Зрелище было жуткое: мужчина лет шестидесяти, седой ёжик коротких волос, выпученные глаза и распухший, иссиня-чёрный язык, вываленный изо рта. От покойного несло чесноком, желудочным соком и испражнениями — кишечник и мочевой пузырь опорожнились.

Висок украшала небольшая припухлость — словно его совсем недавно ударили кулаком. Место было выбрано наверняка не случайно: здесь располагался чувствительный нервный центр, а кость черепа особенно тонка. Елена уже однажды видела повреждение этой точки. Ей невольно вспомнился тот ублюдок, что на лестнице аукционного дома тоже метил ей в висок.

Не думай об этом мерзавце! Сосредоточься на повешенном.

Она отогнала непрошеную мысль. Роговица у мужчины уже помутнела, кал и моча подсохли. Мёртв он был не меньше сорока пяти минут.

Елена сняла солнечные очки и пластиковой дужкой поддёрнула рукав рубашки. На запястьях остались светлые волокна верёвки, кожа была покрасневшая, ссаженная. Не та травма, что обычно бывает у столяра.

Смерть наступала медленно — не от перелома шейных позвонков, а от прекращения притока крови к мозгу. Верёвка пережала вены и артерии на шее. Вадини ещё долго дёргался и в предсмертных судорогах бил связанными руками по чугунным перилам, пока мозг наконец не остался без кислорода и не отключился.

— Вызывать полицию? — крикнула Моника снизу.

— Пока нет.

Дужкой очков Елена ощупала задние карманы брюк покойника и нагрудные карманы рубашки. Пусто. Затем по лестнице поднялась под самый купол башни. Как она и предполагала, ни лампы, ни зеркала, ни поворотного механизма не было. Маяк сохранял лишь историческую ценность. И всё же Вадини должен был отремонтировать лестницу с деревянной балюстрадой.

У стеклянного купола стояли в ряд доски. На полу — ящик с инструментами: полотна для пилы, наждачная бумага.

Стараясь не затоптать следов, Елена огляделась. Подле термоса, замершего на полу, засыпанном опилками, и наполовину съеденного бутерброда с ветчиной в бумажной салфетке, лежали бумажник и связка ключей. Она просунула дужку очков в кожаное портмоне и раскрыла его.

В отделениях — телефонная карточка, читательский билет какой-то biblioteca и несколько фотографий мальчишек и девчонок… Хорошо бы это были его внуки.

— Что вы там столько возитесь?

— Сейчас спущусь!

Пластиковые карточки были выписаны на некоего Дж. Вадини. Но Елене этого было мало — она искала кое-что определённое. Наконец в соседнем кармашке отыскалось удостоверение личности. Она развернула страничку. Вот и адрес: Виа-Джино, 38.

— Иду!

Сунув очки в волосы, она сбежала по лестнице вниз.

Моника, бледная, как штукатурка на стене, прислонилась к кладке и косилась наверх.

— Это Вадини?

— Да. Умер недавно.

Елена коснулась её подбородка и развернула её лицо к себе. Заглянула в глаза.

— Сейчас мне нужна ваша помощь.

Веки у Моники задрожали.

— Я туда не пойду!

— И не нужно. — Елена кивнула на мобильник, торчавший у Моники из кармана джинсов. — Позвоните в полицию. Дождитесь, пока приедут. Скажете им, что хотели подняться на башню — снять пляж. И обнаружили труп.

— Но у меня нет фотоаппарата.

— У вас наверняка снимает мобильник. Да об этом никто и спрашивать не станет.

Голос Моники дрогнул.

— А вы что будете делать?

— Загляну к Вадини домой.

— Мы же даже не знаем, где он живёт!

— Знаем.

— Но зачем?

Чем меньше Моника будет знать, тем лучше. Елена глубоко вдохнула.

— Человек, который заявляется на работу с полным термосом, надкусанным бутербродом и недочитанным романом в кармане, — не очень-то похож на типичного самоубийцу.

