Пока Елена с Моникой возвращались из коттеджного квартала в Брунн-ам-Гебирге в Вену, итальянка задумчиво смотрела в окно.

— Полагаю, вам вовсе не нужно везти мать к врачу?

— Разумеется, нет. — Елена вставила телефон в держатель на приборной панели. — Маме под семьдесят, она живёт в доме престарелых. Там у неё круглосуточно лучший уход, какой только возможно.

Моника удивлённо повернулась — словно ждала, что это шутка. Но шутки не было.

— Я родилась поздно. Сестру мать произвела на свет в двадцать пять, а меня — в тридцать семь, — пояснила Елена. — У неё слабое сердце, ей нельзя волноваться, и в пансионат она перебралась по собственному желанию. Из её окна виден Каленберг, а уход там просто чудесный. Я навещаю её два раза в неделю.

— А ваша сестра?

— У неё забот хватает, — сказала Елена.

Перед матерью приходилось всякий раз изобретать новые отговорки, почему Лиза снова не приехала. У старшей дел на работе и впрямь было выше крыши, а её муж, советник Айзерт из ведомства федерального канцлера, оказался редкостной свиньёй. Они с Еленой друг друга на дух не переносили с самого начала. После смерти отца мать перебралась в пансионат — и с тех пор отношения у сестёр снова наладились.

Когда семья жила в Варшаве, а Лизе было одиннадцать, отец захотел ещё одного ребёнка. Мальчика. После рождения Елены его разочарование было невозможно скрыть. Десятки фотографий красноречиво свидетельствовали о том, что досады он и не думал прятать.

Дистанцию между собой и отцом она ощущала всегда. Но больше всего угнетало другое: он ни разу не признал и не оценил её — ни девочкой, ни потом взрослой женщиной. Иногда она тайком сознавалась себе: возможно, она и стала частным детективом именно потому, что хотела что-то ему доказать. Что в насквозь мужской профессии она способна постоять за себя — хотя такой мотив, конечно, был смешон.

Вдобавок мать всю жизнь его оправдывала. И всё же Елена приезжала к ней в пансионат не реже двух раз в неделю. Только мать говорила исключительно о Лизе — словно та была единственной гордостью семьи.

Елена включила громкую связь и набрала рабочий номер сестры в Федеральном ведомстве уголовной полиции. Та сняла трубку на втором гудке.

— Элли, мы же договорились: больше я тебе ничего не сливаю, — выпалила Лиза прежде, чем Елена успела раскрыть рот.

Ну вот, опять не с той ноги встала.

— Тот восточный немец, чьё фото я тебе посылала, — Виктор Кёниг, — сказала Елена. — Бывший офицер Министерства государственной безопасности ГДР. Можешь раскопать о нём что-нибудь ещё?

— Элли… — простонала Лиза.

В трубке щёлкнуло — видимо, она перевела разговор на другой аппарат.

— Восточный немец? Бывший Штази? Да ещё, чего доброго, офицер для особых поручений? Я не могу этим заниматься, — прошептала Лиза. И вдруг сменила тон: — Я что, на громкой связи? Меня кто-нибудь слышит?

— Нет, — солгала Елена. — Мне нужны эти сведения.

— Спроси Петера, когда вернётся. А от меня ты ничего не слышала. Понятно?

— Я не могу столько ждать.

— Мне пришлось бы делать официальный запрос через BKA в Висбадене и как-то его обосновывать. На это уйдут недели.

Чёрт! Елена закусила губу.

— А быстрее никак?

— Нет, если парень — гражданин Германии и с политическим прошлым. Ты вообще себе это как представляешь? — Лиза помолчала. — И зачем тебе это, скажи на милость, на сей раз?

Скрывать дальше не имело смысла. Лиза всё равно докопается — вопрос времени. Во-первых, дурой она не была; самая толковая начальница отдела в венском BKA, она затмевала всех коллег-мужчин. А во-вторых — она была непосредственным руководителем Петера, и именно он подбросил Елене этот заказ.

— Я уже знаю, что ты отправила Петера в Тоскану искать Терезу Дель Веккьо, — сказала Елена. — Её племянница Моника тоже живёт в Вене. Она наняла меня, чтобы я нашла её отца, который год назад бесследно пропал.

— Ага… — В голосе Лизы прозвучало, будто связь ей и без того уже стала ясна. — И с чего ты взяла, что этот Кёниг как-то связан с исчезновением художника?

