Джон Синклер выглядел совсем плохо. Бледное, без кровинки лицо, по которому метались лампадные тени, еще более усугубляя нехороший вид. Хотя куда хуже. Де Лалену хватило одного взгляда – на шотландце уже лежала та самая последняя печать, которая ставит на жизни штамп «уплачено». Рыцарь успел повидать виды. Пехотинцы, лучники, рыцари, знатные аристократы – все были равны перед этим резюме.

Роскошная до полной безвкусицы зала покойного бургомистра все так же была наполнена разномастными безделушками: от резных кресел до канделябров – от Лиможа до Гранады, а нюрнбергские акваманилы в виде всадников и сирен висели в нишах сервантов из Ломбардии и так далее. Как это все сочеталось в голове заказчика – уже не спросишь. Теперь же в милом, пусть и дурашливом интерьере висел легко узнаваемый запах смерти. Королевскому поверенному оставались считанные минуты, если повезет – часы. Или не повезет, это как посмотреть.

Поэтому, закладываясь на риск опоздания (а ну как шотландец прямо сейчас отчалит?), Филипп порывисто подошел к столу, где тот возлежал, взял его за руку и так же порывисто, пусть и не без расчета, спросил:

– Сир Жан! Какой обман, какие могут быть между нами обиды! Что бы ни случилось, знайте, зла на вас во мне нет ни на гран. Великой честью сражаться с вами плечом к плечу я буду гордиться долгие годы!

Неведомо, оправдался ли расчет. Рыцарь достаточно успел изучить шотландца, твердо зная, как тот падок на такого рода благородную речь. Однако теперь он как будто не купился, но говорить начал искренне, видимо, тоже боялся фатального опоздания.

– Молчите, молю. Дыхания не достает, язык заплетается. Где вы, встаньте ближе, сир, через туман в глазах едва вас различаю! – шотландец набрал воздуха в грудь, причем где-то в его нутре зловеще забулькало. – Я вас обманул, говорю как есть, с самого начала путешествия. Оставаясь вассалом его королевского величества, с вами я увязался специально, точно зная о планах Людовика на это место. И бриганды в городе ждали именно меня, не видели меня в лицо, но я должен был сказать пароль. Их наняли, чтобы во главе с вашим покорным слугой вытащить отсюда некий предмет, очень нужный королю. Он недавно, но со страстью, присущей всем Валуа, за ним охотится.

– Какой предмет? – спросил слегка озадаченный Филипп, который раскусил план с бандой, но о каком-то предмете и слыхом не слыхивал. – Золото? Драгоценности? Какой-то яд?

В самом деле, ради чего старший Валуа может рисковать ценным человеком, а еще – знатно оскандалиться в тот момент, когда от его щепетильности зависит мир в королевстве, на которое по прежнему наседает Лига Общественного блага во главе с неуемным графом Шароле? Захватить пограничный богатый бургундский город – дело вполне понятное, но с военной точки зрения сулящее одни беды. Отмобилизованная, еще не распущенная на квартиры армия Карла вышибет королевские отряды в два счета. Тем более что город лишен укреплений, в которых можно бы и отсидеться. А тогда и приобретений никаких, и миру – конец. Вновь война, начавшаяся для графского кузена куда как несчастливо.

Людовик XI, божьей милостью король Франции, был жаден и скуп, но дураком он не являлся ни в коем случае, никак нет, достойные сиры, ума властителю сердца Европы не занимать.

– Воистину, это, должно быть, предмет редкой ценности! – выпалил наконец де Лален, выпустив всю цепочку рассуждений, понятных шотландцу без второго слова. – Но… что это?

– Я сбежал и бросился на моих бригандов, чтобы хоть как-то искупить вину перед вами, дорогой сир. Как-никак – клятва и дело чести! – Синклер как будто не услышал вопроса, а может, не докончил извиняться. – Я был уверен, что вы меня подозреваете, поделом… а значит, заметив пропажу, кинетесь на поиски в силах тяжких. А тут я – рублю банду один-одинешенек. Вы приходите на помощь, я спасен и сопровождаю вас дальше, как герой. Хороший план, правда? Вот только малость вы не успели. Теперь в последний час перед Богом молю отпустить грех, и так я накопил их слишком много.

– Сир Жан, ваш покорный слуга – не поп, чтобы отпускать грехи. Зла на вас ни я, ни мои люди не держим – верность вассала, да еще на войне, мы стали бы осуждать в последнюю очередь. Король Луи – наш враг, вы – его слуга, судьба, значит, такая. В другом месте, в другое время могла выйти замечательная дружба, ведь вы достойный рыцарь и чести своей не уронили, приняв бой, как мало кто осмелится. Впрочем, коли вам от этого легче, прощаю, отпускаю, Бог простит, и вы простите меня, недостойного его раба.

– Благодарю, дорогой друг, если позволено будет умирающему вас так называть! – шотландец с трудом оторвал некогда могучую руку от стола, хлопнув Филиппа, все еще сжимавшего синклерову кисть, по запястью.

Шотландец замолчал, невидяще пялясь в потолок. Черты его заострились, словно с жизнью его покидал и тот сильный вес, которым королевский поверенный еще утром был буквально налит от квадратной челюсти до крепких ног, легко носивших тяжелые доспехи. Филипп собрался было задать волнующий вопрос о каком-то предмете, но, оказывается, Синклер всего лишь собирался с силами.

– Яд! Кхе-кхе-кхе! – поверенный заперхал, видимо, смеялся. – Точно не золото, скорее яд! Беда в том, что никто во всем королевстве не знает, что это такое в точности, как выглядит и как действует. Пойди туда, не знаю, куда – дерьмовое задание, не так ли?

Де Лален закивал, давая понять, что merde, а не задание.

– Это власть, сир. Чистая власть. Какая-то вещь, подчиняющая себе и живых, и даже, говорят, мертвых. Войско, не знающее сомнений, подданные, не ведающие о коммунальных правах и старинных вольностях, абсолютно покорные люди. Звучит не очень, да? Смахивает на бред, но, уверяю вас, я в сознании, а тот, кто меня послал – тот нормальнее всех, кого мы знаем. Покорность до смерти и даже после нее. Не ведаю, кто сотворил такое. Наверное, лишь сам Сатана достаточно силен для этого. Людовик по первоначалу отмахивался, де, что за чушь! Когда же ему представили твердые доказательства, очень заинтересовался. Еще бы. Такова природа власти. Королям все равно, хоть с Богом, хоть с чертом. Бог последнее время пособляет не слишком, значит, выбор не велик.

– Какие доказательства? – спросил бургундец, который в характеристики неведомого не сказать чтобы поверил, но только теперь сообразил, что миссия его может оказаться куда тухлее, чем казалось до сих пор, даже в свете последних событий.

– Это вам лучше спросить у доктора Хименеса, который так отважно бился за мою жизнь. Они давно гоняются за этим предметом. Тот испанский орден, которому принадлежит доктор, да и наш спутник – дон Гектор. Хименес повздорил со своими братьями и ударился в бега, чтобы присвоить ту вещь себе. И не сразу оказался в Бургундии, сперва заехав ко двору Людовика. Но повздорил и с ним – не сошлись в цене, а король заподозрил, что ушлый испанец использует его помощь и прикарманит добычу. Тогда Хименес вновь сделал ноги, и вот – здравствуй, счастливая Бургундия. При дворе слишком много ушей, там шила в мешке не утаить. Вести разлетелись. Те, кто умеет слушать, – услышали. Теперь мы все здесь.

– Кто все?

– Все! Весь наш дружный коллектив явился в город не просто так. И дон Гектор, и я, и, уверен, жирный подонок Петроний, который разнюхал все, как обычно, вперед всех и только ждал подходящего случая. Лишь вы – светлый, наивный человек, не ведали, в какую паучью яму вас загнал приказ сюзерена!

– Как такое возможно?! Я хочу сказать… – де Лален замялся, – не про пауков, тут все ясно, какие, черт возьми, могут быть доказательства этакой невидальщине?

– Не верите. И правильно. И правильно! Не знаю, была ли вообще в городе чума. Но тот бешеный, налетевший на лейб-лучников ночью, – именно так действует это нечто. Абсолютная покорность воле хозяина, но на деле в любой миг обращенные люди превращаются в кровожадных безумцев, которые бросаются на любого по хозяйской воле. За тем психом, видать, не уследили – вырвался из-под спуда. Весь Сен-Клер теперь такой! Видели этих кукол, которыми стали горожане? Ходят по кругу, как болванчики. До поры, дражайший сир. До поры. И вся округа почуяла эту мерзость! Проклятый мельник, проснувшийся у запруды, Вилли Хренодуй, который выбрался из петли, а ведь он был мертвее ослиного дерьма! Моровая дева на подступах к городу… Вам знаков недостаточно? Не стоило сюда ходить, сир. Да еще с вашей раной. Сказались бы нездоровым и – в поместье, кхе-кхе-кхе! – Синклер вновь зашелся дурным кашлем, а на кубах его показалась кровавая пена.

