Когда солнце скрылось за крышами, Елена вышла на пешеходную улицу в центре города. Рабочий день в конторах подходил к концу, и в первые тёплые вечера года переулки кишели туристами и уличными музыкантами, наполнявшими парки и кафе жизнью. Маркизы ещё не были свёрнуты, у мороженщиков и в кофейнях наступил час пик.

Разговор Хёделя с дочерью занял около часа. Но пока было неясно, окончательно ли Лидия отказалась от своих планов, конфликт нельзя было считать исчерпанным. Завтра Елена собиралась встретиться с Хёделем и обсудить новый поворот событий.

Сейчас же ей предстояла встреча с Моникой Дель Веккьо. Елена отыскала на «Фейсбуке» её снимок — и не напрасно: перед кафе «Габсбург» она искала глазами девушку лет двадцати с узким лицом, карими глазами и длинными чёрными волосами.

Та сидела под зонтиком — ложечкой подбирала взбитые сливки с гляссе. Светлое летнее платье на тонких бретельках, ровный, насыщенно-смуглый оттенок кожи, какой не приобретёшь ни в одном солярии мира, — у неё, по всей видимости, был от природы. Ни тени косметики, ногти не покрыты лаком. Лишь деревянные браслеты на запястьях. С солнечными очками, поднятыми в волосы, она походила на южную киноактрису. Мужчины то и дело косились в её сторону.

Елена подошла к столику.

— Моника Дель Веккьо?

Имя снова кажется знакомым. Где же я его слышала? Девушка поднялась и протянула руку.

— Елена Геринк, — представилась она.

— Спасибо, что пришли так быстро.

— Не за что.

Елена села и тоже заказала гляссе — правда, без сливок. Она заметила, что Моника украдкой разглядывает её из-под ресниц.

— Что-то не так?

Девушка надула губы.

— Просто… я никогда раньше не встречала женщину-детектива.

Елена усмехнулась.

— И вы представляли её иначе? Серая мышка в роговых очках и с папкой под мышкой?

— Да, вроде того.

После операции в отеле «Карузо» Елена сложила в шкаф к Тони весь свой реквизит — от шпилек до блузки и мини-юбки. Затем подробно поговорила с Моникой по телефону и попросила её захватить кое-какие бумаги. Сейчас на ней были джинсы, лёгкие туфли и облегающая чёрная футболка. Блокнот ей не требовался: всё услышанное она запомнит — как всегда.

— Принесли всё, что нужно?

Моника достала из сумочки стопку бумаг.

— Сколько это будет стоить? — спросила она, не торопясь передавать документы.

Бедняжка явно не при деньгах. Вдобавок смотрела недоверчиво — словно опасалась, что её обведут вокруг пальца.

— Гляссе за мой счёт, — сказала Елена, — а этот разговор вам ничего не стоит. Я выслушаю вашу историю и тогда скажу, какие у вас есть варианты.

— Спасибо. — Моника улыбнулась и подвинула пачку бумаг через стол. — Ваш муж заверил меня, что вы человек порядочный.

— Так и сказал?

При мысли о Петере у неё кольнуло сердце. Скорее всего, он с радостью отправил бы меня на Луну.

Елена взяла фотографию. Мужчина лет пятидесяти. Седые волосы туго зачёсаны назад, огромные залысины, усы и эспаньолка — какие нередко носят эксцентричные художники. Густые, выразительные брови, пронзительный взгляд тёмных глаз сразу приковывал к себе. Патриарх, не терпящий возражений.

На одном снимке он стоял в коричневых бриджах и расстёгнутой клетчатой рубахе у загона рядом с вороным конём, на других — в оранжерее с орхидеями и в захламлённой мастерской. Все кадры сделаны летом.

И тут она узнала его. Сальваторе Дель Веккьо. Ну конечно! Несколько недель назад его портреты обошли культурные приложения газет.

— Вы говорили, что ваш отец — художник. Но я не догадывалась, что речь о том самом Сальваторе Дель Веккьо.

Моника промолчала. Видно было, что ей не по душе напоминания о том, что она дочь всемирно известного живописца.

— У него ведь была особая техника, верно?

— Он всегда писал на одном и том же холсте, — ответила Моника. — Подрамники делали в Северной Италии, кисти — особые, краски он смешивал по собственным рецептам.