Художника? Елена ни словом о нём не обмолвилась. Значит, сестра в курсе.

— Я просто иду по следу.

— Что ж, тогда вынуждена тебя огорчить. Я говорила об этом с Петером. По его мнению — а ты знаешь, твой муж никогда не ошибается, — Сальваторе Дель Веккьо не исчез бесследно, а ушёл на дно.

— А тебе не приходило в голову, что его могли похитить? — возразила Елена.

— Он оставил прощальное письмо — то самое, которое ты, между прочим, и принесла мне на графологическую экспертизу. Ни трупа, ни требования выкупа. — Лиза вздохнула. — Элли, малышка. Даже при всём желании мы тут ничего сделать не можем. Это компетенция итальянской уголовной полиции.

Елена краем глаза заметила, как Моника на пассажирском сиденье презрительно закатила глаза.

— Спасибо, я держу руку на пульсе. — Елена сбросила вызов.

Какое-то время они молчали. Елена ехала по Юго-восточной тангенциали через Вену. Зажглись уличные фонари, и она включила фары.

— Кто это был? — наконец спросила Моника.

— Лиза Айзерт. Начальница отдела венского Федерального ведомства уголовной полиции.

— И вы позволяете называть себя «Элли-малышкой»?

Елена смотрела прямо перед собой на дорогу.

— Это моя сестра.

— Ага… — Моника помолчала. — И ваша сестра — начальница вашего мужа?

— Прелестная конфигурация, не правда ли? — иронично отозвалась Елена.

Больше она не прибавила ни слова: обсуждать сейчас свою личную жизнь не было ни малейшего желания.

Она бы никогда не поверила, что глупая измена с Дино и расставание с Петером могут переплестись с одним из её расследований. Но именно это и случилось. Если она намерена вести дело профессионально — а иначе она попросту не умела, — придётся как-то развязать этот личный узел.

Запутанная личная жизнь не должна мешать работе. И наоборот, разумеется, тоже. В любом случае поговорить с Петером о деле нужно было как можно скорее — если он, конечно, ещё захочет с ней разговаривать.

Моника явно почувствовала, что Елена не в духе. К счастью, расспрашивать не стала.

— И что мы делаем дальше? — спросила она наконец.

Мы?

— На мой взгляд, и моя сестра, и мой муж, и Томас Дунек — все они ошибаются.

— В чём именно?

— Исчезновение вашего отца и вашей тёти связано между собой. И меня не оставляет ощущение, что этот лысый из Штази охотится за последней картиной вашего отца. Если он действительно так опасен, как утверждает Дунек, не верю, что его остановят пара купированных доберманов, несколько камер, старик-дворецкий и миллионер с допотопным «люгером». Ваш отец сбежал вовсе не для того, чтобы пережить смерть жены. За всем этим стоит нечто большее.

Моника заёрзала в кресле.

— И что же вы думаете?

— Надеюсь, вы простите мне прямоту. — Елена снова прикусила нижнюю губу. — Но если ваш отец ещё жив — а это далеко не факт, — нам надо найти его как можно скорее, прежде чем это сделает Виктор Кёниг. Возможно, он охотится за портретом вашей матери лишь потому, что для него, как и для нас, это единственная ниточка к вашему отцу. И не исключено, что Кёниг уже идёт по ней быстрее, чем мы.

— Вы хотите пройти по цепочке создания картины в обратном порядке?

— Звучит безумно, но мне придётся ехать в Тоскану и поговорить с теми, кто делал для вашего отца холст, подрамник и краски.

— Похоже, иначе никак. Только они говорят лишь по-итальянски, — заметила Моника. — Почему бы нам не поехать вместе? Полетим самолётом, во Флоренции возьмём машину напрокат, а я могла бы переводить.

Мы? Снова!

Никогда не вовлекай клиента в расследование! С другой стороны, её «стратегия хамелеона» как раз и заключалась в том, чтобы подстраиваться под обстоятельства и извлекать пользу из всего, что они подсовывают.

— Перелёт оплатите вы? — спросила Елена.

Моника пожала плечами.

— Купив картину, Томас Дунек, по сути, косвенно профинансирует и нашу поездку в Италию, и поиски моего отца.

Семнадцать миллионов!

А ведь в этом что-то есть, — подумала Елена. И, чего доброго, тем самым Дунек спасёт художнику жизнь.

