Елена нервничала. Дорога до Сиены тянулась куда дольше, чем она рассчитывала. Из-за бесконечных дорожных работ движение на автостраде то и дело замирало, и эти двести пятьдесят километров казались бесконечными. А ведь ей хотелось добраться до дома Пироли как можно скорее: если кто и мог рассказать что-нибудь о Дель Веккьо, то именно мастер кистей.

Перед самой Сиеной они остановились на заправке. Пока Моника освежалась в туалете, Елена сунула кредитку в колонку и залила «альфу» под завязку. Прислонившись к машине, она наблюдала, как догорает закат, — и тут зазвонил телефон. Она торопливо выхватила его из держателя на приборной панели. Но это был не Франко Читти, которого она ждала. На дисплее светилось имя — Герхард Хёдель.

— Здравствуйте, фрау Геринк. Секретарша передала, что вы хотели со мной поговорить. Надеюсь, не отвлекаю?

— Ничуть.

— Как ваши дела?

— Мои? — переспросила она. — Спасибо, всё хорошо, я…

— У вас такой голос, будто вы где-то очень далеко.

— Я под Сиеной.

— О, прекрасно. — Он замялся. — Отпуск?

— Новое дело.

— Прекрасно, — повторил он и вдруг посерьёзнел. — Я поговорил с дочерью. Обо всём.

— Обо всём? — уточнила Елена.

— Не упустил ничего. До совместных отпусков нам, конечно, ещё далеко, но потихоньку начинаем сначала.

Начать сначала. Волшебные слова. Помимо воли Елена подумала о Петере. А следом — о Диндиче. Хорошо бы серб остался у себя на родине. Тех денег, что Лидия успела ему заплатить, ей в любом случае больше не увидеть.

— Дочь рассказала, что вчера к ней приходила какая-то загадочная женщина и советовала дать семье шанс.

Этого и следовало ожидать. Елена прислонилась к машине, на секунду прикрыла глаза и вдохнула смесь бензина и прохладного вечернего воздуха.

— За этим стоите вы, верно? — наконец проговорил он.

— Мне нужно было по работе зайти к «Ринальди», и я случайно столкнулась с вашей дочерью. Я должна была это сделать — ради вас, — ответила она; и это даже не было ложью.

— Спасибо.

Впрочем, особой радости от того, что она вмешалась в его частные дела, в голосе не слышалось.

— Игроманию вашей дочери можно лечить. Если понадобится помощь, я знаю хорошего терапевта.

— Спасибо. Я возьму на себя долги Лидии, а она в ответ пройдёт лечение. И всё-таки скажите, откуда вы об этом знаете?

Вот и главный вопрос. Елена вспомнила буклеты казино и ипподрома в кабинете Лидии. Сквозь стеклянную витрину магазинчика она видела, как Моника бродит между стеллажами и крутит стойку с журналами.

Снова ворует или нет — сейчас уже всё равно. Судя по всему, она там ещё задержится.

— Что ж, хорошо…

Нарушив обязанность хранить молчание, Елена всё же рассказала Хёделю о поручении Моники Дель Веккьо, об аукционе с картиной, о визите в офис Лидии, о найденном DVD, о разговоре — и о том, что упомянула имя Диндича.

— Я подозревал нечто подобное, — сказал он. — Спасибо за вашу откровенность.

— Вы не сердитесь?

В этот миг Моника вышла из магазинчика, держа в руке свёрнутый в трубку журнал.

— По крайней мере, вы были честны со мной. Как зовут терапевта?

Елена назвала имя и адрес матери Тони. На том конце было слышно, как Хёдель торопливо записывает на листке.

— Огромное спасибо. Желаю удачи в новом деле. Если понадобится моя помощь — звоните, не стесняйтесь. Вы же знаете: я ваш младший партнёр.

Елена усмехнулась.

— Само собой.

— И передавайте привет мужу. Везунчик он, — добавил Хёдель.

Спасибо, — подумала она, но вслух слова не вышли.

— Хорошего вечера.

Она положила трубку и забрала чек из колонки. Моника уже собиралась нырнуть в машину, но Елена её остановила.

