Дом Терезы Дель Веккьо стоял в самом конце Кобенцльгассе. Этот район на северной окраине Вены никак нельзя было назвать кварталом богачей. Большинство таунхаусов здесь было ровесниками окрестных виноградников. Современных построек с бассейном, сигнализацией или спутниковой тарелкой почти не попадалось.

Дома были одноэтажные, и Петер Геринк прикинул, что вместе с подвалом в каждом едва наберётся сто двадцать квадратных метров. Палисадник Терезы Дель Веккьо с цветочными клумбами оказался единственным ухоженным во всём ряду — и это притом, что хозяйка уже месяц числилась пропавшей.

Очевидно, садом с крошечным прудиком, где плавали кувшинки, занималась её племянница Моника. Над водой на балке покачивалась деревянная «музыка ветра» и время от времени издавала пустотелое «клик-клак».

Моника Дель Веккьо открыла дверь. Вживую она была ещё лучше, чем на снимке. На несколько лет старше, лицо тоньше, взгляд серьёзнее. В её глазах сквозило что-то жёсткое и упрямое. Она напомнила ему юношескую помесь Моники Беллуччи и Орнеллы Мути.

Впрочем, в кино я разбираюсь не особенно — а в женщинах и того меньше. Я ведь и собственную жену толком не понимаю.

— Вы тот следователь из криминальной полиции, что недавно звонил? — констатировала она. Голос её звучал хрипловато и сдержанно.

Он кивнул.

Она внимательно его оглядела.

— Заходите.

На мгновение он задержался на половике и проводил её взглядом, пока она шла через прихожую. На ней были белые носки и плотно облегающий оранжевый спортивный костюм.

Эта женщина и в старом джутовом мешке смотрелась бы прекрасно.

Моника стояла в гостиной и махнула ему рукой.

— Идите же.

Геринк тщательно вытер обувь и вошёл.

— Можете не разуваться, на улице сухо.

В воздухе висел лёгкий аромат благовоний. В прихожей он заметил несколько картин маслом.

— Это ваши работы?

Она вернулась в прихожую и щёлкнула выключателем.

— Это работы моего отца. У него была собственная техника живописи. Упоминаю об этом потому, что на такой репродукции её не разглядеть. Оригиналы — примерно два на два метра, висят в музеях или давно ушли с галерейных аукционов в частные коллекции, к анонимным покупателям.

Ещё выясню, почему она говорит об отце в прошедшем времени.

Геринк рассматривал одно из полотен: церковь среди оливковых рощ в полуденном зное, словно сочащаяся ладаном изнутри. Сюжет вернул его к последнему отпуску с Еленой — сентябрь прошлого года, Корсика.

Они взяли напрокат мотоцикл, объехали остров и ночевали в маленьких гостиницах. Однажды в воскресенье выбрались из постели только ради ужина. Всё это напоминало им первый совместный отпуск, когда с палаткой и тем же мотоциклом они колесили по Ирландии.

На Корсике Елена забеременела, но потеряла ребёнка на третьем месяце. После этого уже ничего не было как прежде.

Геринк снова перевёл взгляд на картину. Неплохо — хотя он сильно сомневался, что даже перед оригиналом распознал бы какую-то особую технику.

Я не отличу Пикассо от граффити в метро.

В нижнем углу он разобрал размашистую подпись: Сальваторе Дель Веккьо. Буквы были вписаны в композицию по цвету и с первого взгляда в глаза не бросались. Без сюрреалистической ноты и кричащих красок полотно ему, пожалуй, даже понравилось бы. Но, видимо, в этом и состояла его уникальность — иначе четырёхметровые холсты вряд ли висели бы в музеях.

Он прошёл дальше. В гостиной едва уловимо пахло корицей и ванилью. Комната была обставлена светлой деревянной мебелью. Лоскутный коврик выглядел самотканым. В углу — удобный диван, множество полок с книгами и компакт-дисками, но ни одного телевизора.

Геринк заметил собрание сочинений Чарльза Буковски — у него самого стояло такое же; он читал его в юности, когда много гонял на мотоцикле. Одна дверь вела на кухню, изогнутая деревянная лестница — на второй этаж. За окном виднелся соседский сад, где несколько детей катались на деревянных качелях.

Геринк помахал папкой.

— Сегодня утром мне поручили розыск вашей тёти.

— Ах, уже? Замечательно! — Взгляд её, впрочем, остался серьёзным. — И что итальянская полиция выяснила к этому времени?

— Скорее всего, ничего. Но это пора менять. Поэтому я и здесь.

Голос её мгновенно стал ледяным.

— Я подала заявление о пропаже месяц назад — и только сейчас вам поручают дело, и вы приходите сказать мне, что ничего не знаете! Дель Веккьо — не такая уж безвестная фамилия. Как это возможно?

