«Ринальди» располагался в пешеходной зоне на Грабене, в самом сердце Вены, бок о бок с собором Святого Стефана и знаменитым Хаас-Хаусом. Более фешенебельного адреса для своего филиала аукционный дом и пожелать себе не мог. Елена наверняка проходила мимо десятки раз, но всерьёз и не мечтала когда-нибудь переступить порог этих дверей.

Незадолго до одиннадцати суматоха была уже в самом разгаре. Да и погода, словно по заказу, играла на руку устроителям. Перед входом широким полукругом выстроились зонты от солнца и высокие столики с буфетом из антипасти. Несколько фотокорреспондентов щёлкали затворами.

Где же Моника?

Елена протиснулась сквозь толпу, поднялась по ступеням и мимоходом подхватила с подноса официанта шпажку с креветкой.

С купола барочного здания свисала массивная люстра. Справа широкая мраморная лестница вела наверх, в аукционный зал, а у её подножия гостей встречал классический фуршет с игристым. Над гомоном приглашённых плыли приглушённые звуки оркестра — гобои, валторны, тромбоны. «Сотворение мира» Гайдна.

Монику Елена отыскала у колонны. Итальянка растерянно озиралась.

— Вам нехорошо? — спросила Елена.

Взгляд Моники смягчился.

— Слава богу, вы пришли. Обычно подобный балаган устраивают только на благотворительных вечерах или пресс-конференциях накануне торгов, а не в самый день аукциона.

Пожалуй, она права. Хотя какой-нибудь спонсор уж точно позаботился о том, чтобы его имя связали со всей этой помпой. Пока Елена успела заметить рекламные щиты нескольких банков и страховых компаний. На фоне остальных дам в коктейльных платьях она вовсе не чувствовала себя разодетой не по случаю. К счастью, она одолжила брючный костюм у Тони.

Моника же явно выбивалась из общей картины: сандалии, узкие в обтяжку джинсы, серый вязаный пуловер с вырезом, обнажавшим голое плечо. К тому же со смуглой кожей и иссиня-чёрными волосами она притягивала взгляды всех мужчин в зале.

— Мне здесь не по себе, — шепнула она.

— Неудивительно, при таких-то снобах. Идёмте, теперь будем держаться вместе.

Они подошли к аукционной кассе, где за мониторами сидели три молодые сотрудницы.

— Желаете участвовать в торгах? — спросила одна из них, у которой как раз освободилось окно.

— Нет.

— Да, — поправила Елена, не обращая внимания на Монику, застывшую рядом с ледяным лицом.

— Вы наш постоянный клиент? У вас открыт счёт?

Елена покачала головой, и сотрудница протянула ей через стол бланк.

— В таком случае предъявите, пожалуйста, документ и заполните вот это — я вас зарегистрирую.

Елена подала водительские права и вписала свои данные: имя, адрес, электронную почту, номер счёта, подпись.

— Минутку, нам нужно проверить сведения.

Елена наблюдала, как девушка барабанит по клавиатуре, а затем кладёт её анкету поверх внушительной стопки таких же.

Стало быть, народу собралось немало, и желающих расстаться с деньгами предостаточно. Тем лучше для Моники.

Елена прикинула, как бы половчее добраться до имён в этой пачке.

— Благодарю, вот ваш номер участника. — Девушка пододвинула через стол белую пластиковую карточку с цифрой 64. — А это каталог. Тридцать лотов, и в завершение — отдельный аукцион, Дель Веккьо.

В завершение? Значит, придётся высидеть тридцать унылых продаж, прежде чем начнётся самое интересное.

— Спасибо.

Елена взяла каталог и номерок, подхватила Монику под руку и повела вверх по лестнице.

Аукционный зал вмещал человек семьдесят и заполнялся стремительно. И всё же вдоль рядов кресел у окон ещё толпились запоздавшие, а кое-кто с бокалами игристого ждал своей очереди у входа.

Они устроились с краю в предпоследнем ряду — оттуда открывался хороший обзор. Елена положила ногу на ногу и раскрыла каталог. Согласно выходным данным, брошюра была отпечатана три месяца назад, но две недели назад в неё подшили дополнительный лист.

Первые лоты были ей совершенно незнакомы, зато последние три принадлежали авторам, чьи имена она хотя бы раз слышала: полотно в духе поп-арта Олденбурга и две довольно безобразные скульптуры Паолоцци. Предварительный показ экспонатов проходил в предыдущие недели на втором этаже здания.