О следах от верёвки на запястьях и об ударе в висок — который, если бить точно, мгновенно лишает сознания, — она умолчала.

— Справитесь? — поторопила она.

Моника кивнула.

— Спасибо.

Елена выскользнула за дверь.

Узкий переулок, прорубленный в скале, круто спускался к посёлку. На пляже как раз складывали зонты, мальчишка волок шезлонги по песку к деревянной будке. Елена прошмыгнула под аркой, мимо пёстрого фасада дома. С балконов свисало бельё. С горшечных цветов капала вода. Тут она и наткнулась на играющих ребятишек.

— Виа-Джино? — выдохнула она.

Мальчишки прервали игру. К ней подошёл один — белобрысый ёжик, всё лицо в веснушках. У парнишки были такие же сияющие глаза, как у Петера, — и тот самый обаятельный взгляд, которому ни в чём не откажешь.

— Виа-Джино? — повторила Елена.

Мальчик посмотрел на неё, а потом застенчиво покосился на кепку, торчавшую у неё из заднего кармана.

Елена вытащила козырьковую кепку и расправила её.

— Нравится? Дарю.

Малыш не понял ни слова. Тогда Елена сама нахлобучила обновку ему на голову. Чёрная ткань с оранжевой эмблемой «Harley-Davidson». Кепка оказалась ему страшно велика, накрыла уши и пол-лица. Но он расплылся в улыбке во весь рот, сверкнув белоснежными зубами.

Елена показала большой палец.

— Класс!

Наконец он махнул рукой в сторону переулка с железной оградой, который тянулся вверх вдоль крутого склона. По нагорной стороне дома лепились один к другому.

— Grazie.

Елена дружески хлопнула паренька по плечу и заспешила дальше. Наконец-то — табличка с названием улицы: Via Gino.

Она искала дом под numero 38. Краем глаза заметила, как двое карабинеров в чёрной форме бегут к маяку. Однако быстро же они. Времени оставалось в обрез.

Жилище Вадини стояло в конце переулка — маленький домик из дикого камня, замшелая садовая стенка, голубятня на крыше. Под аркой висели косы чеснока, пучки трав и кукурузные початки.

Елена постучала. Тихо. Она достала футляр и открыла дверь отмычкой из своего набора. Навстречу пахнуло сладким воском, а заодно и ладаном. Запах напомнил ей бесчисленные нудные посещения костёлов в Варшаве.

В гостиной стояли потёртый диван, торшер и комод с радиоприёмником. Телевизора не было. Зато на стене висела книжная полка с романами Коэльо, Альенде, Руиса Сафона. Литература в целом меланхолическая, но не обязательно указывающая на депрессию или склонность к самоубийству. К тому же Вадини был католиком.

В небольшой позолоченной нише со статуэткой Девы Марии стояла фотография в рамке. «Паола, 1948–2004». Рядом из камня торчали огарки двух догоревших ароматических палочек. Паола — судя по всему, покойная жена Вадини.

Елена была уверена: столяр сам с собой не покончил. Как верующий католик, он рисковал бы оказаться в чистилище и больше никогда не встретиться со своей Паолой. А если бы и решился — сделал бы это, скорее всего, ещё в две тысячи четвёртом.

Заслышав возбуждённые голоса и топот нескольких пробегавших мимо мужчин, Елена подошла к окну и отодвинула занавеску. По узкому переулку к маяку стекался людской поток. Скоро карабинеры заглянут и сюда.

Она прошла в соседнюю комнату. В спальне пахло травяной мазью. Правая половина двуспальной кровати была нетронута, застелена тяжёлым парчовым покрывалом. Подушка и простыня на левой стороне — смяты. На тумбочке стоял графин с водой, рядом — начатая упаковка таблеток.

