В музее было заметно прохладнее, чем на улице. Только вот окон здесь не открывали уже давно. Пахло, как в старой библиотеке.

Паркет поскрипывал, когда Елена шла через вестибюль мимо ниши с раздвижной стеклянной дверцей — там, по-видимому, продавали билеты. За стеклом стоял пожелтевший картонный ценник. Билет для взрослого обходился в десять евро, но цифра была перечёркнута, а сверху фломастером выведено: «8,50 евро».

Почему галерея знаменитого художника пришла в такое запустение? И почему чёрный ход здания так скверно охраняется?

В вертящейся стойке Елена нашла буклеты на итальянском и английском. Краткая биография Сальваторе Дель Веккьо, обрывавшаяся четырьмя годами раньше, и репродукции нескольких его картин. На снимке Сальваторе, ещё заметно моложе, выглядел всё тем же патриархом, не терпящим возражений. От одного взгляда на его глаза у Елены пробежал по спине холодок.

«Упёртый кобель», — сказала бы её мать. Ужиться с таким — задача не из простых.

Елена невольно подумала о том, как умерла упав с лошади его жена Изабелла, и о том, что три года назад его дочь повернулась к семье спиной и уехала учиться в Вену.

На этом этаже располагался выставочный зал, в котором висели всего две картины маслом, а рядом — что-то вроде кафетерия. Елена провела пальцем по слою пыли на столах и стульях. Стеклянные витрины пустовали, а кофеварка выглядела так, словно её ни разу не включали в нынешнем тысячелетии.

Что-то здесь явно не сходилось — если припомнить, что последнее полотно Дель Веккьо ушло с молотка за семнадцать миллионов евро, а потом окинуть взглядом эту запущенную галерею. Конечно, честный художник, верный самому себе, скорее заинтересован творить, а не торговать. Но исчезновение мастера год назад, судя по всему, никакого «бума Дель Веккьо» в Тоскане не вызвало.

Туристов сюда не водили. Скорее наоборот — этот музей мог разве что привлечь воров. Елена в принципе могла бы спокойно выйти отсюда с одной из картин под мышкой и продать её на чёрном рынке. Кто бы заметил?

В нише рядом с кафетерием обнаружилась массивная двустворчатая дверь из черного металла — судя по всему, спуск в подвал. Её ручки намертво стягивала толстая цепь с огромным навесным замком. Возможно, именно там прятали ценные картины, но, чтобы прорваться внутрь, Елене понадобился бы как минимум дробовик.

По другую сторону от кафетерия находилась дверь из матового стекла с самым заурядным цилиндрическим замком. Надпись на ней гласила: Ufficio informazioni, а строчкой ниже — segretariato. Пара ловких движений отмычкой — и Елена бесшумно скользнула внутрь.

Ну и накурено же тут… Кабинет отдавал холодным застарелым табачным дымом. Как и в остальном здании, сюда давно никто не заходил.

Откуда люди, доставлявшие картину, могли знать, что именно в тот день, когда они её привезли, Читти отправится в музей? От всей этой истории несло до небес.

Елена выдвинула все ящики и распахнула шкафы с папками. Большая часть бумаг походила на счета и бухгалтерскую возню. На письменном столе она в конце концов обнаружила старую заляпанную визитку на имя «direttore Franco Citti». Никакого адреса, только номер телефона.

Её мобильник остался зажатым в держателе на приборной панели прокатной машины. Перезвоню позже.

Где-то вдалеке тявкнула собака. Сквозь засаленное стекло Елена увидела, как Моника греется на солнце, устроившись на скамейке возле «Альфа-Ромео». Вдруг итальянка засмеялась. Только теперь Елена заметила, что Моника говорит по мобильному.

Её поведение по-прежнему остаётся для меня загадкой. Отец пропал год назад, а она даже не желает заглянуть в его галерею.

Елена снова заперла кабинет и поднялась по узкой винтовой каменной лестнице на второй этаж. Наверху было сумрачно. Окна загорожены картоном. В затемнённых залах висели наброски и офорты со странными мотивами. На деревянном столе лежали альбом для эскизов, жёсткие кисти и засохшие палитры. Похоже, и это входило в экспозицию.

