С первого взгляда Флоренция напоминала исполинскую голубятню. Душный котёл этого древнего этрусского города источал ауру мистическую и одновременно мрачную. В жёлтых, зелёных и бурых домах не было ничего современного. Башни из выцветшего мрамора смыкались в плотные ряды, прерываемые арками и площадями, заставленными бесчисленными скульптурами.

В начале двенадцатого Елена и Моника добрались до центра и оставили машину на общественной стоянке. Дальше пошли пешком. Елена шагала впереди, Моника же чуть отстала, чтобы переговорить по телефону с Дунеком. До Елены долетели лишь обрывки: спутница объясняла, что встретиться сейчас не сможет — её нет в Вене; остальное потонуло в уличном шуме. Наконец Моника убрала телефон и нагнала её.

— Похоже, вам удалось подцепить миллионера.

— Меня сейчас больше волнует, как от него теперь избавиться, — отозвалась Моника.

В конце концов, она и сама была миллионершей.

Над шпилями колоколен ползли тёмные тучи, отражаясь в чёрной воде Арно, лениво струившейся под массивными мостами.

Ляшенко жил на Виа дей Джироламо, 5 — в сером, готовом к сносу доме, втиснутом между двумя башнями, с выступающими эркерами и чугунными гербами, нависавшими над тротуаром.

Жестяная табличка с номером ржавела на чёрных деревянных воротах. Неподалёку лежал Понте-Веккьо. Порыв ветра занёс в переулок едкое зловоние. Этот уголок города казался безобидно заброшенным, и ворота вовсе не походили на взломанные.

Елена позвонила. За дверью раздался жестяной звук. Они ждали. На всякий случай за поясом у неё был «глок» — пусть и с единственным оставшимся патроном.

Наконец из дома прохрипел стариковский голос по-итальянски. Елена выразительно посмотрела на Монику. Та представилась и объяснила, кто они и откуда.

— Так это вы звонили, — заметил старик по-немецки.

В его произношении не было ни малейшего итальянского акцента, но он бубнил, словно человек с дефектом речи.

— Да, нам нужно срочно с вами поговорить.

— Вы из полиции?

— Нет, я частный детектив из Вены. Моя клиентка — дочь Сальваторе Дель Веккьо.

— Что вам от меня нужно?

— Поговорить о Сальваторе Дель Веккьо.

— Я такого не знаю.

Елена глубоко вздохнула.

— Вы изготовили краски для его последней картины.

— Откуда вам это известно?

— Дамиано Пироли прислал вам несколько своих кистей, чтобы вы могли проверить, как держится материал.

Старик молчал.

— Боюсь, ваша жизнь в опасности, — добавила она.

— Возможно — как раз в тот момент, когда я открою эту дверь.

Елена снова требовательно взглянула на Монику.

— Убедите его, что вы — дочь Сальваторе.

Моника долго говорила с Ляшенко по-итальянски. Наконец он приоткрыл дверь на ладонь. Старик был ростом примерно метр шестьдесят, с венчиком седых волос. Лицо его было обезображено: через всё лицо тянулся длинный глубокий шрам — рана, зашитая всего пару недель назад, отчего глаза сидели криво, а уголки губ слегка съезжали вниз.

Вот, значит, откуда эта невнятная речь.

Ляшенко смотрел на гостий испуганно сквозь очки, стёкла которых походили на донышки пепельниц. Елене пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пялиться на это исковерканное лицо.

— Спасибо, что открыли. Можно нам войти?

Ляшенко распахнул дверь, и они вошли. На нём был бежевый халат, забрызганный краской, и рабочие ботинки с металлическими носами. Похоже, одна нога была короче другой: левый каблук возвышался сантиметра на два.

В доме было темно и пахло затхлостью. Хозяин ютился в тесных каморках с низкими потолками. Сквозь приоткрытую дверь Елена разглядела жилую кухню с продавленным креслом перед телевизором и кухонным уголком, в раковине которого громоздилась немытая посуда. В воздухе вились мухи.

— Почему вы так хорошо говорите по-немецки? Вы из Германии?

Старик кивнул и протянул ей костлявую руку.

— Феликс Ляшенко, — представился он. — Из Дрездена. В Италию я перебрался в восемьдесят восьмом.

Из ГДР. За год до падения Стены. Ляшенко бежал! В голове у Елены зазвенели сигналы тревоги.

— Вы знаете человека по имени Виктор Кёниг? — спросила она, повинуясь чутью. — Он был офицером «Штази».

Старик чуть отшатнулся.

— Вы от него?

— Нет, — успокоила его Елена. — Откуда вы его знаете?

С облегчением Ляшенко опустил плечи. Провёл рукой по припухшим губам и сглотнул.

— Я бы солгал, если бы сказал, что не знаю его. Кёниг — дьявол во плоти. Что у вас с ним общего?

— Я столкнулась с ним на аукционе в Вене.

— Он был в Вене? Что ему там понадобилось?

— Скорее всего, он намеревался купить последнюю картину, написанную Сальваторе Дель Веккьо.

Ляшенко пренебрежительно мотнул головой.

— Таких, как Кёниг, картины не интересуют. У него совсем иное поле деятельности.

— Но в искусстве крутятся большие деньги, — возразила Елена. — Картина ушла за семнадцать миллионов евро.

Ляшенко присвистнул.

— И ради этого вы проделали такой путь из Вены? С чего вы взяли, что моей жизни угрожает опасность?

— Виктор Кёниг, возможно, очень скоро нанесёт вам визит.

По тыльной стороне ладоней старика пробежали мурашки.

— С какой стати ему это делать?

— Потому что вы изготовили масляные краски для последней картины Дель Веккьо.

Ляшенко выглядел растерянным.

— Какого чёрта тут общего с Кёнигом?

— Скорее всего, он разыскивает Сальваторе Дель Веккьо.

Ляшенко пожал плечами.

— Я никогда не встречался с Сальваторе лично и понятия не имею, где он скрывается.

— Кёнига это не остановит. Он вас убьёт.

Старик смерил её взглядом.

— И вы хотите мне помочь?

Тут в разговор вмешалась Моника:

— Чем были так особенны те масляные краски, что вы смешали для моего отца?

— Они действительно были особенными. — Ляшенко дважды повернул ключ во входной двери. — Так, на всякий случай.

Он неловко улыбнулся. Затем открыл дверь в прихожей, щёлкнул выключателем и указал на узкую лестницу, уходившую в подвал.

— Прошу за мной, в мою мастерскую. Там, внизу, я и делал эти краски.

 

 

 

 

Отправить