Елена осторожно отодвинула коробочку, стараясь не оставить отпечатков. Препарат содержал метопролол. Бета-блокатор. У Вадини было больное сердце. Из блистеров выдавлены почти все таблетки.

Возле лампы стояло несколько рамок. На двух фотографиях — покойная жена Вадини, на остальных, по всей видимости, внуки. Мальчики и девочки были чуть постарше тех, что улыбались со снимков в бумажнике. Смеющиеся детские лица отозвались в Елене глухой грустью.

И вдруг её резануло по сердцу. Она узнала мальчика с белобрысым ёжиком и веснушками — того самого, которому всего несколько минут назад подарила свою кепку «Harley-Davidson». На глаза навернулись слёзы.

Что за дерьмовый мир.

Елена смахнула слезу со щеки и попыталась думать о другом.

В уборной висела ароматическая ёлочка. Кухня была опрятно прибрана. В посудомоечной машине стопкой стояли тарелки, лежали приборы и кофейная кружка. Возле плиты — те же бумажные салфетки, в одну из которых Вадини завернул свой бутерброд с ветчиной.

Через салфетку Елена выдвинула ящики. Ни в одной из комнат — никаких следов взлома, ни единого намёка на убийцу столяра, ни признаков работы по заказу Сальваторе Дель Веккьо.

Сдвижная дверь вела прямо в столярную мастерскую. Здесь пахло морилкой, клеем и опилками. Посередине — верстак, за ним печь и циркулярная пила. Повсюду доски и вёдра с краской. На полу — обрывки наждачной бумаги.

В подобной мастерской Елене бывать прежде не доводилось, но было очевидно: Вадини занимался и строительной, и мебельной работой. У стены — фрагменты лестничного ограждения, ножки столов, выдвижные ящики, оконные рамы, спинки стульев и скамей.

Она остановилась в дверном проёме, чтобы не оставлять следов на опилках. Хотя на одной из полок и лежал рулон холста, ни готовых, ни полу-готовых подрамников видно не было. Рядом, в стаканчике, торчали тонкие деревянные палочки, похожие на кисти без щетины.

И это всё? Если не считать находки тела, поездка в Монтероссо обернулась чёртовым тупиком. Ни единой зацепки о том, где скрывается Дель Веккьо. Только труп. Как там по-итальянски «проклятье»? Maledetto?

Пора было убираться отсюда. Елена выскользнула через открытый боковой выход мастерской на улицу. Она снова стояла на Виа-Джино. Заперев отмычкой входную дверь, она присела на ограждение чуть ниже по склону и посмотрела в сторону маяка, где уже собиралась толпа.

Наконец-то одна. Моника наверняка будет занята ещё долго. Елена набрала номер Петера. После второго гудка вызов сбросили.

Чёрт! Не может быть. Он всё ещё на меня сердится? Или сейчас в разгаре какое-нибудь расследование?

Не вставая со стены, она набрала номер господина Хёделя, директора банка. Хотелось убедиться, что у него всё в порядке и что без неё ситуация с его дочерью не зашла слишком далеко. Но Хёдель был на совещании; секретарша пообещала передать, что Елена звонила.

Прищурившись, Елена вгляделась в сторону маяка. Моники по-прежнему не было видно. И тут зазвонил мобильник. Номер Петера! Сердце ёкнуло. Она торопливо приняла вызов.

— Алло?

— Здравствуй, Елена, — отозвался он. Голос звучал отстранённо.

Её собственный задрожал тем сильнее.

— Спасибо, что перезвонил. Как же хорошо тебя слышать.

Она глубоко выдохнула. Хоть бы сегодня он был в настроении получше.

— Я уж думал, помру в этой дыре. Почему раньше не брала трубку?

— Я в Чинкве-Терре, с Моникой Дель Веккьо. Ты ведь сам меня с ней свёл. Только сейчас выдалась свободная минута…

— Никогда не вмешивай клиентку в дело! — процитировал он её же слова.

— Ты прав. Но получилось иначе.