На третьем этаже было всё так же сумрачно, но заметно теплее: жара скапливалась под крышей. Помимо нескольких работ масляной пастелью, рисунков тушью и карандашных набросков — все они относились к восьмидесятым — в отдельном зале висело внушительное полотно маслом размером примерно полтора на два метра.

На картине была изображена церковь, утопающая среди оливковых рощ; в палящем полуденном зное она — Елена не знала, как иначе это передать, — словно выпаривала наружу собственное нутро. Сюрреалистический оттенок и пронзительные, нарочито перенасыщенные краски делали её похожей на полотно Дали. У нижнего края Елена различила размашистый росчерк Сальваторе Дель Веккьо — цвет подписи был искусно вплетён в одну из сцен картины, точно так же, как в портрете Изабеллы.

Она поймала себя на том, что вот уже несколько минут не может оторвать взгляда от этого мотива. Картина напомнила ей последний совместный отпуск с Петером на Корсике. Ветер, море, поездки на мотоцикле — и целый долгий день, проведённый в постели маленькой гостиницы. Тогда они и зачали ребёнка. Когда месяц спустя она узнала, то была вне себя от счастья. А на одиннадцатой неделе беременности появились первые кровотечения.

Она снова подумала о Петере и невольно — о юбилее Дино. Эти двое тоже носятся где-то по Тоскане, скорее всего, даже где-то поблизости.

Ей вдруг захотелось увидеть Петера, обнять и попросить прощения. Она так по нему скучала. Вспомнилась его эсэмэска: «Мне нужно с тобой поговорить. Прости». Сейчас был бы как раз удобный случай спокойно ему позвонить — но телефон остался в машине.

Звон далёких колоколов вырвал её из задумчивости. Сосредоточься на деле, — одёрнула она себя. Что особенного в этих картинах? Томас Дунек упоминал об уникальной живописной технике Дель Веккьо.

Она провела пальцем по толстому слою масла и по дереву подрамника. Не Моника ли говорила, что подрамники делает специально для них один мастер из Чинкве-Терре? Это побережье у Адриатики лежит примерно в ста пятидесяти километрах к северу.

Елена сняла картину с крючка и осторожно опустила на пол. Полотно весило никак не меньше пятнадцати килограммов. Она поставила его на ребро, развернула полукругом и прислонила к стене обратной стороной. Подрамник был укреплён несколькими поперечинами. На холсте обнаружилась только рукописная пометка: «Del Vecchio, 148 × 199». Очевидно, это был особый заказ по указаниям Сальваторе. С внутренней стороны одной из деревянных планок Елена нашла поблёкший синий штамп. «Giuseppe V…» Остальное закрывалось другой планкой.

Елена прошла к узкой балконной двери, выходившей на фасад музея, вынула картонку, заклинившую её в раме, и распахнула створки. Тут же в лицо ударила раскалённая жара. Она шагнула наружу. Моника всё так же сидела на скамейке. Услышав шум, она подняла голову. Елена облокотилась на кованую балюстраду.

— Вы говорили, подрамники для картин вашего отца делают в Чинкве-Терре? — крикнула она вниз.

Моника заслонила ладонью глаза от солнца.

— Да. Вам там ещё долго?

— Вы помните, как зовут столяра?

Моника задумалась.

— Вадини… или вроде того.

— Джузеппе Вадини?

— Да, кажется, так. А что?

— Он знал вашего отца лично?

— Думаю, да.

— А в каком городке в Чинкве-Терре он живёт или работает?

— Кажется… — Моника помедлила. — Рамы приходили из Монтероссо-аль-Маре. А почему вы спрашиваете?

— Это единственная зацепка, какая у нас сейчас есть. Мы навестим этого человека.

---

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ:

Ufficio informazioni (итал.) — «справочное бюро».

Segretariato (итал.) — «секретариат».

Direttore (итал.) — «директор».

Монтероссо-аль-Маре — самый северный из пяти посёлков Чинкве-Терре.

 

 

 

 

Отправить