Спрашивать, волнуется ли Моника, не было смысла. Взгляд её беспрестанно метался, она то и дело прикусывала нижнюю губу.

Елена попыталась её отвлечь:

— Взгляните-ка.

На последней странице, подшитой к каталогу позднее, было объявлено о картине Сальваторе Дель Веккьо.

— Впечатляет, не правда ли?

Репродукция занимала пол-листа: портрет ослепительной красоты женщины с длинными ресницами, безупречно очерченными губами и большими кошачьими глазами. На ней было кремовое платье с открытыми плечами, идеально подходившее к смуглой коже и иссиня-чёрным волосам, спадавшим на плечи.

Картина называлась «Лик Изабеллы», но Елена и без названия догадалась бы, кто на ней изображён. Моника была вылитая мать.

Краем глаза она видела, как девушка долго и молча всматривается в репродукцию.

Невероятно. Моника ведь рассказывала, что её мать выросла в сиротском приюте в Сиене, гнула спину в типографии, принимала роды у коров.

— Ваша мать была удивительно красивой женщиной.

— Такой она была за день до того падения с лошади. У отца есть похожий снимок — на балконе.

В нижней части картины можно было различить, что Изабелла носит изящное кольцо с огненно-красным камнем, на вид весьма дорогим.

— Прекрасное украшение.

— Огненный опал, с чудесной игрой цвета, — пояснила Моника. — Она никогда его не снимала. Пять карат, в золотой оправе.

Пока Моника не отрывала глаз от изображения, Елена ещё раз окинула взглядом пятикаратник и пробежала глазами текст под ним.

Сальваторе Дель Веккьо «Лик Изабеллы» Тоскана Каталожный номер: 3647/IIB/0031 Холст, масло, 198 × 278 см, подписана, в раме Оценочная стоимость: от 700 000 до 950 000 евро Стартовая цена: 450 000 евро В частной собственности художника

Суммы были вписаны от руки чёрной ручкой в пустые графы. Ниже значились имена трёх экспертов: один из Милана, двое — из Вены. Указывался и адрес мюнхенского Института Кёрнера, чьё заключение касалось техники письма и используемых материалов.

Очевидно, именно последняя экспертиза и подтолкнула цену вверх. Или причиной внезапного ажиотажа стало загадочное исчезновение художника?

Елена подняла глаза. Помимо итальянского и немецкого говора, в зале, кажется, мелькали и чешские, и венгерские обрывки. Даже польский — на нём она уже не говорила свободно, но всё ещё хорошо понимала.

До чего же, оказывается, всё просто! Достаточно объявить о своей последней работе с подобающей театральностью и на годок исчезнуть со сцены. Жалеть ли ей Монику, Елена так и не решила. Слишком очевидно тут было что-то нечисто. Хотя бы расширенный аукцион и обновлённый в последний момент каталог.

Елена закрыла папку и наклонилась к спутнице.

— Скажите, если кого-нибудь узнаете.

Моника обвела зал взглядом.

— Из Луттенбергской художественной академии здесь никого.

— Я имела в виду не сокурсников, а знакомых или деловых партнёров вашего отца.

Девушка снова осмотрелась.

— Наша семья тесно связана с банком Боррóмео, но оттуда, боюсь, я никого не знаю. Последние три года я прожила в Вене и лишь несколько недель после смерти матери провела в Тоскане.

— И вам тогда ничего не показалось странным?

— Ну… — Моника понизила голос. — В то время я случайно столкнулась с одним человеком.

— Где?

— В доме моих родителей в Сан-Микеле. Он приезжал по вечерам, дважды. Я слышала, как они с отцом ссорились. Понятия не имею, из-за чего. Но скандал был жуткий, дело едва не дошло до рукоприкладства. Когда отец выставил его за дверь, я через щёлку успела его разглядеть.

— Оглянитесь. Его здесь нет?

Моника покачала головой.

— Как он выглядел?

— Одет с иголочки, лет пятидесяти, привлекательный. Высокий, широкоплечий. Лицо я никогда не забуду: резкие черты, лысый. Отец называл его «Виктор», словно они были коротко знакомы. Однажды я слышала, как он говорил по телефону, — с жёстким северо-восточным немецким акцентом.

— Вы это различили?

— У меня сокурсники с Узедома.

Лысый восточный немец по имени Виктор, — эхом отдавалось в голове Елены. Слишком мало, чтобы сестра из Федерального ведомства уголовной полиции что-нибудь нарыла. И слишком много, чтобы пройти мимо.

 

 

 

 

Отправить