Вилла Томаса Дунека стояла в Брунн-ам-Гебирге — фешенебельном пригороде к югу от Вены. Около шести вечера Елена подъехала к воротам. Миллионер уже ждал её.

Часом раньше всё прошло почти без сучка и задоринки. На телефоне она прождала едва минуту, её дважды переключали, и наконец в трубке отозвался сам хозяин. Голос Дунека звучал приятно, располагающе и неожиданно молодо. Но стоило ей попросить о встрече, чтобы взглянуть на «Лик Изабеллы», как тон его переменился, и он осведомился, откуда ей известно, что картина у него.

Он уже готов был положить трубку — и тогда она перешла к плану «Б». Никогда не впутывай клиентку в собственное расследование! Однако иначе сейчас было не выкрутиться, если она хотела извлечь из положения максимум. Её продуманная стратегия состояла в том, чтобы пускать в ход всё, что подбрасывает случай.

И Елена сказала Дунеку, что её подруга Моника очень хотела бы ещё раз взглянуть на полотно с изображением своей матери.

— Моника Дель Веккьо? — переспросил Дунек.

Он клюнул и тут же пригласил их — обеих — к себе в тот же вечер.

Елена припарковалась перед двухметровыми воротами из полированных металлических прутьев. По углам — камеры. Обе женщины вышли из машины. В воздухе разливался запах смолы от соседних хвойных деревьев и от трёхметровых туй смарагд, обступавших участок Дунека. Все растения были одной формы, точно садовник подравнивал их маникюрными ножницами.

Елена бросила на заднее сиденье изодранный блейзер Тони и натянула запасной жакет, который всегда висел у неё в машине, — куда менее изящный. От ворот виллу было не разглядеть. Она нажала кнопку звонка; зуммер переговорного устройства коротко прогудел, и створка ворот распахнулась.

У Елены едва не выпали глаза. Одноэтажное здание со спутниковой тарелкой и множеством антенн на односкатной крыше состояло почти целиком из стеклянных фасадов и светло-серых металлических полос. Лишь со второго взгляда она поняла, что эти полосы — ламели наружных жалюзи.

Сдержанные, лишённые излишеств линии — чистая функциональность, холодный индустриальный дизайн. Что-то в духе ар-деко. Изогнутый трапециевидный бассейн с алюминиевой чашей и дымчато-голубой подводной подсветкой напоминал ската, выбросившегося на сушу у подножия виллы. Рядом в лучах закатного солнца поблёскивал чёрный «Мерседес»-внедорожник металлик с венскими номерами. Машина казалась почти такой же массивной и неприступной, как американский «Хаммер».

— Вот, значит, куда уходят картины вашего отца. Будьте с ним полюбезнее, — наставительно проговорила Елена. — Этот человек поможет вам получить семнадцать миллионов евро.

За годы работы детективом она повидала немало роскошных особняков, но этот превосходил всё. Если Дунек не унаследовал состояние, то он блестящий делец. Она прикинула: нефть, биржа или недвижимость.

Они двинулись по подъездной дорожке к дому.

— Сюда, сударыни!

Елена подняла глаза. Солнце окрашивало террасу в густой оранжевый цвет. У стального ограждения, облокотившись, стоял стройный мужчина лет сорока, светловолосый, с боковым пробором. Белые льняные брюки, белая рубашка, тёмно-синий пуловер с V-образным вырезом. Одна рука в кармане, в другой — небрежно зажатый стакан виски. Эффектный выход, ничего не скажешь.

— Ого, — вырвалось у Моники.

Они зашагали к террасе по отполированным до зеркального блеска мраморным плитам, симметрично выложенным на газоне. Здесь, похоже, не было ничего случайного. И всё же что-то разбавляло эту стерильную безупречность. Пахло конским навозом!

Запах вернул Елену в детство. Большую часть летних каникул они с сестрой проводили у тётушки — на хуторе с конюшней неподалёку от Лодзи, под Варшавой. И после падения Железного занавеса Елена не раз навещала её, а вот у Лизы для этого никогда не находилось времени из-за работы.