Филипп отступил на шаг, как громом пораженный. Именно эти слова он уже слышал! В самом начале пути, в походе к сражению! Странный старец с лицом византийского святого! Предупредил и пропал – как наваждение! И теперь в момент озарения рыцарь вдруг понял, что ему доводилось видеть сей облик, вот только где?

Довертеть мысль до законченной гончарной формы ему не было суждено. Шотландец кашлял все сильнее, а ртом у него пошла кровь. Не успели бы вы прочесть Pater noster до половины, как он уже не кашлял, хрипел, судорожно содрогаясь на столе.

– Х-х-х, молю вас, сир Филипп! Молю, не прикасайтесь к этой вещи! Кхе-кхе, на ней проклятье! Любая власть – проклятье, но такая убьет не вас, душу убьет! Поднимайте людей и прочь отсюда! Если надо – в копья! Не дайте мне понапрасну… Не медлите! Тяжело, духа не хватает, воды…

Тело рыцаря забилось, задрожало, а руки принялись терзать горло.

Филипп метнулся к шкапу, где на полке заприметил витой графин и кубок. Наполнив его, проливая разбавленное водой вино, он вдруг понял, что в зале стало тихо. Развернувшись на каблуках, бургундец столкнулся взглядом со слепыми глазами шотландца.

Королевский поверенный отмучился.

Мелко крестясь, рыцарь выбежал из дома.

Стоя на крыльце, де Лален увидел молчаливый полукруг его людей и ощутил немой вопрос.

– Сир Жан умер. Надо снести его в церковь. Он был добрый человек и славный воин, негоже оставлять тело вот так. Утром позовем храмовых министреалов, дьякона, кто там уцелел из причта? Пусть прочтут молитвы и похоронят по-христиански. Не все же скончались от чумы, – Филипп нашел глазами доктора Хименеса и очень внимательно остановился на его чопорном обличье. – Анри! Удвоить караулы, со двора никого не выпускать, кроме тех, кто проводит шотландца в последний путь. И тех разом назад. Уго, Жерар! Отойдем в сторонку, надо поговорить.

Пересказать последний спич шотландского рыцаря или его исповедь – называйте как угодно, в двух словах не вышло. Пришлось то и дело отвечать на уточняющие и, надо признать, дурацкие вопросы озадаченных товарищей. Де Лален отвечал, все более злясь, крайне невежливо, отделываясь типичным: «почем мне знать, он так сказал, поди теперь у него спроси!»

Окопались друзья в наиболее подходящем месте – в деннике, который сошел за штаб-квартиру отрядного командования. Предупредительный и все понимающий паж Жано затеплил походный фонарь, в трепетном свете которого колотые доски на стенах могли бы показаться вполне уютными. Но не показались, не в этот раз, по вполне понятным причинам. Напрасно чадила лампада, пуская световых зайчиков по расстеленным поверх сена попонам, свернутым вальтрапам, оружию в углах и седельным торокам, что сиротливо валялись на полу, лишенные большей части своего обычного груза, ведь из доспехов воинство вылезать не спешило.

Тяжкий разговор начался под шум милитарной суеты. Лязгали латы, топотали сапоги, Анри Анок в затейливых выражениях распекал пажа за непорядок с тетивой. Чуя неспокойный дух, разволновались кони, которых пришлось утихомиривать. Ржание, фырканье, мятежный перестук копыт и грозный голос:

– А ну, нишкни, ухо откушу, тварь волосатая!

Постепенно все стихло. Люди разошлись по вахтам, свободные от караулов дрыхли, сотрясая конюшенные своды храпом, тихо переговаривались, кто-то сел поснедать, а перед дверьми штабного денника запел оселок, гулявший по лезвию вверх-вниз. Надо думать, паж Жано озаботился боеготовностью господского снаряжения. Филипп же все говорил и говорил, сопровождаемый аккомпанементом храпа, чавканья и назойливого вжик-вжик камня о сталь. И витал в воздухе запах трудового пота, сена и конских какашек.

Жерар, спешите видеть, сидел, привалившись к стенке денника, а на коленях его возлежал седельный ранец, а на нем – бумага, где он возил пером, то и дело обмакивая его в походную чернильницу, – на полу у правого колена.

– Вот такие дела, господа рыцари, – закончил наконец де Лален, обведя друзей взглядом.

– Дела дерьмовые, это раз, – Уго сделался мрачен, а пальцы его в стальной перчатке нервически барабанили по шлему, который покоился между коленей. – Ты сам вообще веришь во всю эту ахинею? Это два. Жерар, ты что там пишешь всю дорогу, все никак не было случая спросить! Скрипучее твое перо бесит уже который день!

– Приключения наши записываю для памяти, а то расскажешь потом – никто не поверит, – ответил де Сульмон.

– А писанине, надо думать, враз поверят?

– Хоть сам не забуду, а поверят-нет – дело десятое.

– И не лень тебе!

– Среди моих многочисленных недостатков…

– Среди твоих многочисленных недостатков, юный де Сульмон, достоинств в упор не разглядеть!

– Перестаньте, Богом прошу! – Филипп воздел латную длань. – Дражайший сир де Ламье, оставьте в покое нашего молодого друга Жерара, короче говоря, Уго, отковыряйся от юноши! Жерар, а ты не отвечай на каждую шпильку – их у немца полон кошель, готов угощать неделями напролет! Прекратите! Нешто неясно, что нам должно быстро сообразить какой-то план, где большинство остается в живых! А не собачиться, как малолетним пажам на задах папочкиного замка! Господи!

Бургундец, не выдержав, в сильнейшей досаде всплеснул руками. И было с чего досадовать. Человек, выдержке и здравому рассуждению коего рыцарь привык доверять сызмальства, был напуган. Напуган и растерян и явно не знал, что делать, а посему начал делать глупости. Например, тиранить Жерара, растрачивая время на пустяк, только бы не нырять с головой в навалившиеся и все более гнусные проблемы.

Уго боялся, кажется, первый раз в жизни на памяти Филиппа.

И Сульмон хорош. Нет бы поддержать старших товарищей – возится с дурацкой своей писаниной!

Де Лален хотел было подумать дурное и про себя самого – ради сохранения справедливости, но не успел. Раскашлялся самым мучительным образом. Кашель рвал глотку до тех пор, пока потревоженную грудь не сдавило огненным обручем.

– Ну? – он, наконец, смог обвести собрание покрасневшими глазами. – Я тут сдохну у вас, а вы, эх…

Оселок замолк, за дверью на пол упало что-то тяжелое, а в денник сунулась перепуганная физиономия пажа Жано. Филипп скривился, как суббота на пятницу, и нервным манием руки слугу услал прочь, мол, сгинь, не до тебя теперь.

– Все идет к тому, что кто-то обязательно сдохнет, – со свойственным ему оптимизмом заявил Уго. – И чем раньше, тем лучше. Я давно предлагал собрать отряд в кулак и пустить кровь, а коли не поможет, так и красного петуха, как в старое доброе время. Setzt auf’s Klosterdach den roten Hahn!

Мать твою! Мы не дипломаты, не бухгалтеры и не шпионы. Мы – войско, а у войска два нормальных состояния. Оно или принимает капитуляцию, или принуждает к ней силой. Силой, сир!

– А если мы не сумеем? – Жерар поднял глаза над бумагами, где, не прекращая, возил пером.

– Не сумеем?

– Например, сил не хватит или времени. Всякое бывает.

– Тогда, юноша, – обреченный вздох вырвался из легких тевтонца, – как я и говорил, кто-то обязательно сдохнет. Филипп! Ты так и не соизволил ответить.

– А?!

– Ты сам веришь во всю эту шотландскую побасенку?

Де Лален, собравшись просветить насчет своего отношения к рассказанному, запнулся на «побасенке», так как не понял, что по этому поводу думает старший товарищ.

– Побасенка? Ну знаешь, Уго, я бы не стал вот так отзываться о последних словах рыцаря! Если ты о том, что он должен был загребать жар для его Величества короля – верю легко. Что все прибившиеся попутчики – мутные личности, каких поискать, – тоже. Это где такое видано, чтобы в одном месте два непонятных испанца из ордена, о котором вообще никто не слышал, французский поверенный из Шотландии, да еще жирный кабатчик-итальянец – и все это в составе партии герцогского аудита! Каково!

– Это понятно. Я о второй части побасенки – о чертовщине всей этой. В нее ты тоже поверил?