 

---

Месяцем ранее

 

Тереза смотрела в потолок. Она по-прежнему лежала в кромешной темноте на металлических нарах. Чувство времени исчезло без следа.

Который час? Какой нынче день?

С момента похищения ей не дали ни капли воды. Губы потрескались, язык, казалось, разбух вдвое.

Головная боль становилась невыносимой. Обезвоживание и кислородное голодание! К тому же кожаные ремни перекрывали кровь в запястьях и щиколотках. Ног она почти не чувствовала. Двигаться было невозможно. Эта полная беспомощность сводила её с ума. В груди поднималась паника.

Тереза, успокойся! Это тебе не поможет.

За последние часы память вернулась окончательно. Лысый, выскочивший из гардеробной, прижал ей ко рту и носу тряпку, пропитанную хлороформом. Она знала: действие хлороформа коротко. Значит, далеко он её унести не мог. Разве что наркоз раз за разом возобновлял.

Сколько же прошло времени?

Хотелось сесть, наконец-то выпрямить спину, покрутить лопатками. Перекатиться на бок. Хоть чуть-чуть подвигаться, согнуть в коленях затёкшие, опухшие ноги. Но она была связана, как посылка.

К этому моменту спина и плечи болели так, что боль электрическими хлыстами проходила от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Она бы закричала — да только сил уже не осталось.

Наверняка она лежала здесь уже два, а то и три дня. Вонь собственного пота и засохшей мочи сводила её с ума.

В этой грязной норе было жарко, воздух — сухой, как пыль. Она знала: ещё максимум сутки — и обмен веществ откажет. Начнутся судороги, почечная колика, потом обморок.

Неужели лысый ублюдок похитил меня лишь для того, чтобы я подохла от жажды в этой тёмной подвальной дыре? Так же случилось и с моими братьями?

Нет, не может быть. Маттео сгорел в своей машине, Лоренцо погиб в катере во время аварии и тоже сгорел. А годом раньше пропал Сальваторе — и никто не знал, где он.

What’s in your heeeaaaeeed, in your heeeaaaeeed, zombie, zombie, zombie …ie …ie?

Эта песня крутилась в голове, не отпуская. Последняя, что она слышала, — возможно, последняя в её жизни.

Всё кружилось перед глазами — что закрытыми, что открытыми. Через несколько минут она провалилась в милосердное беспамятство.

Очнувшись, она услышала шаги. Где-то за тысячу миль. И их было не тридцать два, как она насчитывала прежде, а сотни… тысячи — гулким эхом в её голове.

Спустя, как ей показалось, дни щёлкнул замок. Засовы выскользнули из стены. Задвижку отодвинули в сторону. Дверь со скрипом отворилась. В каморку упал луч света. Она зажмурилась. На стене обозначилась тень крупного широкоплечего человека.

Это был лысый. Рядом она различила вторую тень — гораздо мельче, сгорбленную. Они переговаривались. У низкорослого был бубнящий, ворчливый голос.

Только не отключайся снова, — твердила она себе. — Только не сейчас! Возможно, от этого зависит твоя жизнь.

Но она чувствовала, как её медленно сносит.

Не теряй сознание!

Тереза прикусила язык и ощутила во рту вкус крови. Боль вернула её к реальности.

Не спать! Это вопрос жизни. Лови каждую мелочь.

Мужчины говорили, но Тереза не понимала ни слова.

Веки опускались сами; и прежде чем сознание снова провалилось и потянуло её в глубокую яму, она ещё раз прикусила язык.

По горлу потекла горьковатая кровь.

Низкорослый склонился над ней, всматриваясь в лицо. Она почувствовала его дурной запах изо рта, увидела отблеск света на стёклах его очков — толстых, как донышки пепельниц.

О чём они говорят?

Она ловила лишь обрывки слов. Но язык узнала.

Немецкий!

Точно. Они говорили с жёстким северо-восточным выговором. Эту манеру она помнила по коллегам в больнице — выходцам из Мекленбурга. С тем же акцентом несколько дней назад лысый сообщил ей, что её ждёт.

И вдруг посреди разговора прозвучало имя. Тереза запомнила его намертво.

Теперь у лысого ублюдка появилось имя.

В этот миг она знала: ей во что бы то ни стало нужно выбраться из этой подвальной дыры.

Как-нибудь.

Когда-нибудь.

И тогда она заставит Виктора, эту мразь, заплатить за всё кровью.

 

 

Отправить