Она вытянула шею и в глубине участка действительно разглядела современный загон для лошадей. Услышала даже, как животные ржут.

— Ни словом не обмолвитесь, что я частный детектив, — шепнула она спутнице, когда они уже подходили к террасе.

— А кто же вы тогда?

— Твоя подруга.

Моника улыбнулась:

— А, хорошо.

Однако улыбка её застыла, едва они оказались перед двумя доберманами. Обе резко остановились. Мускулистые звери щеголяли тяжёлыми серебряными ошейниками; уши их торчали кверху, как наконечники стрел. У одного они были чуть длиннее, в остальном собаки походили друг на друга до волоска.

По счастью, пасти оставались сомкнутыми. Хвосты у обеих были купированы, хотя ампутация хвостовых позвонков в Австрии уже много лет как запрещена. Елена покосилась на хозяина. Держит ли он своих милых убийц под контролем?

Дунек усмехнулся.

— Эдгар и Уоллес вас не тронут. Спокойно проходите мимо, — произнёс он бархатистым голосом.

Эдгар и Уоллес? Своеобразный у этого господина юмор.

Елена невольно вспомнила о семнадцатилетнем коте Тони. Эти двое слопали бы сэра Эдмунда Хиллари в один присест.

— Идёмте? — шепнула Моника.

Елена двинулась следом.

— Идём, но я — твоя подруга, — напомнила она тихо. — Мы на «ты».

Они прошли мимо доберманов и поднялись по ступеням на террасу.

Дунек произвёл на Елену впечатление. Короткие светлые волосы, угловатое лицо — точь-в-точь типаж успешного менеджера. Пронзительный взгляд серо-голубых глаз говорил сам за себя. В придачу — обаяние и элегантность под стать Кэри Гранту. Правда, при ближайшем рассмотрении из-за морщинок под глазами она дала бы ему скорее сорок пять. Единственное, что портило его внешность, — оспины на лице.

Пока хозяин болтал с Моникой, Елена воспользовалась случаем разглядеть его получше. Обручального кольца нет. Ни следа от него, ни белой полоски на загорелой коже.

Почему же этого мужчину до сих пор никто не прибрал к рукам? Возможно, у него столько хлопот с тем, чтобы пристроить миллионы в надёжное место, что на личную жизнь не остаётся времени. С другой стороны — нашлось же у него время принять нас. Так или иначе, женщина, которая когда-нибудь его захомутает, сорвёт джек-пот. Правда, дом потом потребует основательной переделки женской рукой.

И всё же, при всём богатстве, гостеприимстве и безукоризненной внешности, Дунек был ей несимпатичен — по крайней мере если вспомнить, что он сделал с собаками.

— Эдгар и Уоллес — выставочные псы? — поинтересовалась она.

Дунек вопросительно склонил голову.

— У них купированы хвосты и уши, — пояснила она.

— Ах, вот вы о чём. — Он улыбнулся. — Участок большой, и их задача — сторожить владение. После купирования у них больше нет языка тела: ни уши прижать, ни хвост поджать.

И вид от этого, надо полагать, должен быть пострашнее, — мысленно докончила Елена.

— Понимаю, — обронила она вслух, но внутри у неё всё кипело: на тётином хуторе она выросла среди множества животных, и ни одно из них никогда не было изувечено.

После короткого светского обмена любезностями на террасе Дунек провёл их через зимний сад в дом, где дряхлый слуга запихивал в мусорные мешки обрывки картона и пенопласта.

— Йозеф, это можно сделать и попозже.

— Слушаюсь.

Седой человек в полосатом сером костюме с бабочкой и в белых перчатках кивнул и поставил мешок в коридоре.

— Эва в прихожей уже управилась? — спросил Дунек.

— Надеюсь.

— Проверьте!

Дунек отослал слугу взмахом руки и предложил гостьям коктейли. Готовил он их сам. Кайпиринью — для Моники, дайкири — для Елены. Себе подлил виски. На запястье у него Елена заметила «Брайтлинг» с чёрным циферблатом и оценила часы тысяч в шесть евро, не меньше.