– Наши последние слова иногда значат так же мало, как самые первые. Здорово похоже на бред умирающего, фантомы нечистой совести. Бог знает, что он хотел в самом деле поведать напоследок. Не верю. Кто в такое поверит в наш просвещенный век? Неведомая сила, абсолютная власть, дьявол, проклятье – бред! Не верю! – и Филипп затряс головой – для понимания.

– Ну и дурак, – ответил Уго. – Я привык верить своим глазам. Так сказать, реальности, данной нам в ощущениях. И что я ощущаю? Если что-то выглядит, как утка, пахнет, как утка и так же крякает, я предпочитаю думать, что это утка и есть! Или как объяснить все, что происходит вокруг?

– А что происходит, по-твоему? – поинтересовался Жерар, на миг прекратив упражнения в чистописании.

– Я, коллеги и дражайшие сиры, вот что вам скажу… – в тусклом свете походного фонаря показался кинжал де Ламье. – Ваш покорный слуга привык все доводить до конца. Поганый бриганд Вилли Хренодуй, помните такого? Когда он закончил дергаться в петле, обоссавшись и обдристав сапоги, вы, друзья, покинули место казни, но я задержался. Я с огромным наслаждением воткнул вот это в его пропитую печень по самую гарду. Крови не было, он был мертв, мертвее Роланда после приключений в Ронсевальском ущелье. И мертвым он явился в монастырь, где мы так содержательно беседовали с отцом аббатом. Все помнят, чем дело закончилось? Все помнят, как наш дорогой спутник, испанский мать его доктор искусств, добивал, но не Вилли, чтоб ему в аду икалось, а выпотрошенного отца келаря? Зачем, спрашивается? Он без посторонней помощи того… И как именно дон Гектор угомонил ту дамуазель, что бросилась на нас в переулке днем? Точно так же! Я, наверное, заметил: выпад в голову, выпад в сердце и выпад в мягкое, чтобы на всю глубину, чтобы точно достать до хребта. Кто из нас владеет таким приемом? Правильно! Никто! Чертовская потому что дурость – каждое из попаданий смертельно, зачем тратить целых три движения?

– Но отчебучивает ловко, – покивал головой рыцарь. – То, что наш магистр искусств, или как его, лешего, непрост, я уже понял. Надо к нему присмотреться, но аккуратно…

– Филипп! Я тебя люблю как сына, но… – что именно хотел сказать германец, осталось неизвестным, потому что заговорил Жерар.

– Мне, дорогие коллеги и доблестные спутники, вся эта поездка давно не нравится! – перо на мгновение нырнуло в чернильницу, возобновив бег по листу, а юноша продолжил речь, непривычно серьезную, не поднимая глаз от писанины своей непонятной. – Если тебе, друг Филипп, мало проклятой мельницы и ее мельника, помнишь, там, где погиб наш лучник, то мне – достаточно. А если и того не хватает, то как тебе моровая дева? Шотландец, мир его праху, прав, ты где такое видел вообще? Форменный кошмар. И вот мы здесь, запертые в этом трижды ненормальном городе.

– Чего раньше молчал? – поинтересовался де Ламье, хмурясь. – Да прекрати ты уже возюкаться с чернилами!

– Молчал я потому, что очень боюсь. Пишу из-за той же причины – мне наедине с собой страшно, так страшно, как никогда не было.

Жерар поднял взгляд, и де Лален, только глянув в очи друга, враз понял – не врет. Юный воин смотрел на товарищей, как воину вовсе не положено. Казалось, что еще чуть, и он убежит с воем.

– Заперты? Почему заперты? Нас здесь ничего не держит, кроме герцогского приказа разобраться, что с этим городком не так. Захотим, в седла и – адью.

– В кои-то веки де Сульмон прав. Снедает меня дерьмовое предчувствие, что просто так взять и уехать не выйдет, – сказал Уго.

– Почему?

– Дерьмовое предчувствие, мой юный друг. Дерьмовое предчувствие, как и было сказано.

– Предчувствия – это понятно, особливо когда они вот такого рода, – Жерар скривился, как бывает при близком расположении тех самых субстанций, что помянул германец. – Делать-то что думаете, господа старшие товарищи? Варианта я вижу всего два: собираем манатки и – адью, это раз. Пытаемся до конца выполнить приказ о расследовании, после чего собираем манатки. В любом случае лишний час здесь – он лишний, понимаете? Ведь дождемся!

– Чего дождемся? – хором переспросили господа старшие товарищи.

– Того, что как начнется – вмиг узнаем, а узнав, узнавать не захотим, да поздно будет.

– Дайте подумать! – вскинул руку Филипп. – Спешка – это сейчас самое поганое… Отчитываться перед Его Светлостью герцогом, а может статься, перед его сиятельством графом мне – не вам. Что сын, что родитель бывают ох как круты, коли у нас здесь прямо под носом целый заговор его величества короля. Причем исполнитель мертв – с него не спросишь, с его великолепия Людовика – подавно. А с меня – легче легкого. За бездействие. И чертовщину всю эту местную никто в расчет принимать не станет – нам просто не поверят. Не поверив, спустят псов, от всей души по нам пройдутся, а конкретно – по вашему покорному слуге. В такие времена престол на расправу уж больно скор и лют. После, может, пожалеют, да поздно будет. Посему дайте подумать.

И де Лален, склонив голову, принялся думать. Спутники, со всем уважением отнесшиеся к доводу о лютости вышних сфер, не беспокоили командира долго. Человек нерасторопный мог бы вдумчивым образом дважды прочесть Credo. Наконец, Уго не выдержал.

– Ну?

– Я подумал и вот такой придумал рецепт, – Филипп решительно хлопнул ладонью по луке седла, аж кожа кордовской выделки заскрипела. – Жерар не хочет здесь лишнего часа проводить? Резонно. Столько, может, и не надобно. Будем разбираться, но скорым порядком. Будет допрос. По результатам – сворачиваем аудит и ходу отсюда!

– Нет ничего легче, – прогудел де Ламье, нехорошо сверкнув очами. – У нас половина конюшни наемных подонков. Поверенный помер, Бог ему судья. А его подручные? Сейчас вяжем всю банду и – гуськом на паром. Оттуда – в монастырь, это не так далеко. Там рассаживаем мерзавцев по подвалам, и тогда будет время и место для самого вдумчивого допроса. Ух я с ними пообщаю-у-усь! Они у меня не говорить – петь начнут. Да под запись! И тогда со спокойной душой и рапортом о выполнении расследования едем, мать его, домой. Вот показания, вот свидетели или обвиняемые, уж как пойдет – не нашего ума дело. И весь тебе хрен, до полденье! И весь дерьмовый рецепт! Уж чего тут думать-то!

– Толково! – восхитился де Сульмон.

Ему и немцу смерть как хотелось выбраться из Сен-Клера. Уго от переживаний даже сквернословить перестал, потом, правда, не сдюжив, начал по новой.

– Нет, дружище! – молодой бургундец аж головой затряс от такой невнимательности. – Не толково! И подумать как раз надо! Черт возьми, здесь половина города внезапно перемерла! Тьма народу, включая почти всех нобилей! Это их негодяи Синклера по-тихому перерезали? Смешно! Нам не только с французскими шашнями разбираться, а еще и со вспышкой чумы, если таковая вообще случилась. Где тела? Кто их хоронил? Почему умерли и умерли ли вообще? Хороши мы будем, если кто-то все-таки подхватил заразу и приволочет ее за реку!

– Что ты предлагаешь? – спросил де Сульмон.

– Перво-наперво прямо сейчас приволочь сюда самую подозрительную мразь во всем городишке – испанского доктора! Пусть покажет могилы, обозначит похоронные команды, доложит о французских наемниках, когда пришли, о чем с ним говорили – все-все-все! И вот тогда, как и советовал мудрый Уго, вяжем всю сволочь, и – в монастырь, где учиним дознание по всем правилам. А монахи еще и показания завизируют, им дано такое право в добрых землях герцогства! И, самое главное…

Филипп наставил палец, обведя им друзей.

– Чтобы на два пушечных перестрела рядом не случилось ни скользкого господина Петрония, ни его тощей милости дона Гектора! Ни слова им, ни взгляда, ничего! Эти двое замазаны в здешней грязи по самую маковку, с ними будем разбираться отдельным абонементом. После.

– Вот это и в самом деле толково! – похвалил Уго. – Наконец ты начал соображать.

– Я пошел за испанцем, – Жерар принялся подниматься, отложив перо и книжку, до половины исписанную его ужасным почерком.

– Тихо, тихо! Тебе никуда ходить не надо. Хименеса сторожат лучники? Так ты шепни Жано, чтобы тот незаметно передал приказ Анри. Его ребята пусть испанца и приведут.