По телефону Моника обмолвилась о какой-то «звёздочке» и сказала, что непременно должна найти отца. Почему именно теперь? Елене уже случалось работать с клиентами, чьи истинные мотивы вскрывались лишь по ходу дела. Возможно, и сейчас так же.

— Все фотографии из Тосканы?

— Из Сан-Микеле, родового поместья отца.

Елена указала на исписанный от руки листок в прозрачном файле.

— Это и есть прощальное письмо?

— Это всё, что Сальваторе оставил своей «звёздочке». — Ласкательное прозвище Моника произнесла с пренебрежением и горькой иронией.

А может быть, вся эта «звёздочка» — слишком жирно намазанная приманка, которую мне положено проглотить, а на деле речь идёт просто о деньгах… или о чём-то совсем ином.

Письмо начиналось словами «Cara Monica!» — на итальянском, чуть больше страницы.

— Полистайте дальше. Я перевела для вас.

Елена нашла немецкую версию и пробежала глазами текст.

— Изабелла — ваша мать?

Моника кивнула.

— Она погибла за две недели до исчезновения отца. В Тоскане, при якоб… при несчастном случае на верховой прогулке.

— «Якобы»? — переспросила Елена. — Вы в этом сомневаетесь?

— Нет, в общем-то нет. — Моника пожала плечами. — Она была хорошей наездницей. И всё-таки во время вечерней прогулки по привычному маршруту упала с лошади и умерла на месте.

— Дело расследовали?

— Отец сделал всё, чтобы выяснить обстоятельства. На участок приехал доктор Алкьери и констатировал смерть. Мать ударилась о камень и сломала шейные позвонки. Кроме того, по настоянию отца следствие вели двое сотрудников уголовной полиции — Джоретти и Гулиано.

— Мои искренние соболезнования.

Потерять обоих родителей за такой короткий срок — для Моники это, безусловно, было нелегко.

Елена представила себе её положение. Пока отец официально не объявлен умершим, наследства ей не видать. Из телефонного разговора она знала, что Моника учится живописи в Академии Луттенберга, — а это, видит бог, отнюдь не гарантия будущего стабильного дохода.

— Это почерк вашего отца?

— Я ничего необычного не заметила. — Моника достала из сумочки несколько открыток.

Елена сличила почерки. Они казались идентичными.

— Графологическую экспертизу проводили?

Моника удивлённо подняла глаза.

— Зачем? Я думала…

— Возможно, стоит. Я знаю человека, который сделает это бесплатно.

Оставив девушку обдумывать предложение, Елена принялась за немецкий перевод.

 

Дорогая Моника, моя звёздочка, душа разрывается, пока я пишу эти строки, но другого пути я не вижу.

Ты, наверное, не поймёшь меня, но если хотя бы отчасти представишь себе, как разрывает мне сердце смерть твоей матери, то поймёшь, почему я больше не могу жить здесь и выносить присутствие всех тех, кто всегда смотрел на Изабеллу с подозрением. Она была так добра и великодушна — и умела не замечать чужой ненависти. Здесь слишком многое напоминает мне о ней.

Я принял решение. Я должен уехать и удалюсь в уединённое место, где смогу скорбеть. Прошу тебя, не ищи меня. Дай мне время прийти в себя и снова взять жизнь в свои руки. Время никогда не лечит всех ран. Каким же глупцом надо быть, чтобы это утверждать. Но ты знаешь: для меня живопись — лучшее лекарство. В этом добровольном изгнании я создам ещё одно полотно. Возможно, последнее. Оно отвлечёт меня, поможет, и я уверен — работа обратит мою боль во что-то созидательное. Если же нет — я не выдержу.

Так или иначе, через год эта картина будет завершена. Поговори с Франко Читти: пусть, как обычно, выставит её на торги. Выручка причитается тебе.

С любовью, Сальваторе

 

Письмо датировалось маем прошлого года. Елена сложила листок. До чего театрально! Эти высокопарные слова никак не вяжутся с фотографиями патриарха.

— Кто такой Франко Читти и что отец имел в виду под «как обычно, выставить на торги»?

— Читти руководит галереей во Флоренции — там уже пять лет идёт постоянная выставка отцовских работ. Хотя «галерея» — это сильно сказано. Местные называют это здание музеем Дель Веккьо. После исчезновения отца оно изрядно обветшало. Время от времени какое-нибудь полотно уходит с молотка у «Ринальди» в Вене.