— Шикарные брюки. А где же подходящий блейзер? — спросил он, причём взгляд его задержался на декольте Елены чуть дольше, чем приличествовало.

— Уж не наблюдали ли вы за нами через камеры? — заметила она.

По счастью, перед визитом Елена замаскировала синяк под глазом косметикой — иначе её вид навлёк бы ещё больше неприятных вопросов.

— Мне пришлось переодеться после аукциона.

— Ах да, аукцион, — припомнил Дунек и перевёл взгляд на Монику. — Вы хотели взглянуть на картину вашего отца, верно? К сожалению, у меня всего пятнадцать минут, потом пейджер запищит, и мне придётся подключаться к важной телеконференции.

С улыбкой он протянул Елене бокал.

— «Дайкири» — слово кубинское, к вашему сведению. — Как бы невзначай он коснулся её руки. — Это название посёлка близ Сантьяго-де-Куба. К тому же это был любимый коктейль Эрнеста Хемингуэя — с двойной порцией рома и мараскином.

Елена изобразила удивление.

— Хемингуэй пил?

— Да, разумеется, разве вы не знали? Он…

— Это была шутка, — перебила она.

— А-а. — Он улыбнулся.

Елена огляделась.

— У вас занятный дом.

— Форма всегда должна следовать функции, — ответил он.

Именно таким я его и представляла. Как и в случае с собаками. Она демонстративно посмотрела на огромные настенные часы в стальной оправе, напомнившие ей вокзальные.

Он перехватил её взгляд.

— Ах да, картина. Прошу за мной.

Они зашагали по длинному коридору к парадной части дома. Стук каблуков Елены разносился по всей вилле. Когда они вошли в громадный холл, она замерла.

Сквозь широкое тонированное окно в скате крыши лился вечерний свет. По углам из массивных кадок поднимались пальмы в человеческий рост. Хромированная лестница, подвешенная на стальных тросах, вела на верхний этаж. Под нею вокруг плетёного стола расположились ротанговые кресла; на столе Елена заметила папку с синим логотипом «Ринальди». Скорее всего, в ней заключения экспертов и экспертиза Института Кёрнера. Она поспешно отвела взгляд.

В углу на плитках громоздились десятки картонных коробок, куски пенопласта и чёрные пластиковые ленты. Пожилая женщина в синем переднике как раз сметала мусор в мешок.

Дунек резко взглянул на прислугу.

— Эва, я полагал, вы давно закончили!

Она вздрогнула.

— Извините, — пробормотала она с сильным акцентом, который был Елене хорошо знаком.

Он коротко мотнул головой:

— Вон отсюда.

Не говоря ни слова, женщина оставила совок и метлу и исчезла.

— Метлу заберите! — крикнул Дунек ей вслед.

Вот же скотина, — подумала Елена. Впрочем, она думала бы то же самое, даже если бы уборщица была не из Польши.

— Вы уже распаковали картину? — наконец спросила она ласковым голосом.

— За такие деньги ведь можно и сервис соответствующий потребовать, не так ли? — отозвался Дунек. — Обернитесь. Специалисты транспортной компании уже её повесили.

Елена обернулась и подняла глаза. Рядом с лестничным маршем возвышалась большая стена сиреневого цвета. На высоте метров трёх висел «Лик Изабеллы».

— Не правда ли, чудесное место? — Дунек указал на потолок. — Когда свет падает через верхнее окно, картина по-настоящему оживает. Стекло особое; солнце краскам не повредит.

Как ни осточертела Елене самодовольная болтовня миллионера — он говорил правду. По сравнению с аукционным залом полотно представало здесь в куда более выгодном свете. Ни один музей мира не имел права держать его у себя.

Стена верхнего этажа давала достаточно простора для подрамника без малого два на три метра. Стоило кому-то войти на виллу не с террасы, как Елена, а через парадный вход — этот образ неминуемо первым бросался ему в глаза.