От ясности целей бургундцу сделалось хорошо, ноющая боль в груди будто отступила. В самом деле, в столь неприятных обстоятельствах ему в жизни не доводилось плескаться. Тем более неприятных своей полной непонятностью. И вот когда в голове словно сама собой, как жандармы в строю эскадрона, сапог к сапогу выстроилась последовательность действий, Филиппу изрядно полегчало. Казалось бы, чего проще? Оставалось дождаться признаний Хименеса. В том, что они в самом скором скоре воспоследуют, рыцарь был совершенно уверен. Ведь доктор выглядел, да, судя по всему, и являлся человеком крайне изворотливым, но отнюдь не крепким. Не воинской стати. Если надавить – сломается. Уж очень страшен был Уго в гневе. Перед ним дрожали люди бывалые и тертые, куда как прочнее доктора с профессорской внешностью. Не маячил за ней тенью жизненный опыт и привычка общаться с чем-то по настоящему страшным. А вот за Уго таковой опыт даже не маячил – он был его воплощением, особенно если разозлить.

Со злобой у немца сейчас полный порядок – вон как кулачищи стискивает.

«Может, и бить не придется старого пройдоху!» – успел подумать Филипп, когда раздался троекратный стук в дверь, а затем из-за створки показалось рябое лицо лучника.

– Милсдарь, велели задержанного к вам? Так мы его, значит, это, привели.

– Молодцы! – Филипп поднялся с седла. – Заводи. И никого не пускайте в коридор, не желаю, чтобы подслушивали. Ясно?

– Сделаем, милсдарь!

Снаружи послышалось грубовато добродушное:

– Не трясись ты, доходяга, рыцарь у нас не злой, сильно не заобидит! Шевели копытами, мать твою, да смотри со страхов не обоссысь!

Доктор Хименес, скорее всего, за всю жизнь не слышавший в свой адрес разом столько приятных слов и пожеланий, выглядел растрепанным. Видать, лучники слишком рьяно взялись за исполнение приказа «взять, запереть, глаз не сводить». Спасибо, что не избили. А может, избили, но не сильно.

Волосы всклокочены, обычно расчесанная волосок к волоску бородка – тоже. Две или три верхние пуговицы его скромного, но чрезвычайно недешевого упелянда, который де Лален при первой встрече едва не принял за рясу, отсутствовали. Не было и пояса с кинжалом и кошелем. С кинжалом все понятно – оружия задержанному не полагалось. С кошельком, если подумать, никаких загадок. Лучники – люди служивые, но кто откажется от небольшой прибавки к жалованию?

Первыми словами доктор обозначил именно тревогу об имуществе.

– Что ваши люди себе позволяют?! Пусть вернут кошель! И пояс! Я за него заплатил больше пяти ливров! Это возмутительный разбой!

Вторыми – тревогу о собственном душевном и физическом здоровье.

– Вы знаете, что они со мной, почтенным человеком, а?! Что вы молчите?! Они надавали мне оплеух! Как конюху, как полотеру! Где это видано! Один догадался выкручивать мне ухо, а второй едва не сломал пальцы! И гоготали при этом, ругаясь так, будто я их крепостной серв! Да только я не крепостной! Возмутительнейшее самоуправство!

Третьими – тревогу о будущем.

– Надеюсь, вы не намерены меня бить?! Вы же дворянин, рыцарь! Вам такое не пристало!

Рыцарь и дворянин, слегка обалдевший от такого потока жалоб, подумал, что с кошельком и ухом лучники, в самом деле, малость перегнули. С другой стороны, он готовился к нудному и противному процессу выколачивания показаний, но, оказалось, не по уму усердные парни Анока сделали почти всю работу, начисто стряхнув с докторской личности пыльцу иллюзий.

– Бить? Сир Уго, что скажете?

Де Ламье, поднявшись во все свои исполинские шесть с половиной футов, грозно скрипнул сочленениями лат. Он надвинулся на испанца, начисто похоронив его под сенью доспехов. Дон Игнасио Хименес, едва доставая рыцарю до подбородка, выглядел в столь огромном контексте сущим подростком.

– Бить? – прошипел де Ламье. – Это зависит от твоих ответов, ты, клистирная трубка!

– Я все скажу! Совсем все! Все, что ни спросите, и даже больше! – вовсе перепуганный доктор растерял давешнюю вальяжность, напоминая все больше не важного господина, а помянутую клистирную трубку.

Он даже ладони сложил молитвенно перед грудью, сразу принявшись их нервически потирать. Нервозность была понятна с первого взгляда – тевтонец до ужаса убедительно нависал и, казалось, при желании мог бы повыдергать ему конечности голыми руками. Кстати, впечатление было не вполне обманчивым, и умный доктор это сразу сообразил.

– Все расскажу! И про вашего шотландца, и про лихорадку эту проклятую, и про французов! Все! Давайте обойдемся без старомодного насилия! Хорошо, господа, право слово! Я буду рассказывать, а юный сир, – он кивнул в сторону де Сульмона, – пусть записывает! Вы, я вижу, основательно подготовились – перо, чернильница, гроссбух! Надо же!

– Ну, смотри! Может, еще поживешь! – де Ламье удовлетворенно кивнул, незаметно подмигнув Филиппу, мол, не извольте сомневаться. – И не приведи Господь тебе соврать! Я тебе сперва пальцы поотрезаю, а потом вот этим…

Перед докторской физиономией показалось лезвие кинжала.

– … начну выковыривать глаза. Ты понял, собака свинская?

После немец присовокупил длинное и грязнейшее ругательство на родном языке, отчего испанец окончательно утратил волю.

– Я, я, я… не надо! Любые сведения, все, что пожелаете!

– Тогда начинай петь, дерьмо ты кошачье, – Уго отступил на шаг, пряча кинжал в ножны за спиной.

– Немедленно! Всенепременно! Да! Но, господа, минуту вашего внимания. Удобнее будет не здесь, а в храме! Это который по левую руку от дома, рядом! Простите, но так выйдет быстрее и понятнее. Потому что надо не только рассказывать, но и показывать, иначе просто не выйдет! Я со всей отпущенной Богом правдивостью! Честно!

– Что такое, что показать? – Филипп ничего не понял, а оттого забыл удивиться этакому докторскому маневру – от полной покорности до каких-то условий.

– Это касается местной, так сказать… Э-э-э… Словом, лихорадки.

Видя, что рыцарь начинает злиться, Хименес заговорил все быстрее, словно пытался утрамбовать слишком много слов в маленький отрезок времени.

– Невозможно пояснить, небывалый случай в практике! Только показать, так понятнее! Вы просто взглянете! Да и в храмине! Там совершенно безлюдно! Некому подслушивать! Вы же, кажется, про конфиденциальность! Заинтересованы! Так сказать, тет-а-тет! Это совсем рядом, полста туазов от дворика! Я…

– Заткнитесь, сеньор, – оборвал его Филипп. – Прекратите блеять, вы же не овца, стыдно! Говорите толком: надо пройти в храм, так? Если так, ведите. И, умоляю, не вздумайте глупить! Мне очень не хочется бегать за вами, а потом причинять ужасную и совершенно ненужную боль. Но мы можем, правда, сир Уго?

– Запросто! – немец оскалился.

– Надо кликнуть с собой караул. Так, ради всякого случая, – сказал Жерар, непривычно рассудительный, верно, с перепугу.

Исполняя собственную мысль, не встретившую возражений, он поместил книгу в седельную суму, а на голову – шлем и быстрым шагом покинул денник.

Следом очистили помещение задержанный доктор в сопровождении двух рыцарей – старого и молодого. Стойло осталось сторожить одинокое перо, забытое в чернильнице на полу.

Солнце стремительно падало к горизонту. Еще один день почти завершился. Навстречу ночи и солнцу из-за края земли ползли тучи. Чернеющий вдали небосклон здесь и там пробивали молнии. Вместе с грозой накатывала духота, воздух был тяжек и плотен, будто светило исполинской раскаленной массой трамбовало небо поверх крыш домов и людских голов. Темный фронт наступал с изрядного расстояния, но не было сомнений – он обязательно захлестнет Сен-Клер.

Площадь маленький конвой пересекал скорым шагом. Пара лучников – неразлучные Жак и Готье по кличке Мердье, а также три де – Лален, Сульмон и Ламье. В серединке между затянутыми в доспех фигурами семенил доктор.

Торопливость была понятна – никому не хотелось быть здесь. Здесь в самом широком смысле – и на площади, внезапно безлюдной, и, конечно, в городе. Всем хотелось разобраться с делами – и по домам. Кроме того, погода пугала скорым ливнем, каковой по зрелому размышлению мог бы объяснить и отсутствие людей на площади. Обыватель попрятался от ненастья.