Он помолчал.

— Со мной Дино. Мы во Флоренции.

— Знаю, — вздохнула она.

И знала также, что говорить ему сейчас неудобно. Не самый подходящий момент, чтобы загладить ссору и склеить отношения.

— Мы с Моникой ещё несколько дней пробудем в Италии, потом летим домой. Когда вернусь, я бы хотела увидеться… если ты вообще этого хочешь, — поспешно добавила она. — Я скучаю.

По щекам покатились слёзы.

— Знаю, нечестно было вот так уйти, без единого слова, — всхлипывала она, — но я… я хотела наказать себя за то, что с тобой сделала.

Прежде чем это сделает кто-нибудь другой.

Петер молчал.

— Теперь я знаю, чего хочу.

— И чего же?

— Тебя. Хочу тебя, хочу, чтобы наш брак снова стал прежним.

— Елена, момент сейчас неподходящий.

— Знаю.

Желудок свело. А если он больше не захочет меня видеть? Если я ему надоела? Она разрыдалась навзрыд.

— Елена, ну всё, всё… Мы справимся. Успокойся.

— Обещаешь?

— Обещаю. Перестань плакать. Сосредоточься на деле и береги себя. Обещай мне.

— Обещаю. Я понимаю, каково тебе работать с Дино. Прошу, не думай об этом. Он мне безразличен, это была глупость. Я жалею. Поверь мне.

— Ладно… Кстати, мы поселились в самой паршивой ночлежке Флоренции, какую только можно вообразить, — в номере для новобрачных, с лепестками роз и плюшевым сердцем на кровати. А Дино храпит, как морской лев.

— Ничего подобного! — донёсся откуда-то сзади голос Дино.

И Елена невольно засмеялась — сквозь слёзы. Даже теперь Петер умудрялся вытянуть из неё улыбку.

Она утёрла глаза.

— Если ты не против, я бы хотела поговорить о Монике Дель Веккьо. Мне кажется, мы…

— Дино как раз звонят, — перебил он. — Нам пора. Перезвоню позже, хорошо?

— Хорошо. Спасибо.

В трубке уже шли короткие гудки.

Елена поднялась и глубоко вздохнула. Ветер ударил в лицо и осушил слёзы. Только теперь она почувствовала, какая тяжесть упала с души. На пути к старому маяку её разобрал облегчённый смех — она вдруг представила себе Петера и Дино в номере для новобрачных.

На полпути на главной улице мелькнула Моника. Метрах в ста позади шли несколько карабинеров, но они свернули в боковой переулок, что вёл к дому Вадини. Елена проскользнула мимо полицейских, выбралась на главную улицу и через несколько шагов нагнала Монику.

Молодая итальянка запыхалась.

— Слава богу, я вас нашла. — Она утёрла со лба пот.

— Успокойтесь. Историю с фотографиями они проглотили?

— Без вопросов. — Моника кивнула. — Записали имя, адрес, телефон. К счастью, при мне был старый паспорт, иначе пришлось бы ехать с ними в участок. Так что можем спокойно двигаться дальше.

— А как они отреагировали на фамилию Дель Веккьо?

— Никак. — Моника кивнула в сторону холма. — Идём к машине?

— Идём.

Моника была взвинчена. Они поднимались по дороге к парковке плечом к плечу, но итальянка задавала такой темп, словно хотела как можно скорее убраться из этого места.

— Вы что-нибудь нашли? — выдохнула она пересохшим горлом.

— К сожалению, нет.

— И вы видите тут связь? Между мёртвым, исчезновением отца и тётей?

— Если не считать того, что Вадини когда-то делал подрамники для вашего отца — а возможно, и для «Лика Изабеллы», — никакой связи с вашей семьёй, кажется, нет… кроме того, что столяр погиб именно на следующий день после аукциона.

— Совпадение?

— В совпадения я не верю.

