Дорога к музею Дель Веккьо на западной окраине Флоренции вилась пустынным просёлком через холмистый край. Над уступами полей и охристыми пашнями дрожал раскалённый воздух.

— Вы уже бывали в этой галерее? — спросила Елена.

Моника покачала головой.

— Один-единственный раз. Отец хотел представить меня директору, Франко Читти, — говорят, чудак ещё тот. Но не сложилось, так я его и не увидела.

— А ваша мать была с ним знакома?

— Вряд ли. Она ведь тоже писала картины, только без особого успеха, и Читти её работы не слишком занимали.

— Хотя она училась живописи в венской Академии Луттенберга? — удивилась Елена.

— Она говорила, что её работы всегда оставались в тени Сальваторе. Что он слишком давит, душит её творчество. А должен был, наоборот, поддерживать.

— А как он повёл себя с вами, когда вы отправились в Вену учиться в Академии — по стопам матери?

— Точно так же, разумеется.

— Мать вас часто навещала?

— Всего несколько раз. Но она меня любила — за то, что я решилась на то, на что у неё самой никогда не хватало духу. Оторваться от Сальваторе и пойти своей дорогой.

Какое-то время обе молчали. Из головы Елены не шёл рассказ, которым Моника потчевала её последние два дня. По её словам, она — «звёздочка» Сальваторе Дель Веккьо. Отец, мол, гордится ею: дочь ищет собственный путь в искусстве и когда-нибудь сумеет понять его картины.

Но что-то здесь не сходилось.

Елена прикусила нижнюю губу. Почему Моника всего раз побывала в галерее отца? Видно, «звёздочка» не так уж и увлечена его искусством, как пытается представить. Вся история звучит фальшиво, словно расстроенный церковный орган.

И тут ей невольно вспомнилась прежняя реплика спутницы: «Святоши, похотливые старые козлы и сборщики оливок!»

— Пока мы в Тоскане, — заговорила Елена, — вашим родственникам в Сан-Микеле о нашей поездке лучше, на всякий случай, не сообщать.

Моника наморщила лоб, словно не поверила собственным ушам.

— Мне бы это и в голову не пришло. Во-первых, после смерти матери я с ними не общаюсь, а во-вторых, я только рада, когда не вижу эту лживую родню. От одной мысли о них меня выворачивает наизнанку — завтрак подкатывает к горлу.

Ещё два дня назад, в венском кафе на пешеходной улице, Моника не походила на чинную итальянскую барышню. Когда зарабатываешь на учёбу официанткой, наслушаешься всякого. А чего не могла себе позволить — попросту крала.

Пока Моника листала путеводитель, Елена покосилась на экран мобильника — проверить, не сбились ли они с пути.

— Почему вы больше не желаете иметь дела с роднёй отца?

Ответа долго не было. Елена уже опасалась, что никогда не подберёт ключа к тайне своей спутницы, когда та всё-таки заговорила:

— Я хорошо помню детство. Тётя Тереза не могла больше выносить Сан-Микеле. Между ней и моим дедом что-то произошло. — Моника смотрела в окно, провожая взглядом холмы. — Она сбежала пятнадцать лет назад, сразу после смерти отца. Деда Анджело я помню совсем смутно. В моей памяти он остался мрачной фигурой. Тереза уже тогда знала: с этой семьёй что-то не так.

— Что именно? — не отступала Елена.

Взгляд Моники снова задумалась.

— Мне понадобилось много времени, чтобы это понять. Видите ли, у Дель Веккьо налажены связи с флорентийской полицией.

— Так это же хорошо, — заметила Елена, хотя по интонации собеседницы уже поняла: ничего хорошего здесь нет.

— Карабинеры, с которыми водится наша семейка, все до единого продажные. Там крутятся очень большие деньги.

— Вы имеете в виду оружие, наркотики, азартные игры, проституцию?

— Помилуйте! — Моника усмехнулась. — Они вам не мафиозный клан. Семья — совладелец банка Боррóмео, и кое-какие сделки были связаны со сговором по процентным ставкам и растратой. И при этом они почти всегда на мели.

— Хотя владеют банком?

— Ну да. — Моника снисходительно улыбнулась. — Богатым становишься не от того, что зарабатываешь, а от того, чего не тратишь. Вся жизнь Дель Веккьо — сплошное расточительство. Они спонсируют турниры по гольфу, показы мод, у них немыслимые траты: безудержный образ жизни, постоянные взятки, дорогие машины, гала-ужины на яхтах. А ещё — слабость дяди Лоренцо.

— О чём вы?

— Что бы он ни вытворял, Зенобия со своими связями всё улаживает. Я говорю об очень юных девочках. В этом он — копия моего деда.

Елена сглотнула.

— А дядя Маттео или ваш отец когда-нибудь участвовали в подобном?

Перед её глазами невольно всплыли фотографии Сальваторе. Мужчина с густыми бровями, седыми, зачёсанными назад волосами, усами и эспаньолкой, в галифе и распахнутой рубашке. Главный эгоист в семье!

— Отец был другим, — ответила Моника.

Как бы вы не обманулись! — но Елена не произнесла этого вслух.