— Вы стащили журнал?

— Что? — Моника залилась краской. — Конечно, нет!

— Я уже научилась понимать, когда вы лжёте.

Покачав головой, Елена достала из кошелька двадцать евро и сунула Монике в руку.

— А это зачем?

— Чтобы вернулись в магазин и заплатили.

— Я думала, мы спешим.

Елена взглянула на часы.

— Минута найдётся.

С недовольным видом Моника поплелась обратно и через минуту вышла с журналом и бутылкой воды. Она забралась в машину.

— Я купила нам попить.

— Спасибо. Сдачу оставьте себе.

— Я бы и так оставила.

Они снова выехали на автостраду в сторону Сиены. Через какое-то время Елена покосилась на лежащий у Моники на коленях журнал — итальянское издание об искусстве.

— Живопись?

— В основном. Но есть и небольшая статья про моего отца. — В её голосе по-прежнему звучало упрямство.

— О чём?

— О его технике.

— Господи, ну рассказывайте уже!

— Он всегда твердил, что его предназначение — ни больше ни меньше как спасти живопись от дилетантов современного искусства.

— Похоже на эгоцентрика, — осторожно заметила Елена, стараясь подбирать слова.

— Эгоцентрик… Хм. Возможно, со временем он таким и сделался. Может быть, это была своего рода защита — после жёсткой руки собственного отца.

— Его били?

— Ещё как!

И Моника вдруг разговорилась так, будто сцены на заправке и не было.

— Однажды вечером, когда я была маленькой, я подсмотрела в дверную щель, как он у себя в комнате снимает рубашку. До той минуты я всё удивлялась, почему он избегает появляться с голым торсом. Теперь я знала почему. В лучах заходящего солнца я разглядела шрамы у него на спине. Говорят, детство у него выдалось безрадостное: он мочился в постель и был патологическим лгуном.

— А ваша бабушка, Зенобия, — как вела себя она?

Моника презрительно фыркнула.

— Тётя рассказывала, что воспитание детей Зенобия брала на себя, когда дед Анджело по нескольку дней не появлялся дома. И моему деспоту-деду она ни в чём не уступала. Анджело никаким «ангелом» не был — но и она тоже. В конце концов старый тиран умер, когда отцу исполнилось тридцать шесть.

— От чего?

— После верховой прогулки он зашёл в конюшню один. Якобы его лягнула лошадь.

Якобы, — мысленно повторила Елена. Она вспомнила пристрастие Сальваторе к лошадям. Не удивлюсь, если этому «несчастному случаю» помог именно он.

— Печально, — сказала она. — Но со временем ваш отец сумел вырваться из родительских тисков, не так ли?

— Уже во время учёбы — хотя и тогда ему пришлось несладко. Он был анархистом, состоял в интеллектуальной марксистской группе. Позже вместе с друзьями основал социалистическое объединение. В те годы ему приписывали гомосексуальные наклонности — но это, по-моему, полная чушь. Так или иначе, слухов хватило, чтобы исключить его из академии за «непристойное поведение». Однако добрейшая Зенобия всё уладила через свои связи — хотя сама и не одобряла, что её старший сын идёт в художники.

Добрейшая Зенобия!

Моника вдруг улыбнулась.

— А вот чего почти никто не знает: отец написал ещё и пьесу. В свой сюрреалистический период, в конце семидесятых, когда сидел на наркотиках. Её запретили к постановке из-за слишком смелых декораций. А эскизы он мне, к сожалению, так и не показал.

— А скандалы вокруг вашего отца вообще случались? — спросила Елена.

— Настоящие? Только после женитьбы на матери. С этого дня его стала терзать бешеная ревность. И не только. Он славился вспышками гнева на вернисажах. Стоило заподозрить кого-то в плагиате — и шёл бить. Поэтому во Флоренции, Милане, Генуе и Неаполе его работы вскоре перестали выставлять.

Моника цинично хмыкнула.

— А в Сиене их и так видеть не желали. Зато поскольку мать училась в Вене, отец обратил внимание на этот город и позже называл его величайшим открытием своей жизни.