«Ринальди»? После «Кристис» и «Сотбис» — третий по величине аукционный дом в Европе. Там не размениваются по мелочам. Знатоком искусства Елена не была, но понимала: у Сальваторе Дель Веккьо должно быть громкое имя. Такой аукционный дом не возьмёт в каталог мазню никому не известного художника. Иначе и пресса о нём не писала бы.

— Так вы возьмётесь за дело?

Елена качнула головой. Прежде чем дать ответ, нужно прояснить ещё две вещи.

— Как родня вашего отца в Сан-Микеле отреагировала на письмо?

— Родня… — презрительно повторила Моника. — Моя мать вошла в большую семью. Слишком красивая, слишком уверенная в себе, слишком упрямая, чтобы покоряться указаниям моей бабки или давать собой помыкать. Её так и не признали настоящей Дель Веккьо. — Она помолчала, гневно стиснув зубы. — «Хочет отец оплакивать смерть этой шлюхи — пусть оплакивает, но тогда пусть и не возвращается». Так в один голос постановили в Сан-Микеле.

— Жёстко, — заметила Елена.

— Лицемерные похотливые старые козлы и сборщики оливок!

Недурное описание. Не ожидала такой формулировки от этой милой девушки. Похоже, Моника не прочь насолить родне. Как-никак сомневается в случайности гибели матери и ненавидит отца за внезапное исчезновение.

— Я наняла итальянского частного детектива, спустила все сбережения и ещё в долги залезла. Совершенно безрезультатно. Думаете, хоть кто-то в Сан-Микеле палец о палец ударил или дал хоть один евроцент, чтобы мне помочь?

Эти лицемерные похотливые старые козлы, — мысленно добавила Елена. История звучала печально, но она ещё не была уверена, что сможет помочь девушке.

— Меня интересует ещё одно. — Елена помешала ложечкой в стакане. — Почему вы хотите возобновить поиски именно теперь, спустя год после исчезновения отца?

Тем более если денег у неё всё равно нет…

— Я думала, что слова отца про последнюю картину, которую он якобы намерен завершить, — просто отговорка, чтобы меня успокоить. Удобный предлог, чтобы оправдать исчезновение. Но три недели назад в Тоскану, в музей, и в самом деле доставили новое полотно.

— А не подделка?

Моника отмахнулась.

— Эксперты единодушны: это подлинный Дель Веккьо, со всем его привычным совершенством. Живописью он жил, она была для него всем!

И снова в её голосе прозвучала горечь — Елена её не упустила.

— Что изображено на картине?

— Кроме специалистов, никто её ещё не видел — что для этой среды необычно. Насколько мне известно, масло на холсте, два на три метра. Несмотря на всю эту таинственность, на торги ожидают множество международных коллекционеров.

Или как раз благодаря ей!

— Стартовая цена, по всей видимости, составит триста тысяч евро… а может, и выше. Последняя независимая экспертиза ещё не закончена.

У Елены отвисла челюсть.

— Триста… — Она потеряла дар речи. — Триста тысяч евро?

Моника кивнула.

— Минуточку…

Елена помассировала виски. Если воспринимать прощальное письмо Сальваторе всерьёз, выручка с торгов достанется Монике Дель Веккьо. Стало быть, версия о том, что она ищет отца ради наследства, отпадает. Передо мной, похоже, сидит будущая миллионерша.

Мысли неслись наперегонки. А что, если исчезновение Сальваторе — всего лишь хитрый трюк, чтобы взвинтить цену? Завеса тайны вокруг сюжета — очередной маркетинговый ход? Если так, на участницу заговора Моника не похожа. Разве что она чертовски хорошая актриса.

— Новое полотно — след, который может вывести на отца, — продолжила Моника. — После года безуспешных поисков это единственная зацепка, что у меня осталась. Отвечает это на ваш вопрос, почему я хочу возобновить поиски именно сейчас?

— Отвечает, — пробормотала Елена.

К тому же любопытно узнать, кто примет участие в торгах — и главное, что изображено на последнем полотне Сальваторе Дель Веккьо.

— Когда состоится аукцион?

— Завтра в одиннадцать утра.