Её карие глаза потемнели.

Можно было предвидеть. За фасадом юной итальянки, охотно повествующей о творческих успехах отца, скрывается вспыльчивая девчонка.

Геринк прекрасно понимал её горечь. Но если ей хотелось выпустить пар, она ошиблась адресом.

Я и сам сейчас с удовольствием дал бы кому-нибудь пинка.

— Я понимаю ваше возмущение. Но дайте мне сначала объяснить, что произошло.

Она отвернулась к окну.

— Что тут объяснять?

И он рассказал. Месяц назад заявлением о пропаже приняло Венское земельное управление уголовной полиции. Через Федеральное управление была налажена переписка с криминальной полицией Флоренции. Однако флорентийские коллеги оказались — как осторожно выразился Геринк — «слишком неторопливы», чтобы разыскать на собственной территории гражданку Австрии с постоянным местом жительства в Вене.

Факсы терялись, на электронные письма не отвечали, обещанные звонки так и не поступали.

В конце концов сотрудники составили отчёт для венской прокурорши, ведущей дело, — многостраничное переливание из пустого в порожнее, без единого внятного факта; именно эту папку Геринк сейчас и держал в руках. Тем временем прокурорша решала, как быть дальше.

— По сути, я начинаю с нуля, — признался он. — Именно поэтому прошу вас о помощи.

— Простите, что только что сорвалась, — тихо проговорила Моника.

— Ничего страшного. Я ведь сказал: я понимаю.

Её черты смягчились.

— Могу вам что-нибудь предложить?

Геринк вспомнил о бумажном стаканчике с кофе, который недавно выбросил.

— Крепкий итальянский кофе.

Она посмотрела на него так, словно он над ней подтрунивал.

— Illy, Lavazza или что-нибудь в этом роде… — Он осёкся, поймав её взгляд.

— Вот именно поэтому я и уехала из Тосканы.

— Из-за кофе?

Тут она впервые рассмеялась.

— Из-за итальянского образа жизни. Как насчёт венского меланжа?

— Спасибо.

— «Спасибо, да» или «спасибо, нет»?

— Спасибо, да.

Эта женщина сбивает меня с толку.

Моника ушла на кухню, нажала кнопку кофемашины, уселась на столешницу и небрежно свесила ноги через край.

— Вы, наверное, знаете только Рим, Пизанскую башню, спагетти, пиццу да Lavazza, и всё это, может быть, вас и завораживает, но меня — это всё вот так достало. — Она вскинула ладонь над головой. — И в первую очередь — итальянский менталитет.

И меня тоже! — мысленно согласился Геринк. Сейчас он понимал её как нельзя лучше. Он стоял в дверном проёме и слушал. Немецкий у неё был красивый, но с резким, рубленым южным акцентом.

— Мы с тётей родственные души. Больше пятнадцати лет назад на пляже в Ливорно она познакомилась с одним венским коммерсантом и переехала с ним сюда, в этот дом. Оптовик. Торговал стиральными машинами — но после пары циклов отжима у него весь сок и кончился. — Она усмехнулась. — Отношения долго не продержались, а вот тётя Тереза осталась.

Некоторое время спустя она отказалась от итальянского гражданства и приняла австрийское. К великому неудовольствию моей бабки Зенобии… ууух!

Моника покрутила руками над головой, словно отгоняла привидения.

— Клан Дель Веккьо очень не любит, когда кто-то поворачивается к семье спиной. Но Тереза всегда шла своим путём. И никому, ничему не давала себя сломить. Упряма как ослица — настоящая Дель Веккьо.

А теперь она пропала.

— А вы тоже отступница? — спросил он.

— «Отступница» — хорошо сказано. — Она рассмеялась. — Пожалуй, что так.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Я рада, когда могу не иметь с роднёй ничего общего. Давайте оставим это.

Она спрыгнула со столешницы и подала ему чашку.

Они перешли в гостиную и сели на диван.

— Вы перебрались в Вену из-за тёти?

— Не только. Видите ли, мой отец — брат Терезы — был художником, а мать больше двадцати лет назад училась в Венской художественной академии.

— Тоже итальянка?

— Была.

Моника помолчала.

— Год назад погибла. Несчастный случай на лошади.

— Соболезную. А ваш отец?

Она долго смотрела в окно, прежде чем ответить.

— Я одна.

Только теперь Геринк осознал всю тяжесть этой истории.

Родителей у неё больше нет, и, судя по всему, Тереза — единственный близкий ей человек.

— Ничего. — Моника пожала плечами. — Возможно, что-то от отцовского таланта мне всё-таки досталось. Я приехала в Вену учиться живописи в Академии Луттенберга — как когда-то мама.

— Слыша ваш немецкий, я готов был поручиться, что вы живёте здесь лет пятнадцать, не меньше.