— Вот как? — удивилась Елена.

На мой вкус, Вена всё-таки не настолько упоительна.

— Говорят, Франко Читти устраивал там несколько вернисажей с работами Дель Веккьо.

— Верно. Но в самом начале их сотрудничества, лет пять назад, и в Вене разразился скандал. С отцом я об этом никогда не заговаривала, но в прессе писали, будто он разбил одну из своих картин о голову какого-то искусствоведа. До заявления дело не дошло. Критик не пострадал, а вот холст был порван.

— А за пределами Италии его знают?

— В Польше, Венгрии, Чехии… Отца как-то даже пригласили в МоМА — нью-йоркский Музей современного искусства — прочесть лекцию по-итальянски о сюрреалистической свободе и параноидальных образах. Но он отказался, заявив, что находит ироничным читать лекцию о свободе именно в США.

А ведь в этом что-то есть, — подумала Елена.

— А как ваш отец относился к религии?

— О боже, — простонала Моника. — Когда Иоанн Павел II стал папой и в очередной раз запретил презервативы, аборты и призвал гомосексуалов и лесбиянок к воздержанию, отец вышел на площадь Святого Петра с тремя овцами на поводках и довёл их прямо до ступеней собора. Назвал это «Лицемерной Троицей».

Елена не удержалась от улыбки.

— Похоже на акционизм.

— Его отлучили от церкви, — вздохнула Моника. — И это стало подарком для множества зарубежных критиков, которым он уже давно был как кость в горле — из-за антицерковных и особенно антиевропейских высказываний. Те, разумеется, тут же отыгрались и принялись поливать его грязью.

— Например?

— Они вдруг стали находить в его картинах намёки на сексуальную одержимость, мастурбацию, импотенцию и — снова! — гомосексуальность. Эти удары он пытался отыграть разгульным образом жизни. Я застала это время уже подростком. Он обожал гоночные машины и лошадей, создал собственный цикл «Equus» и охотно фотографировался с могучими жеребцами.

Елена коротко взглянула на неё.

— Да, я знаю, как это звучит. Но я не верю, что он был импотентом. То есть… ну… — Она пожала плечами. — Во всяком случае, мать ни разу не подала виду. И, должно быть, любил он её больше всего на свете. После её смерти он отказался от еды. Это было страшное время. А потом он вдруг исчез.

— А как вы думаете — мать любила вашего отца?

— Она его ценила, уважала… Но любить его он сам делал чертовски сложным. Слишком уж был эксцентричен.

Елена свернула с автострады. Моника смотрела в окно.

— О многих художниках говорят, что с возрастом их одержимость только нарастает, — пробормотала она. — Отец и сейчас не из простых. А ведь ему всего пятьдесят один. И думать не хочется, во что превратятся его мании и фобии дальше.

— Фобии? — переспросила Елена.

— У него фобия саранчи. Поэтому ни на одной его картине вы не найдёте ни одного насекомого.

И это в Тоскане! Поначалу Елене хотелось узнать побольше о матери Моники, но Звёздочка вместо этого сыпала историями об отце — одна за другой.

Елена включила дальний свет.

— Вам впору написать его биографию.

Моника задумчиво кивнула.

— Я и сама поражаюсь, как много о нём знаю. С тех пор как мы сегодня утром сошли с самолёта во Флоренции, у меня такое чувство, будто я никуда и не уезжала.

— А книги о вашем отце кто-нибудь писал?

— Двое итальянских авторов брались за его биографию.

— И что из этого вышло?

— Угадайте. — Моника грустно улыбнулась. — Одного он велел выставить из дома после первого же разговора, второго — после того, как прочёл черновик.

Типичный Сальваторе. Вспыльчивый эгоцентрик до мозга костей.

Елена сбавила скорость.

— Кажется, приехали.

Перед ними лежала Сиена. Солнце давно скрылось за домами. Темнело стремительно, и уличные фонари уже мигали, разгораясь. Через несколько минут они будут у дома Пироли.

 

 

 

 

Отправить