— Уже завтра?

В «Ринальди» не теряют времени, чтобы пристроить картину в нужные руки.

— Вы как наследница, разумеется, пойдёте?

Пальцы Моники дрогнули.

— Меня, конечно, пригласили… но я не могу.

— Бросьте.

Елена придвинулась и взяла её за руку. Ледяную.

— Разумеется, можете.

— От всей этой шумихи мне дурно. Меня узнают, эти въедливые вопросы меня доконают…

— Ничего подобного…

Моника подняла глаза.

— Вы возьмётесь искать моего отца?

— Да. И начну с того, что завтра пойду с вами на аукцион.

---

Месяцем ранее.

 

Тереза Дель Веккьо открыла глаза, но резкий свет полоснул по голове такой болью, что она тотчас смежила веки. Легче не стало. Тупое давление за висками вгрызалось в голову сверлом, и казалось, ещё немного — и голова расколется надвое.

Где я?

Она уловила запах хлороформа. Этот едкий смрад был ей знаком по больничным операционным. Сейчас он въелся в кожу щёк, в губы, в одежду.

Желудок взбунтовался. Её замутило; она попыталась привстать, сплюнуть подкатившую к горлу горечь — но сил не было.

Дышать. Глубоко. Только без паники! Не открывай глаз, дыши медленно. Всё будет хорошо.

Будет ли?

Странным образом в голове крутилась песня «The Cranberries». Почему именно она?

What’s in your heeeaaaeeed, in your heeeaaaeeed, zombie, zombie, zombie… ie… ie?

Эти строчки были единственным, что удавалось припомнить. Должно быть, недавно она слышала их где-то — и теперь они засели в памяти назойливым мотивом. Вместе с болью.

Где же я её слышала?

Она напрягла память. Внезапно цепочка ассоциаций повалилась, точно костяшки домино: «Cranberries»… диск… автомагнитола… итальянская волна… пограничный пункт.

И тогда она вспомнила всё. Сначала был душ в её бывшей детской в Тоскане. Потом она вышла из ванной — и увидела. Синяя шишка на лбу у Роберто. Тоненькая струйка крови на затылке. Окровавленное одеяло. Маникюрные ножницы, торчащие у него из шеи.

Она хотела бежать, но из встроенного шкафа кто-то шагнул ей навстречу… Дальше память обрывалась. Оставалась только боль.

Я всё ещё в родительском доме в Сан-Микеле?

Она снова попробовала подняться. Тщетно. Приоткрыла глаза, сощурилась. Резкий луч прошёлся по черепу, как пила. И всё-таки она заставила себя смотреть. Лампа, по всей видимости, висела прямо над ней. Вдобавок появилось ощущение, будто комната медленно поворачивается по часовой стрелке.

Тут она почувствовала на лбу пот. Тоненький ручеёк сбегал по виску в ушную раковину и скапливался там. На мгновение в ухе возникло неприятное давление — как при посадке самолёта.

Чёрт! Надо выбираться.

Она вцепилась пальцами в металлический край койки и попыталась подтянуться. Бесполезно. Руки лежали по бокам тяжёлые, как свинец. Ни рукой, ни ногой, ни головой пошевелить не удавалось.

— Помогите… — прохрипела она.

Голос звучал так слабо, чуждо и издалёка, что никто, конечно, не придёт: она и сама-то едва себя слышала.

— Помогите…

Во рту и в горле было мучительно сухо. Казалось, язык распух и она вот-вот из-за него задохнётся. Её снова замутило.

Наверняка я ещё в Тоскане. Никто меня не поймёт.

— Aiuto! Aiuto! — выдавила она.

Боль в висках не отступала, желудок по-прежнему сводило, но взгляд понемногу прояснялся. Свет исходил от голой лампочки под ржавым жестяным абажуром, болтавшимся под потолком в метре над ней. Вращение комнаты унялось.

Повернуть голову Тереза не могла, но, скосив глаза, разглядела, что неоштукатуренная каморка не больше трёх-четырёх квадратных метров. Куда меня уволокли?

Окон не было.

Похоже, подвал. У стены — верстак с несколькими выдвижными ящиками. Из почковидного лотка торчали конец пластиковой трубки, канюля и рукоятка скальпеля.

Чёрт, зачем я туда посмотрела?