Мог бы.

Но не объяснял, точнее, таким простым резонам Филипп больше не верил ни на ломаный денье. Опустевшая местность тревожила. Впрочем, рыцаря теперь тревожило почти все.

Храм был освящен во имя Пресвятой Богородицы. Как иначе – Нотр Дам де Сен-Клер, звучит! Для настоящего собора мелковат, ну так и город – вовсе не Реймс или тем паче – Париж. Бургундец помнил здание в лесах – его детские годы сравнялись с окончанием отделочных работ. Храм, как положено, строили и достраивали с четверть века, уж больно дорогим он получился. Но теперь дом божий, сверкая в предвечерних лучах витражами и свежей облицовкой, был чудо как хорош. Он приветствовал гостей тремя стрельчатыми башенками, шеренгой горгулий под крышевым скатом и… приотворенной дверью.

Часы в ратуше гулко били пять пополудни, а Мердье, недовольно морщась, сказал:

– Какого, прости Господи, лешего, почему не звонят к вечерне?

– Какого, прости Господи, лешего дверь не затворена? Это же твоя смена относила шотландца в церковь? – грозно рыкнул в ответ де Лален.

– Так это, милсдарь, не моя! То есть смена-то моя, но тело мы сгрузили на пажей – не самим же ломаться, право слово! – беззаботно отмахнулся лучник. – Мож пажи-то и не закрыли, они ж молодые, службы еще не поняли! Наказать? Если велите – накажем! Только от кого запираться-то? Нет же никого! А шотландцу – ему уже все едино!

Мердье обвел площадь широким жестом, описывая пустоту.

– Я тебя накажу, болван! – вновь зарычал Филипп.

Он мог сослаться на то, что королевский поверенный – знатная особа и его по традиции обрядили в последний путь со всем уважением – в дорогущие доспехи, вложив в руки совсем не дешевый меч. Все это – настоящее богатство, каковое местная публика могла легко свистнуть из незапертой церкви. Но не сослался, потому как его злость касалась иных материй.

– Приказали тебе – тебе и отвечать, дуралей! Придумал тоже – на пажей свалить! Клянусь Богом, Анок с тобой поговорит по-свойски! Дисциплина в отряде, м-м-мать вашу!

Стоило войти внутрь, как оказалось, что злился рыцарь не зря. Тет-а-тет, которым соблазнял доктор, не случился.

Расторопные пажи не поленились озаботиться отпевальным столиком, на который по скорбным случаям ставили обычно гробы. Домовины не имелось в запасе, поэтому, перед алтарем шотландский рыцарь лежал просто так. Кто-то затеплил над ним свечи в двух подсвечниках, успевшие прогореть до половины. Латы траурно сверкали в косых столбах света, которыми был пронзен неф из двух десятков окон по стенам. Поверенный не мог их подслушать, а вот два человека, оказавшиеся подле тела, – очень даже.

И этих двух людей Филипп ждал, как гангрену после ранения, сиречь не ждал вовсе.

Толстый и тонкий силуэт склонились над покойным, а при звуках шагов, гулко отозвавшихся под сводом, заоборачивались.

– А-а-а, дражайшие сиры! Тоже пришли отдать последнюю дань? – раздался противный писклявый голос.

– Что же вы замерли в притворе? Проходите, простимся, как положено! – поддержал его второй, звучный и чистый. – Я смотрю, коллегу Хименеса вы взяли с собой?

– Гектор, ебать его в рот, Аурелио и сраный Петроний! – тихо прошипел Уго, точнее, он хотел, чтобы вышло тихо, но прекрасная акустика разнесла голос по всему храму. – Какого хера вы оба тут делаете? И кто вас выпустил из расположения?!

– Чай, не под арестом, как доктор Хименес, – взяли и ушли, – пояснил итальянец, игнорировав первый вопрос. – Из привратного домика, где мы квартируем, это куда как удобно – не тревожим дорогое начальство! Да что вы замерли, будто привидение увидев? Проходите!

Конвой шумно протопал до алтаря, где рыцарь смог лучше рассмотреть спутников. Оба были в доспехах, шлемах и при оружии, что де Лалену вовсе не понравилось. Петроний мог быть чертовски опасен, в чем он убедился недавно. Впрочем, их всего двое против пяти весьма крепких бойцов, один из которых Уго – самый опасный человек с мечом в руках, которого знал бургундец. Определенно, бояться стоило их, а не им.

Отбросив дурацкие опасения, Филипп выступил вперед, перекрестился на горнее место (не снимая, правда, шлема) и положил руку на грудь Синклера.

– Прощай, брат рыцарь. Покойся с миром. Чем бы ты не запятнал себя на грешной земле, Бог простит в неизреченной милости своей, – после он обернулся к Петронию и дону Гектору. – Вас я попрошу удалиться и не покидать двора до особого распоряжения.

– Почему? – спросил испанец.

– Приказом по отряду я объявил боевую готовность. Все должны находиться на квартирах. Ожидаем сигнала о выступлении.

– Приказом? Хи-хи-хи, – Петроний захихикал. – Ты нам не командир.

– Еще раз, прошу немедленно удалиться. Нам необходимо провести следственные действия касательно герцогского аудита. Это конфиденциально! – твердым, не допускающим возражений тоном ответствовал Филипп, постаравшись подпустить как можно больше канцелярщины.

– Следственные действия-а-а? – снова распищался Петроний. – Скажи лучше, что вы собрались допросить вот этого по-тихому, без лишних ушей. Вот тогда поверю. Так нам тоже интересно, мы, пожалуй, останемся. Зря, что ли, тащились в такую даль? Хи-хи-хи!

– Последний раз и вежливо… – начал было де Лален, кладя руку на эфес.

– Не надо вежливо! – рявкнул немец. – Оба, шагайте отсюда! Выбора у вас нет, Петроний, ты меня давно знаешь! И лучше вам быть на месте, когда мы вернемся!

– Боюсь, выбора нет ни у кого из нас, – дон Гектор склонил голову, как показалось, грустно. – Правда в том, что и мне и доброму Петронию тоже необходимо поговорить начистоту с доктором Игнасио Хименесом. Это цель моего задания в том числе. Можем пообщаться в вашей приятной компании, нам все равно. Так что, наверное, мы не уйдем.

Испанец поднял взгляд от пола, и он оказался тверже толедской стали. Де Ламье неуловимым движением рванул меч с пояса. Над плечом сверкнули три с половиной фута неприятностей и летальных перспектив.

– Не уйдете?! Не посмотрю, что храм божий, вы оба здесь…

– Брось, дружище. Мы не уйдем, вы не уйдете, никто не уйдет, – сказал спокойно Петроний без обычных похихикиваний. – Мы все шли именно сюда, именно за этим, так пусть все разрешится здесь и сейчас. Обернись по сторонам и спрячь железо, дружище.

Из-за колонн, отделявших центральный неф от боковых пределов, споро выступали люди. Множество людей – целый отряд. Сами себя они называли с большущим авансом добрыми людьми. Словом, это были парни, которых приволок с собой жирный трактирщик (или кем он был на самом деле), в полном составе, редкие подонки – все как один. Отборная наемная мразь, воюющая только ради денег и добычи, которая отличалась от Хренодуевых бригандов только тем, что работала на союзника и временного попутчика – Петрония. Судя по всему, временный статус исчерпал самого себя. Это было паршиво. То, что наймиты оделись в полное боевое, – еще хуже. Половина направилась к своему шефу – вторая отрезала путь к дверям.

– Купились, как школяры, тьфу! – де Сульмон раздосадовано топнул ногой.

Уго молча, не опуская меча, наручем зацепил забрало, упавшее на подбородник. Филипп с видимой неохотой потянул меч – ему вовсе не улыбалось схлестнуться с дюжиной головорезов в составе сам-пятый. Отличные луки гвардейцев не могли помочь в храмовой тесноте – дай Бог, по разу успеют выстрелить. Медленно покидающее ножны оружие как бы прошелестело: «Может, договоримся, а?»

– К бою! – откликнулся германец. – Спина к спине! Лучники, прикрывай тыл! Прорываемся к дверям!

Дон Гектор воздел руки, как, наверное, сотни раз доводилось местному пастору с того самого амвона, где теперь стоял испанец.

– Calmar, calmar, tranquillos, amigos! Тише, друзья! Тише! Клянусь, вам никто не угрожает! Никто не просит сдать оружие и всю эту опасную глупость! Отвечаю головой! Хотите – я пойду в заложники, только оставьте железо в покое! Не надо крови, мое сопровождение здесь только для страховки – чтобы я мог сделать дело! Для этого мне надо поговорить с братом Хименесом начистоту! Вам тоже, и прекрасно, давайте сработаем под конец вместе, еще раз ко всеобщему удовольствию! Сир де Ламье, вы опытный человек, молю, утихомирьте молодежь личным примером! Смотрите, ни один из нас не обнажил клинка!