— Спасибо. На самом деле всего три года. Тереза с самого начала говорила со мной по-немецки, потому что мы…

— …родственные души? — подсказал Геринк.

— Именно.

Он поставил чашку на стол и откинулся на спинку дивана.

— Расскажите мне о тёте. У неё были враги? Могла ли она залечь на дно? Мог ли кто-то её похитить?

— В том-то и дело. Тереза — замечательный человек, её все любят.

Моника поднялась и сняла с полки фотоальбом.

Пока они перелистывали страницы, она рассказывала о тёте. Тереза была дипломированной операционной сестрой и работала в хирургическом отделении Венской общей больницы. После нескольких неудачных и бездетных связей последние три года жила одна. Однако в мужчинах, проявлявших к ней интерес, недостатка никогда не было.

Она часто составляла Монике компанию на студенческих сходках и художнических вечеринках, где, несмотря на свои сорок, среди людей значительно моложе чувствовала себя как рыба в воде.

Чем больше снимков просматривал Геринк, тем сильнее убеждался: ни Тереза, ни Моника ничуть не соответствовали привычному образу итальянской хозяйки и «мамы» — в фартуке, обвязанном вокруг широких бёдер, у плиты.

Две современные, самостоятельные женщины, повернувшиеся спиной к семейному клану и к итальянскому укладу.

На последней странице оставалась всего одна фотография. Моника и Тереза стояли перед витриной автосалона рядом с новеньким, сверкающим «Фордом» с откидным верхом. Обе одетые по-летнему, обе сияющие во весь рот.

— Это было нынешней весной, в адски жаркий день, — пояснила Моника. — А месяц назад Тереза, в общем-то против воли, отправилась в Тоскану.

Она сидела на диване, поджав ноги по-турецки, и накручивала на палец длинную прядь.

— Моя бабушка Зенобия оказывала на неё такое сильное давление, что в конце концов Тереза взяла неделю отпуска, собрала чемодан и поехала на машине в Сан-Микеле.

— Зачем?

Моника пожала плечами:

— Тереза что-то говорила о поминальной службе, но меня это не интересовало.

— Вы знаете, по кому?

Снова пожатие плеч.

— Понятия не имею. И мне всё равно.

— А вам не следовало бы поехать с тётей?

— Зенобии этого наверняка хотелось бы. Но я ведь уже сказала: я не желаю иметь с роднёй ничего общего. К тому же в конце апреля я готовилась к предпоследнему выпускному экзамену в академии, и у меня был мой первый собственный вернисаж. Тереза приняла моё решение.

— И как прошла выставка?

— Могло быть и лучше.

Геринку оставался ещё один вопрос.

— А ваша мать — тоже была из такого вот, как вы выражаетесь, семейного клана?

Моника с горькой улыбкой покачала головой.

— Моя мать выросла в сиротском приюте в Сиене. У неё не было ничего, но она была элегантной, поразительно красивой и умной. И всего добивалась сама — швея, официантка, наборщица в типографии, помогала на сборе винограда, обрезала лозу, у ветеринара даже принимала телят. Никакая работа не казалась ей слишком тяжёлой.

В конце концов она выучилась в Вене, вернулась в Сиену, познакомилась с великим художником Сальваторе и вошла через брак в клан Дель Веккьо. Какая честь!

Последние слова она выдавила с холодным сарказмом.

После минутного молчания, в котором слышен был только смех соседских детей, Геринк захлопнул блокнот. Он записал самое важное и надеялся, что узнал о Терезе Дель Веккьо достаточно, чтобы поставить себя на её место.

Кто бы ни заставил её исчезнуть в Сан-Микеле, у него на это была веская причина.

— Можно мне взять фотографию — вашу с тётей?

Моника даже не взглянула в его сторону.

— Если это вам поможет.

Геринк вынул снимок из уголков и сунул его, как закладку, в блокнот. Затем поднялся.

— Я позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Она прикусила нижнюю губу и подняла глаза.

— А это вообще случится?

Он уже больше десяти лет работал в Федеральном управлении специалистом по похищениям и за это время твёрдо усвоил: требование выкупа — всегда хороший знак. Но здесь его не было. И не было даже уверенности, что речь вообще идёт о похищении.

Я не знаю ничего. А между тем прошёл целый месяц. Если опыт меня не обманывает, всё лишь вопрос недель — самое большее месяцев, — прежде чем где-нибудь обнаружится тело Терезы.

— Я найду вашу тётю.

Он уже хотел отвернуться, как вдруг увидел в её глазах: ей нужно сказать что-то ещё.

— У меня к вам просьба. — Слова, казалось, давались ей с трудом. — Не могли бы вы немного… расширить круг поисков?

Он вопросительно посмотрел на неё.

— Расширить?

— Мой отец тоже исчез бесследно… год назад.

 

 

 

Отправить