Всё это напоминало бред умалишённого. И всё же она снова перевела туда взгляд. Рядом с лотком было прислонено ручное зеркальце.

Должно быть, похититель проверял им, дышу ли я.

В мутном стекле она различила: прямо за её спиной — массивная железная дверь с вентиляционными прорезями. За узкими щелями стояла тьма.

Сесть!

Она снова попробовала приподняться — и только теперь почувствовала, что что-то стягивает запястья. Вывернула кисть и кончиками пальцев нащупала сустав. Кожаные ремни!

Изо всех сил попыталась повернуть голову. Но и на лбу оказался ремень — тисками прижимал её к металлическим нарам. То же на щиколотках.

Сердце заколотилось. Паника поползла снизу вверх. Желчная горечь снова подступила к горлу.

Хлороформ ещё долго будет давать о себе знать. Меня усыпили — и наверняка не однажды добавляли дозу.

— Помогите… Aiuto!

И тут раздались шаги. Тереза затаила дыхание. Кто-то спускался в подвал по длинной бетонной лестнице. Шаги тяжёлые — наверняка мужские. Они смолкли где-то рядом.

В следующее мгновение за её спиной в замок вставили ключ. Дважды щёлкнуло.

Бронированная дверь!

Затем сверху и снизу в полотно ушло несколько металлических засовов.

К чему столько предосторожностей? Из-за меня? Меня собираются пытать? Убить? Дело в выкупе… или в чём-то совсем другом? Хотят выведать что-то о семье? Но я же ничего не знаю! Из-за того, что мы с Моникой нанимали детектива, чтобы найти Сальваторе? Так это было несколько месяцев назад, и он не выяснил ровным счётом ничего!

Задвижку отвели в сторону. Со скрипом отворилась дверь.

Тереза инстинктивно сжалась.

В каморку кто-то вошёл. Она слышала глубокое, тяжёлое дыхание — несомненно, мужское. Он стоял прямо за её спиной, но в зеркале виднелась лишь тёмная тень.

— Что вам от меня нужно? — прохрипела она.

Он не шевельнулся. Сколько она ни вращала глазами, ухватить его взглядом не удавалось.

— Что вы со мной сделаете? — Она повторила вопрос по-итальянски и по-английски.

Помедлив, мужчина провёл ладонью по её щеке, склонился и поцеловал её в лоб. Слишком коротко, чтобы можно было разглядеть лицо. Зато она уловила запах его дорогого афтершейва.

Затем он вышел, запер дверь и задвинул засов.

Тереза рванулась в путах.

— За что вы со мной так?! — закричала она.

Следующие часы тянулись вязко. Ничего не происходило. Ни звука. Снова и снова она выкрикивала в свет один и тот же вопрос — и не получала ответа.

В воображении она рисовала самое чудовищное, что мог сотворить с ней этот тип в облаке афтершейва. Как операционная сестра она навидалась последствий всевозможных извращённых выходок. Металлические нары, кожаные ремни, глухой подвал без окон, шкафчик с инструментами, скальпель и лампочка в ржавом абажуре — всё это распаляло её фантазию.

Часы шли, и с каждой минутой страх всё туже стягивал ей горло.

— Что вы со мной сделаете?

Ответа не было. К этому времени Тереза почти поверила, что человек, поцеловавший её в лоб, ей привиделся — и запах одеколона тоже.

Но тут на лестнице вновь послышались шаги. Звук пробивался в каморку сквозь вентиляционные щели. На этот раз она считала. Тридцать две ступени.

Значит, я этажа на два ниже своего похитителя.

Замок щёлкнул, засовы вышли из стены, задвижка отъехала вбок.

Дверь скрипнула.

Снова — тот же запах. Он подошёл ближе. На этот раз его щека коснулась её уха. И тогда раздался гортанный голос с резким северо-восточным немецким говором:

— То же, что и с твоими братьями.

Прежде чем запереть дверь, мужчина погасил свет.

---

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ:

Aiuto! (итал.) — «На помощь!»

«What’s in your head… zombie» (англ.) — строки из песни «Zombie» ирландской рок-группы The Cranberries (1994), посвящённой жертвам терактов в Северной Ирландии. В тексте героиня вспоминает её фонетически, с растянутыми гласными.

Афтершейв — лосьон после бритья.

 

 

 

Отправить