И правда, невзирая на первый крайне решительный маневр, ухорезы Петрония вели себя на диво – никто не наставлял арбалетов, не потрясал тесаками, не пытался взять щит наизготовку. Они просто стояли, демонстрируя присутствие и, если можно так выразиться, перспективы.

Уго, в миг те перспективы оценив, опустил меч и поднял забрало.

– И? Как это будет, дон Гектор?

– Вы скажете слово, я отвечу, спрошу у Игнасио – он ответит – это называется разговор. Так я вижу развитие событий, – ответствовал испанец, опуская руки.

– А ваши люди? – все не успокаивался Уго.

– Просто поскучают в сторонке, обещаю.

– Петроний, скажи, что чертов испашка нас дурит, и мы сейчас пустим кровь, как в старые добрые? – немец поворотился к кабатчику.

– Хм-м-м, быть может, позже, если ты захочешь. Пока в планах унылая трепотня. Вы ни на кого не кидаетесь, мы – тоже ведем себя дружелюбно, а умные люди стирают языки и любопытствуют по мере сил. Такая моя политика! – пропищал итальянец и вдруг оглушительно пернул, будто ручница жахнула.

До того звук под сводами церкви вышел неуместный, что де Сульмон коротко расхохотался, а Уго спрятал оружие, а после, взяв за шиворот доктора, вытолкнул того поближе к соплеменнику.

– Если шеф не возражает – спрашивай, что ты там собирался.

– Извольте! – Филипп выдохнул с облегчением, похоже, немедленное смертоубийство отменялось. – Условие. Я… мы допрашиваем арестованного вместе. И пусть ваши и наши люди отойдут. Дела-то секретные.

Тщедушный Игнасио Хименес, высеменивший на добрых три шага вперед по воле могучего германца, внезапно преобразился. Ни Филипп, ни его спутники, ни, судя по всему, Петроний с Гектором Аурелио такой мгновенной метаморфозы не ожидали. Только что рядом плелся запуганный, сломленный человечек, почти овца или мокрая мышь. И вот испанец выпрямился, приосанившись, гордо зашагал к алтарю, словно хозяин. Голос его, звучный и ясный, зарокотал, перекатываясь меж стен и сводов. Натурально, получился сюрприз почище Петрониева пердежа.

– Что вы, что вы! Какой допрос, господа! Я, как и обещал, сам все расскажу и, что важнее, покажу. Иначе никто из вас даже вопросов верных задать не… г-хм, все ясно. Право, с такой компетенцией толкового допроса не выйдет. А компетенцию вашу я вынужден расценить как недостаточную. Но мы это поправим. Благоволите за мной.

Всеобщее изумление подытожил Уго обычным для себя манером:

– Эй, клистирная трубка, ты не широко шагаешь?! А ну, стой! Сейчас с тобой люди говорить будут…

– Обождите, дорогой друг! – перебил его Гектор, смешно вздернув бороду. – Игнасио и так собрался поведать нам что-то интересное, так пусть поведает без помех. Расспросить его успеется.

«Не пойму, видел я его раньше или нет? – пронеслась через голову бургундца несвоевременная мысль, – ведь обличие у доктора самое знакомое! Седая борода не длинная, не короткая, нос, как клюв, если вспомнить без шлема, так и волосы… Нет, ерунда какая, право, очень характерный тип – раз увидишь, не забыть потом, верно помстилось! Но отчего, скажите на милость, он кажется таким знакомым?»

Между тем Хименес пробирался до горнего места, обогнул лавку с мертвым шотландцем и, бодро протопав про трем ступенькам, достиг алтаря. Жертвенник, покрывала запрестольная риза, на которой стоял потир, накрытый дискосом – не разобрать, золотым или позолоченным, и богато переплетенная книга – Евангелие, конечно. В лучах заходящего солнца клубилась пыль, овевавшая натюрморт наступающего запустения и неухоженности. Видать, давненько не проходилась здесь рука служки, направляемая строгим окриком отца келаря. Впечатление усиливалось двумя вазами, что вмещали не букеты уже, а натуральные гербарии, до того высохли цветы.

За алтарем высился резной иконостас о пяти ажурных башнях. Ловко устроенные проемы совпадали с тремя витражами в храмовых стенах: Богородица, Мария Магдалина и в центре – воздевший руку в благословении Иисус. Все трое в компании живописных святых, казалось, с неодобрением поглядывают и на утвердившееся запустение, и на вооруженных гостей, которые ради грешных резонов не удосужились обнажить головы в доме божьем.

Испанец, совсем забыв о побитом обличье, упелянде без пояса и даже экспроприации кошелька, смотрелся осанисто и важно, словно осознавал собственное не случайное здесь появление. Будто не арестант – хозяин здешних мест. Будто не допрос его ждал, а исповедь… Или проповедь?

«За каким дьяволом, прости Господи, он нас именно сюда приволок и что собирается показать? – подумалось Филиппу. – И как же неудачно получилось с Петронием и этим вторым испанцем! А я, болван, не додумал задержать их на квартире!»

Хименес сделал приглашающий жест, мол, пожалуйте, господа. И господа пожаловали за алтарь. Смущенный вторжением в святая святых де Сульмон непрерывно крестился, то и дело хватаясь за шлем – не снять ли, в алтаре-то? Германец грохотал по камню стальными сабатонами и мрачно глядел из-под забрала. Рыцарь и шеф герцогского аудита тоже, но не мрачно, а скорее с ожиданием неприятностей.

Неприятности шагали с той стороны престола. Жирная итальянская – Петроний, и худощавая, как копье – испанская, мутный магистр искусств, доктор Гектор Аурелио, подагра его посети. А еще десяток их наемников, оставшихся в тылу под приглядом лучников из гвардии самого великого герцога. Лучников всего пара, поэтому приходилось закладываться на присутствие целой вооруженной банды и не снимать шлемов даже там, где мирянин даже самой легкой шапочки не мог себе позволить.

Наконец, все собрались.

Подножие горнего места было ожидаемо вырезано в виде Голгофского камня. Под ним стояли три кресла с высокими стрельчатыми спинками, устроенные на случай архиерейского визита Его Святейшества епископа, где тот мог отдохнуть в ходе литургии. По правую руку на стене висел до-древний миндалевидный щит с полустертым гербом. По потрескавшейся коже с трудом читался восставший золотой лев на червленом поле. Над щитом на вбитых в стену крюках покоился такой же старинный меч с простым, но на свой архаичный манер изящным эфесом – полуовальное навершие, заостренное к краям, и узкая, сильно изогнутая крестовина. По всему видать – подношения стародавнего донатора.

Судя по дальнейшему, Хименес забыл не только о побоях, но и о приличиях.

Он уселся на центральное кресло, заложив ногу на ногу. Поневоле его пленителям пришлось выстроиться рядком напротив. Будто школяры перед строгим профессором, право слово. Вот только школяры сверкали разномастной воинской справой, что делало картину вовсе странной и более того – неуместной в алтарном интерьере.

– Здесь масса интересного! – начал было доктор. – Вот меч и щит, их даровал после Первого Паломничества рыцарь, штурмовавший Иерусалим, представляете? Сир… а, запамятовал его имя. Это настоящая часть города, часть истории, представляете?

– Ты чего расселся? Говорить будешь – Уго с солдатской прямотой принялся расставлять приоритеты, проигнорировав экскурс в прошлое, а после, подумав, добавил веское: – А, козел?

Испанец номер два (или один – как поглядеть) пропустил оскорбление мимо ушей, пожевал губы и ответил невпопад:

– Вы знаете, почему именно здесь поставили церковь? А поставили ее давно, лет полтораста назад. Этот добротный храм совсем новый, раньше здесь высилась капелла куда более скромная. До нее была сельская часовня во времена уж совсем стародавние, может даже от Карла Великого. Еще раньше римские жрецы как бы не при Юлии Цезаре выстроили здесь храм во имя Аполлона Целителя, а до них здесь любили приносить жертвы друиды кельтского народа белгов. Камни разрушенного римского храма по сей день здесь – в храмовом основании. И самый главный для нашей истории камень никуда не делся. Тот огромный валун, что приволокли кельты для своего богопротивного жертвенника. Он торчит из фундамента – прямо под алтарем. По первости думал – досужие враки, потом довелось проверить, и правда – торчит. Слишком велик, не смогли его утащить. Словом, храм был здесь всегда, как только появились люди. Быть может, и до кельтов здесь кто-то взывал к высшим силам.