— Вы за него боитесь?

Моника бросила на неё короткий взгляд.

— Боюсь, что он может что-нибудь с собой сделать.

Ответ прозвучал бесстрастно. Впрочем, в сущности, истинные мотивы клиентки Елену не касались.

— Я уверена, всё обойдётся… — Она осеклась. — О, мы уже на месте.

«GALLERIA SALVATORE DEL VECCHIO» — гласила табличка у обочины. Елена свернула с шоссе на просёлок. Он провёл их через оливковую рощу мимо крестьянского дома и дальше узким серпантином поднимался на холм. Синее небо с редкими белыми клочьями облаков над зелёной вершиной казалось нарисованным.

На повороте сбилось в кучу стадо овец. Пастух лежал на лугу, накрыв лицо соломенной шляпой, и невозмутимо жевал травинку. Вот это жизнь! Елена с удовольствием поменялась бы с ним местами — хотя бы на несколько дней, лишь бы уйти ото всего.

На макушке холма стоял серый двухэтажный кирпичный дом с балконом и колоколенкой. Он казался заброшенным. Перед входом — ни одной машины. Окна со средневековыми полукруглыми сводами все до единого были забраны решётками, даже узкие отдушины под самой крышей.

На красной черепичной кровле мха было не меньше, чем на дорожке, огибавшей дом. Садовнику здесь хватило бы работы на месяц — подравнять живые изгороди и плети плюща. Рядом торчал покосившийся телефонный столб, от которого к соседнему холму тянулась линия электропередачи. Теперь Елена поняла, почему местные называют это здание «музеем».

Прежде чем выйти из машины, она взялась за телефон и набрала сообщение Петеру: «За наш сегодняшний разговор тоже прости. Позвоню, как только будет минута».

Ей столько всего нужно было ему сказать. Прежде всего — что она обо всём этом сожалеет. А ещё ей не терпелось узнать, что он успел разведать в Италии и какого мнения о Монике. Но для этого требовалось дождаться момента, когда той не окажется рядом.

Елена вставила телефон в держатель и заметила, как пальцы спутницы напряжённо стиснули ручку дверцы. Итальянка не отрываясь смотрела на тяжёлую входную дверь здания. Просмолённые деревянные брусья с железным кольцом вместо дверного молотка. Очевидно, Монику захлестнули мучительные воспоминания.

— О чём задумались?

— А, ни о чём.

— Может, лучше подождёте в машине?

Моника покачала головой.

— Я тем временем разомну ноги.

Тем временем?

Елене это было даже на руку. Если пойду в музей одна, хоть смогу спокойно работать.

Она выбралась из машины. Тёплый, мягкий ветер нёс над холмами запах мяты и лаванды. На мгновение Елена прикрыла глаза, прислушиваясь к гудению насекомых. Здесь чудесно было бы провести отпуск — вдали от туристических троп и шума цивилизации.

Возле дома раскинулся одичавший фруктовый сад. Лимонные деревья в терракотовых горшках стояли шпалерой вдоль гравийной дорожки.

Она ступила в тень колоколенки. В клети ворковали голуби. Массивная входная дверь была заперта. Елена ударила в неё молотком, хотя уже догадывалась: ей никто не откроет.

Ей вспомнились слова Лидии Хёдель. Около пяти часов утра неизвестные оставили картину под навесом служебного входа с задней стороны галереи. Директор Франко Читти вскоре обнаружил свёрток с сопроводительным письмом от Сальваторе Дель Веккьо. Вот и всё, что поведала ей руководительница венского филиала «Ринальди», — и кое-что в этой версии звучало не слишком правдоподобно.

Обойдя здание сзади, Елена увидела, в какой глуши оно стоит. Зазор сантиметров в пятьдесят между музеем и колоколенкой, над которым нависал козырёк, по всей видимости, и был тем самым местом, где оставили картину.

Внезапно потянуло чудовищным смрадом. В нескольких метрах, среди кустов, виднелась лужа. Полузатопленный, в ней лежал осёл, мёртвый уже наверняка не первую неделю. Серая шерсть свалялась, тело провалилось и превратилось в гнездовье для сотен насекомых. Жижа отвратительно воняла. Елена поспешно отвернулась.

И тут она наконец поняла, что её смущало в рассказе Хёдель.

Что вообще привело Читти к чёрному ходу? Уж никак не падаль. И откуда он знал, что неизвестные привезли картину буквально перед его приездом? Почему не двумя-тремя часами раньше? Значит, как минимум, он видел грузовой фургон. Возможно, тот попался ему навстречу на узкой холмистой дороге. Или кто-то дал знать. Но кто?

С Читти необходимо было поговорить.

Елена дёрнула деревянную дверь — заперто. И к чему такой простенький замок? Его и бабкиной шпилькой вскрыть можно.

Она вытащила из заднего кармана набор отмычек и просунула тонкое жало мимо направляющей планки для бородки ключа. К счастью, механизм оказался таким же допотопным, как и само здание. Отмычка сдвинула засов, и задняя дверь подалась.

Быстрым движением Елена скользнула внутрь.

 

Отправить