Елена помолчала и обернулась. На площадке у маяка чернела густая толпа. Казалось, туда сбежался весь городок.

— Мой бывший шеф Козловский любил повторять: изолированных событий не бывает. Всё связано со всем.

— Если это так, — задумчиво произнесла Моника, — и Вадини не покончил с собой, то это значит…

— …что исчезновение вашего отца — преступление, — закончила за неё Елена.

Моника поёжилась.

— И вам не страшно?

— Не страшно было бы только дураку.

Страх, в конце концов, был частью её ремесла. Нужно было только научиться правильно с ним обходиться. По лицу спутницы Елена вдруг поняла: итальянка вовсе не такая хладнокровная, какой старается казаться. Её сдержанная, порой колючая манера была всего лишь бронёй — способом скрыть неуверенность.

Елена прибавила шагу.

— На мой взгляд, причины всех преступлений сводятся к трём простым категориям, — заговорила она быстрее, чтобы отвлечь Монику. — Страсть, корысть и душевная болезнь.

Итальянка вопросительно подняла брови.

— Чтобы раскрыть дело, первым делом нужно понять, к какой из них относится преступление.

Невольно перед глазами встал старый чудак Козловский. Его слова, его взгляды — те самые, что уже много лет служили ей в работе.

— Страсть и корысть распознать просто: мотив лежит на поверхности. А вот душевнобольные — самые опасные. Только они меня по-настоящему пугают. Есть хотите?

— Нет. — Моника бросила на неё укоризненный взгляд: и думать о еде в такую минуту! — Так с чем же, по-вашему, мы здесь столкнулись?

— Пока не имею ни малейшего понятия.

Елене вспомнились немец Виктор Кёниг и слова Томаса Дунека. Кёниг опасен. Он как призрак: возникает незаметно и так же быстро исчезает с горизонта. Если Кёниг шёл по следу картины в поисках Сальваторе, то у Вадини он, вполне возможно, нашёл зацепку — а затем убрал столяра.

— Поскольку речь, по всей видимости, идёт о больших деньгах, душевную болезнь можно исключить.

Будем надеяться, — добавила она про себя.

Они дошли до машины. Елена прислонилась к капоту.

— Надо бы перекусить, у меня желудок сводит.

Взгляд Моники был красноречивее любых слов. Сейчас ей хотелось чего угодно, только не еды. Хотелось одного — убраться отсюда.

— А потом?

— Дальше идём по следу картины. Найдём её исток — найдём и вашего отца.

Моника пожала плечами.

— Но как?

— Ваш отец писал не только на специально изготовленных подрамниках — он работал особыми кистями и красками, замешанными по особым рецептам, — размышляла Елена вслух. — А в папке «Ринальди», в которую я заглянула на вилле Дунека, лежали одни заключения да экспертизы — ни имён, ни адресов. Только пометка, что он, как обычно, писал «кистями Pirolipinsel». Таких марок, наверное, на свете как песка морского.

— «Кистями Pirolipinsel»? — переспросила Моника. — Pirolipinsel — не марка. Это имя. Дамиано Пироли.

Сердце Елены подпрыгнуло.

— Он что, тоже здесь живёт?

Моника со свистом выдохнула.

— Насколько помню, отец однажды обмолвился, что Pirolipinsel родом из того же города, что и моя мать.

— Сиена, — задумчиво произнесла Елена.

Она открыла карту на телефоне. Город лежал к югу от Флоренции — отсюда двести пятьдесят километров. Доберутся поздно вечером.

— Предлагаю наведаться на родину вашей матери.

Елена нырнула в машину. Моника наклонилась к окну.

— А есть вы уже не хотите?

— Аппетит как рукой сняло. Садитесь. Надо поторопиться.

— До Сиены путь приличный, — заметила Моника.

— Тем более. Там и заночуем. А по дороге попробуем дозвониться до Дамиано Пироли.

Лишь бы он тоже не болтался на верёвке.

 

 

 

 

Отправить