Склонённая голова Изабеллы и её слегка опущенный взгляд здесь воздействовали ещё сильнее, чем в аукционном зале. Елене никак не удавалось отделаться от ощущения, что женщина на полотне жива и смотрит ей прямо в глаза.

— Она словно создана для этого места, — прошептала она.

— Не правда ли?

Елена вздрогнула. Дунек стоял совсем близко.

— Поэтому я и должен был её заполучить.

— Позвольте спросить — а откуда у вас деньги на такую покупку?

Вопрос был непростительно бестактным, но самовлюблённому петуху он наверняка придётся по нраву.

— Я играю на бирже. Это не для всякого, но мне пока везло. Покупать надо тогда, когда все в панике, и продавать, когда рынок оживает. Вот и весь секрет.

Пока он говорил, Моника, словно завороженная, поднималась по лестнице, чтобы рассмотреть картину поближе. Она перегнулась через перила — пальцами едва не коснулась густо положенного слоя краски.

— Хотите, открою тайну? Знаете, как сколотить на бирже маленькое состояние? — спросил Дунек.

Елена покачала головой.

— Вложить большое. — Он улыбнулся собственной шутке. — Но если серьёзно — я играю на земельных участках и владею долями в восточноевропейских аэропортах. Этот рынок уже лет восемь как растёт — несмотря на финансовый кризис, — и конца этому не видно. Я, можно сказать, в нужный момент вскочил в нужный поезд.

Везунчик, ничего не скажешь!

Коротким жестом он обвёл дом.

— Это далеко не единственный Дель Веккьо в моей коллекции. В этой вилле есть ещё шесть его работ, а в моих офисах в Праге, Будапеште и Загребе — ещё по одной.

Десять полотен!

Моника изумлённо посмотрела вниз. Видно, она и не подозревала, сколько работ её отца принадлежит Дунеку.

— Откуда такое увлечение? — спросила Елена.

— Взгляните на картину, — предложил он. — Посмотрите на глаза. Изучите каждый мазок. Линию. Именно неповторимый стиль Сальваторе Дель Веккьо делает его работы единственными в своём роде.

Его взгляд скользнул вверх, к Монике.

— Пять лет назад мне посчастливилось познакомиться с вашим отцом лично — на вернисаже в Вене. С ним и с его супругой. Тем большее удовольствие мне доставляет, что сегодня я смог приобрести эту картину, а в придачу свести знакомство с его очаровательной дочерью.

Моника посмотрела на них сверху вниз. Её взгляд говорил красноречивее слов: «Хватит ко мне подкатывать!»

Но Елене эта болтовня была как нельзя кстати. Лучше всего, если он поднимется к Монике на лестницу. За спиной Дунека Елена подала девушке многозначительный знак. Моника тотчас же поняла.

— Расскажите подробнее о встрече с моей матерью, — попросила она.

— Как ни совершенна работа вашего отца, ей никогда не сравниться с красотой вашей матери. В жизни она была куда более элегантной и величественной женщиной, чем какой угодно художник способен запечатлеть кистью на холсте. И позвольте заметить — вы похожи на неё как две капли воды.

Моника смущённо отвела глаза.

— Спасибо.

— Да полно вам.

Дунек шагнул вверх по лестнице. Подбитые гвоздиками каблуки звонко зацокали по металлическим ступеням.

Наконец-то! Дольше этого сахарного сиропа я бы не вынесла. Теперь Елене стало ясно, почему рядом с Томасом Дунеком, по всей видимости, нет женщины. Разве что какая-нибудь недалёкая особа продержалась бы рядом с этим самовлюблённым типом и его наигранными манерами больше недели. И тогда участок, конюшня, стерильная вилла и трапециевидный бассейн стали бы ей лишь слабым утешением.

Пока Дунек, словно невзначай, на мгновение прижался к Монике сзади и предложил ей коснуться кончиком пальца масляных красок, взгляд Елены скользнул к папке «Ринальди» на плетёном столе. Она медленно двинулась к ней и потянулась за папкой.

И замерла на полпути: из тени ниши вынырнула морда добермана.

 

 

 

Отправить