, что целую вечность ничего не ел и не пил.

— И… если у вас найдётся что-нибудь перекусить, было бы здорово.

— Идём.

Франц повернулся, и Маркус последовал за ним в соседнюю современную кухню размером со всю гостиную-столовую его собственного дома.

— В холодильнике что-нибудь найдёшь. Я загляну к Кристель.

Маркус достал кусок холодной говядины и бутылку пива, поставил на кухонный стол. Вообще-то хотелось горячего чая, но даже вскипятить воду было сейчас выше его сил.

Он взял приборы из ящика, открыл бутылку, сел, сделал большой глоток и принялся есть.

Франц вернулся, когда Маркус съел половину мяса. Сел напротив, опёрся локтями о столешницу.

— Ну? — спросил Маркус.

— Что — ну?

— Ты же ходил к Кристель. Всё в порядке?

— Да, она легла.

— Хорошо.

— Что произошло?

Маркус отложил приборы, откинулся на стуле и пожал плечами:

— Я не могу сказать тебе больше, чем ты уже знаешь.

Самообладание этого человека по-прежнему поражало. Только что потерял единственную дочь — и сидит напротив, задаёт деловые вопросы.

— А что насчёт того, что Леони сказала полиции — будто ты применял к Беттине физическое насилие?

Маркус решительно замотал головой:

— Нет, всё было не так. Леони слышала, как мы ссорились, и сделала неправильные выводы.

— Но она видела, как ты толкнул Беттину к стене. Так сказал главный комиссар Манцке. Ты хочешь сказать, что моя внучка лжёт?

— Нет! Но ты что, правда веришь, что я способен причинить Беттине вред? Ты так плохо меня знаешь?

Маркусу хотелось вскочить и заорать тестю в его бесстрастное лицо, что он сыт по горло подозрениями, что он страдает от смерти жены не меньше, чем Франц — от потери дочери. А может, и больше.

— Я этого не говорил. Я просто задал вопрос и был бы благодарен за ответ.

Маркус опустил голову и несколько раз глубоко вздохнул. Нужно держать себя в руках. Важно, чтобы тесть был на его стороне, а пока это звучало совсем иначе.

— В тот вечер мы поссорились. Из-за какого-то пустяка — я, честно говоря, даже не помню, из-за чего, и не понимал, почему вообще ссоримся. Беттина была на взводе и не хотела останавливаться. Думаю, у неё выдался тяжёлый день. В какой-то момент всё стало настолько нелепым, что я рассмеялся. Это разозлило её ещё больше, и она начала колотить меня кулаками в грудь. Тогда я схватил её за руки и оттолкнул, чтобы она прекратила. Это, видимо, и увидела Леони. Вот и всё.

Франц кивнул, не сводя с Маркуса глаз:

— Хорошо. Остаётся ещё эта… прогулка прошлой ночью, о которой ты, похоже, забыл, когда тебя спрашивала полиция.

— Франц… я только что нашёл жену мёртвой. Она была ужасно изуро…

Он оборвал себя.

— Прости. В общем, я был совершенно не в себе, когда полиция спрашивала, где я был накануне вечером. Ты можешь это понять? То, что я ночью ненадолго вышел подышать, казалось тогда настолько неважным, что я просто не вспомнил. Понимаю, полиции это кажется странным, но, боже мой… Франц, ещё раз: мы знакомы столько лет. Ты не можешь всерьёз верить, что я способен на такое.

— Дело не в этом. Я рассматриваю ситуацию аналитически, Маркус. Перейдём к звонку Беттины в полицию. Как ты это объяснишь?

То, как собственный тесть его допрашивал, вызывало в Маркусе смесь разочарования и гнева.

— Хотя искать объяснение — не моя задача, а полиции… Тот, кто похитил и убил мою жену…

— Мою дочь!

— Убийца моей жены хвастался по телефону, что заставил Беттину позвонить. И для меня это единственное разумное объяснение.

Франц поджал губы и опустил уголки рта — словно говоря «может быть», — задумчиво глядя на столешницу.

— Зачем ты пришёл?

Этот вопрос, казалось бы такой простой, выбил у Маркуса почву из-под ног.

— Зачем я пришёл? — переспросил он ровным голосом. — Я пришёл, потому что мне нужна твоя помощь. Потому что, похоже, весь мир считает, что я убил жену и похитил дочь. Потому что мне больше некуда идти. Потому что я испытываю ту же боль, что и ты, но вдобавок меня незаслуженно подозревают в том, что я причинил зло двум людям, которых люблю больше всего на свете. Больше себя самого. Я пришёл, потому что твёрдо верил — нет, был убеждён, — что ты не подвергаешь сомнению мою невиновность.

Он подался вперёд и посмотрел тестю в глаза:

— Ты веришь, что я невиновен, Франц?

Франц Мибах выпрямился, и его лицо вдруг стало жёстким.

— Я знаю, что ты дважды солгал полиции в связи с убийством моей дочери. Но это ещё можно объяснить так, как ты объяснил. Я знаю, что моя дочь незадолго до гибели позвонила в полицию и сказала, что боится — муж её убьёт. Что ты её убьёшь, Маркус. И этому у тебя тоже есть… возможное объяснение.

Но я также знаю, что в полицию обратилась медсестра из франкфуртской клиники. Клиники, куда моя дочь Беттина неоднократно поступала с травмами, которые, по словам этой женщины, однозначно указывали на побои. Она увидела что ты в розыске и вспомнила фамилию. Своё имя и больницу она не назвала, потому что нарушает врачебную тайну, но точно описала Беттину и не сомневалась, что мою дочь систематически избивали. Она говорила о синяках и ушибах по всему телу, рассечениях и следах удушения на шее. Что ты на это скажешь?

Маркус слышал и понимал слова тестя, но отказывался принять, что происходящее — не кошмарный сон.

— Это… — пролепетал он, — это невозможно.

Раздался дверной звонок. Маркус вздрогнул.

— Кто это? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Полиция, — ответил тесть. — Я их вызвал.

 

 

 

 

Отправить