– Ты… вы это к чему? – решился уточнить Жерар.

– Да, толку нам с твоих баек? Кельты какие-то, римляне! Давай по делу! Или прямо здесь прибью! – Уго злобным рыком поддержал младшего товарища.

– Я, кажется, догадываюсь, – улыбнулся Гектор с пониманием.

– А я – нет, – пискнул Петроний.

– Говори, гад! – это, понятно, снова Уго.

Хименес покачал головой и устроился в кресле поудобнее. Его вовсе не смущал престранный контекст, то, что он попирает епископское седалище, и вполне вероятная перспектива скорой расправы.

– Неужто никто, даже проницательный и осведомленный мэтр Аурелио, не слышали о чуде Сен-Клера?! Здесь, над древним камнем, искони исцелялись безнадежные больные. Стоило отстоять моление подле него – и любая хворь отступала!

– Это не вранье, – подтвердил Петроний. – Я справлялся по своим источникам. Вот только давно это случалось последний раз.

– Быть может, досточтимый мэтр! Но не вполне! Дело в том, что камень теперь накрыт алтарем, да и не подойти к нему близко – сами видите, кто же сюда паломников пустит? Но исцеления случались! Это документальный факт, который я проверил по местным метрическим книгам от тринадцатого века. Давненько? Давненько. Стоило взгромоздить поверх валуна настоящий храм, как чудеса разом прекратились, а слухи – нет. Вот эти-то слухи меня весьма заинтересовали по причине, которую брат по Ордену хорошо понимает. Наш коллегиум не принял их во внимание, а я – принял, предприняв собственное расследование. Оказалось, не слухи это были – факты. И вот ваш покорный слуга здесь! Признаюсь, после первого посещения я был сильно раздосадован. Настоятель и дундук-бургомистр не давали доступа к алтарю. Тогда я решил заручиться поддержкой самого надежного человека – Людовика Валуа. Нынче времена сами знаете какие, кто, как не король, может мне помочь? Я обещал ему некие перспективы, если он возьмет Сен-Клер, а мне – позволит исследования. Коли у меня ничего не выйдет, королю достанется целый богатый город на границах заклятого врага. Коли выйдет – как я и говорил – перспективы самые радужные. Но Валуа хитер, настоящая лиса! Сам заговаривал мне зубы, а за спиной отрядил своего поверенного – разведать обстановку и еще кое-что, полномочия у него были самые широкие – его величество очень любит загребать жар чужими руками.

– Наш друг Синклер нанял банду головорезов, которые должны были под шумок захватить это место, я уже понял. И король как будто не при делах, если вдруг что-то пойдет не так. Просто крупная шайка дезертиров погуляла, честь короны не запятнана, – сказал Филипп и кивнул. – Пока не понятно, что за морковку вы пытались повесить перед монаршим носом и что, черт возьми, за Орден такой?

Рыцарь осекся, поймав себя, что чертыхается не просто в храме – у алтаря, а Хименес продолжил, радостно возвысив голос – от понимания.

– Именно, сир де Лален! Именно! Вроде все шло хорошо, но я не учел въедливость и возможности доброго короля Луи. Он запустил в собственные бездонные архивы не только меня – за мной следили, перепроверяя, что ваш покорный слуга накопал. И вот тогда Валуа заподозрил, что зубы заговаривает не только он мне, но и я ему. Потому как это место может не только исцелять. Что возможности его гораздо больше. Тут-то мне пришлось срочно менять климат, я воспользовался помощью верных людей и сбежал в Бургундию. Ибо второй человек, могущий мне помочь, вполне естественно, Великий Герцог Запада! Ваш старый тезка, сир де Лален, мне не очень-то верил, хотя лично ему чудесное лечение не помешало бы. Возникло затруднение. Дело шло слишком медленно, а братья по Ордену уже наверняка беспокоились, куда это я запропастился? Так, брат Гектор?

Тот молча склонил голову и опять улыбнулся.

– Положение сложилось хуже не придумать. Признаюсь, думал послать в город верного человека и заразить колодцы холерой, потому что эпидемия – это отличный повод заручиться поддержкой Его Светлости, ведь я отличный врач, в чем он имел шанс убедиться. Представляете, до чего дошло? Заразить! Город! Холерой! – дон Игнасио выделил каждое слово восклицанием – для убедительности.

– Так это ты, сволочь, учинил здесь бардак?! – рявкнул Уго. – Рассказывай теперь: ме-ме-ме, хотел отравить, но не отравил! Может, и не отравил, но с французами якшался и банду на Сен-Клер навел именно ты!!! Это из-за тебя, подонка, мы здесь протухаем… Пытать! Четвертовать! На колесо гниду!..

Де Ламье задохнулся от нахлынувшей ярости и едва опять не потянул меч. Злоба его была настолько густой, что Филипп невольно дернулся – хотел остановить молниеносную руку своего наставника, который мог зарубить испанца быстрее, чем глаз моргнет. Но немец выдохнул, выпрямился и довольно пропел:

– Э-э-эх, привезем мерзавца в Брюгге! Насчет четвертования загибаю лишку, но уютный пыточный подвальчик и плаха с топором сияют тебе, как рыцарская клятва! – германец ахнул рукавицей в бронированную грудь, аж эхо загуляло по храму, а испуганная пыль разлетелась по сторонам, недовольно кружась в витражном свете.

– При всем почтении, теперь это крайне маловероятно, – возразил Хименес. – Только я и правда не травил колодцев. Не пришлось. События понеслись, как горный сель! Сын и наследник Его Светлости утерял терпение, начав войну, каковую родитель не санкционировал, но его было не удержать. Я так понимаю, вы, господа, приняли самое горячее участие? Контузия грудины, сир Филипп, я не ошибся в природе вашего кашля? Далее в Льеже схватили королевского поверенного Джона Синклера и доставили ко двору. И тут, я сам не поверил, из Сен-Клера прибыла депеша о том… что началась эпидемия!!! Каково?!! Вот это сюжет! И наконец, мне сообщили, что по Бургундии рыщет мой проницательный брат по Ордену – прошу любить и жаловать!

Дон Игнасио наставил палец на высокого испанца.

– Гектор, почему ты сразу не помчался в столицу, раз уж выследил?

– Надо было проверить, чем ты занят и не нашел ли случайно того, что мы столько веков разыскиваем. Капитул, как обычно, отмахнулся от твоих инициатив, а…

– Магистр! – перебил Хименес, всплеснув руками. – Магистр лично тебя послал? Так? Ну, конечно, а кого же еще! Любимый ученик! Эх, проклятая бюрократия, пары недель не хватило из-за этих нудных крючкотворов! Ну да ладно, не в игрушки играем, брат Гектор! Рад, что ты здесь!

– Спасибо на добром слове, но…

– Мы вам не мешаем? – вклинился Филипп. – Я рад, что вы все рады, но давайте ближе к делу: что за эпидемия, какой такой Орден, что вы искали?

– Давно, очень давно наша организация старается найти один предмет, а скорее явление… Впрочем, какова ирония! Поколения изысканий, пытливые умы и настоящие подвиги! И! Брат Гектор, догадайся, кто нас опередил? Два жадных дурака! Бургомистр и настоятель, наслушавшись моих резонов, сговорились сплавить вашего покорного слугу, а сплавив – проверить и завладеть предметом! Не стоит недооценивать предсказуемость тупизны! Они вскрыли алтарь! И начали копать под валун! И нашли!!!

– Да что они нашли?! Говорите толком!

– Его! Осколок Тьмы!

Хименес в сердцах хватил о подлокотник. Лицо его больше не было ни вальяжным, ни радостным. Он осунулся, сгорбился, опустил голову, будто человек смертельно усталый или даже больной, надолго замолчав. Де Ламье это надоело. Он подошел, хватая доктора за волосы и поднял его рывком на ноги.

– Что ты плетешь?! Какой осколок?! Какой еще тьмы?! Тень на плетень это все! А ну колись, дегенерат!

Неизвестно, что собирался сделать Уго. Хотя, скорее всего, снова, но уже основательно испанца избить. Да так, чтобы мясо полетело. Невзирая на то, что место к применению старого доброго насилия не располагало. И вряд ли кто из присутствующих смог бы его остановить. Кроме Петрония, который просто заговорил.

– Он не плетет, дружище, не наводит тень на плетень. Оно… он реален. Этот самый осколок, или как его звать. Я последние годы много думал и много проверял. В частности, смутные слухи об одной организации, которую зовут просто – Орденом. Они кое-что искали, искали долго, но ты же знаешь, поиски – моя профессия. И я нашел, как мне казалось. Но как воспользоваться находкой, дружище? Искать я умею, а вот в науках не силен. Представляешь, такая удача, узнаю, что неподалеку бродит уполномоченный этого самого черт знает какого Ордена. Я послал ему весточку, он откликнулся, и вот – мы все здесь.

Де Ламье бросил доктора обратно в кресло и всем телом, скрежетнув латными сочленениями, повернулся к трактирщику.

– Ты-ы-ы! – германец опять сорвался на рык. – Ты самый гнусный и самый хитрый тип, что мне доводилось встречать!

Но ты какого хрена здесь искал?! Или ты тоже играешь в эти игры!? Между королем и герцогом! А?!

– Нет, дружище, – грустно пропищал Петроний, – я не играю, я умираю. Мне год остался, а может, два, и все. А не хочется, брат. Кинжал меня на нашел, от яда спасался, кони меня топтали, ты, дружище, едва не отправил на тот свет. Швейцарские пики нам грозили, мечи и петля палача, ты помнишь прежние времена? И теперь веревочка свилась почти до конца. Да только я всю жизнь умел искать и находить верные шансы. И вот он – шанс.

– Чего?! Какой шанс?! Чудесное исцеление?! Ты-то в эту брехню как поверил?!

– Не поверил – проверил. И с доном Гектором пообщался в пути – я умею. Но ты прав, речь не о чуде. Не об исцелении. О бессмертии. О власти, безграничной настолько, что император покажется бледной тенью.

От таких новостей Уго выкатил глаза. Услышанное казалось бредом. Бредом даже на фоне тех странных и страшных событий, что преследовали отряд по дороге и в самом городе. Жерар разинул рот в удивлении. Гектор Аурелио, проклятый магистр искусств и медицины, улыбался и молчал с пониманием. А Филиппу будто горсть льда за шиворот высыпали – он испугался. Ведь не могли сразу трое: Синклер, Хименес и Петроний – врать или ошибаться так складно и одновременно!

Если же не было лжи, не было ошибки, то даже часть правды оказывалась чрезвычайно пугающей. Бургундец, как и его товарищи, пока не постиг, насколько. И постигать, говоря почестному, не желал. О чем-то определенно догадывался Уго, прятавший страх за богохульствами и буйством. Вот только поможет ли, а если поможет, то как надолго? Внутренний голос подсказывал Филиппу, что нет.

Хименес, занятый восстановлением остатков прически, вновь растревоженных грубой германской пятерней, пропустил ругань де Ламье и вновь повел рассказ.

– Оно, он! Он питается человеческими жизнями, душами, если хотите. Пока Осколок спал, сие место просто изливало его силу. Сила эта, даже усыпленная, – огромна. Думается, именно она исцеляла людей. Но когда тех самых людей стало много (ведь Сен-Клер куда как многолюден – тысячи их!), а бургомистр с настоятелем потревожили древний камень, – осколок пробудился.

Хименес оглядел спутников исподлобья.

– Он здесь. Он живет. Он действует. Именно из-за него начались лихорадка и настоящее безумие. Горожан стала охватывать чудовищная ярость – вы сами видели и юношу, и ту даму – в переулке. Иногда они убивали голыми руками, зубами, палками. Все это последствия жизни Осколка Тьмы, – испанец горько и коротко хохотнул. – Х-х-ха! Гектор! Кто придумал столь дурацкое название, ты не помнишь? Впрочем, за неимением лучшего… Пусть будет так.

– Если. Ты. Сейчас. Не. Пояснишь. Я. Тебя. Убью, – отчеканил германец, положив руку на меч.

– Как я и говорил, теперь это крайне маловероятно. Но в сторону. Вы хотели ясности? Я обещал ее показать? Ну что же… все пояснения даны. Как сказано в Писании: имеющий уши слышать – услышит. Пора, чтобы имеющие глаза видеть – увидели. И как речено в старину: Sapienti sat. Впрочем, это уже все равно.

Хименес ткнул рукой в сторону престола.

– Алтарная плита, сдвиньте ее. Столь мощным мужам это не составит затруднений.

Никто и пошевелиться не успел, когда де Ламье, в два шага подскочив к алтарю, уперся в край плиты, крякнул от натуги, и двухдюймовый мрамор со скрежетом подался на пядь. Потом еще. И еще. И еще. И…

Могучий, бесстрашный воин, повидавший на своем веку такое, что хватило бы на три жизни, не боявшийся ни Бога, ни черта, ни человека, который на грешной земле бывает страшнее и того и другого, внезапно тонко вскрикнул. Да не вскрикнул, почти завизжал, отступил на шаг, запнулся и покатился по полу в грохоте лат.

Спустя миг спутники поняли отчего.

Если это был осколок, то каково же целое?

Над алтарем стояло сияние, не излучавшее света. Тьма, не знавшая ничего, кроме тьмы, древнее самой тьмы, темное настолько, что могло быть светом, но не было им. Нечто крохотное, как точка, и одновременно казавшееся огромным, больше вмещавшего его алтаря и даже собора. Оно не имело формы и обладало всеми формами этого мира и чего-то, что было далеко за его пределами. Взор легко пронзал его и не мог пробиться, как через каменную стену, ибо осколок был прозрачен и глух одновременно. Но вглядываться в его нутро было невозможно – казалось, что ты канешь в этот водоворот навсегда.

Жерар лязгал зубами от ужаса.

– Они… они на этом готовили причастие? – только и смог вымолвить он.

Петроний, отступая назад, силился закрыть лицо руками.

Уго скреб латными башмаками по камню, норовил встать и отползти от почерневшего в не-свете алтаря подальше.

Гектор в остолбенении выкатил глаза, вглядываясь в Осколок.

А Филипп простонал:

– Почему оно нас не убило? Почему оно нас не свело с ума? Почему мы до сих пор живы? Это же… это же…

– Вы живы, потому что я не дал вас убить. Вы были нужны, – Хименес поднялся из кресла, двинувшись медленно вперед.

– Зачем?

– Хозяину нужны руки, хозяину нужен воин, хозяину нужна тень. Воину нужен проводник, чтобы найти хозяина. Теперь все в сборе, вы здесь, – доктор еще на шаг приблизился к алтарю.

– Какой хозяин, какая тень? – слабо даже не проговорил, проскрипел рыцарь, чувствовавший, как его голову, саму его суть буквально разрывает близость исполинской мощи и сияющей тьмы.

– Вы хотели завладеть вот этим, а, Гектор? Орден – сборище ослов, не лучше дурака короля, жадного идиота бургомистра. Предмет! Оно похоже на предмет? Оружие? Попробуйте взять его в руки. Власть? Управьтесь с нею. Бессмертие? Есть вещи гораздо хуже смерти. Смотри, брат, – вот что ты искал и наконец нашел. Но обрести ты его не сможешь, – доктор наконец обернулся к Филиппу. – Как я и сказал, рыцарь, вы были нужны. Но больше нет – лишь один из вас. Хозяин – это я. Я обрел частицу тьмы пришельца с черных небес.

– Но как? – выговорил дон Гектор. – Это считалось невозможным, во всех книгах, везде!

– Орден – сборище ослов, брат. Есть только один способ и одна цена – жизнь. Я его и оно – мое, потому что я заплатил цену, – Хименес дошел до алтаря, повернулся к нему спиной и развел руки, словно пародия на распятого Иисуса, немо смотревшего с витражных стекол.

Сияние тьмы обволакивало испанца. Обнимало его. Было им.

– Ты опоздал, брат. Все опоздали. Я объявляю себя Хозяином! – пророкотал внезапно мощный голос.

И Тьма исчезла.

– В какие игры ты здесь играешь, чертов колдун? – засипел Уго, поднимаясь с пола. – Я убью тебя, я сожгу тебя и весь этот чертов город!

– Сожгу? Какая бедная фантазия, – Хименес, или то, что было испанским доктором, улыбнулся, или улыбнулось, растянув бескровные губы.

– Цена – это жизнь, говоришь? Уплачено многократно, готов еще! Я не ученый засранец, но эту игру выучил на отлично! Попробуй доброй стали! – вновь сверкнул меч, затрепетавший у латного плеча, а голос, слова де Ламье вновь обрели силу и, казалось, зажили своей жизнью, мечась под сводами храма. – Ни один говнюк не устоит против двух футов острого железа в брюхе, вот что я верно выучил!

– Игра? Вы постоянно говорите об игре, сир, видно, вам это нравится. Ну что ж, наслаждайтесь.

Из глубины нефа кто-то вскрикнул, а потом раздались чудовищные богохульства, изрыгаемые лучниками Службы Тела и бандитами.

Филиппу, да и всем, кто имел глаза, чтобы видеть, хватило мига для понимания причины.

Мертвый шотландец, скрежеща латами, вставал с погребального стола.