На город Сен-Клер мчалась гроза. Тучи накрыли его споро, как тапок накрывает таракана. Только что закатное летнее солнце ласкало местность лучами, как вдруг жару и духоту разогнали порывы ветра, все набиравшего силу, аж двери и незапертые ставни захлопали, а вывески, скрипя шарнирами, разволновались на перекладинах, будто корабельные вымпелы при свежем бризе. За ним пришла тишина и мертвый штиль, еще более неожиданный после короткого, но впечатляющего воздушного буйства.

Сплошной иссиня-черный бурлящий покров, однако, своего бега не укротил ни на миг. Тучи налетели, идя низко, почти касаясь шпилей храма и ратуши. Половина неба потемнела, а свет второй половины больше не казался теплым. Но и ему оставалось недолго, потому как грозовой фронт наступал с неотвратимостью тяжелой кавалерии, взявшей разгон с копьями наперевес. Впрочем, какой владыка может заполнить землю атакующими эскадронами от горизонта до горизонта?

Ощущение непередаваемой злобной мощи пало на город, человек внимательный и чуткий завсегда сказал бы, что дело не в одной только буре. Никакой шторм сам по себе не мог быть настолько свиреп и могуч. Что-то притягивало его изнутри самого Ситэ, как огромный морской водоворот увлекает в воронку океанские воды. И было то притяжение могущественнее и злее самой сильной бури.

Да только не было на улицах никого настолько проницательного или заинтересованного. Но кое-кто в городе все-таки был, не прячась от надвигающегося бедствия. Что-то двигалось между домов, повинуясь все той же магнетической силе, что и гроза, приближаясь со всех окраин к центру.

А во дворике бывшего бургомистрова дома тащили караул лучник и сержант, которым перемены погоды очень не нравились, но оба вряд ли могли считаться достаточно проницательными и чуткими – не та специфика службы.

– Ты же, говорят, местный? – спросил лучник у напарника, который совсем недавно по пути к Сен-Клеру просвещал рыцарей касательно особенностей окрестной топографии.

– Местный, местный, а что? – пробормотал сержант, пугливо оглядывавший доступный взору кусок неба, что не закрывали крыши и стены.

– Часто у вас такое? Ну, вот этакое? – лучник указал на близкий городской горизонт.

– Бывает, вот только не помню, чтобы летом гроза приходила с заката. У нас обычно если грохочет, то с юга или севера.

– Грохочет? Так пока не грохочет! Мож быть того, пронесет? – с надеждой в голосе уточнил бравый стрелок-гвардеец, в эти минуты вовсе не смотревшийся героем.

– Ты дурак? На толчке тебя пронесет… – сержант собирался указать очевидную глупость подобных надежд, но природа его упредила, шандарахнув молнией и мгновенным громом такой силы, что стекла зазвенели, словно разом зал-пировала батарея двадцатипудовых осадных бомбард.

– Бургундский постовой, исповедуйте меня семеро!!! – лучник присел, невольно накрыв шлем руками.

– Не блажи! – сержант перекосил рот, надсаживаясь в попытке перекричать затихающий, но все еще дьявольски громкий рокот. – Бегом в конюшню! Скажи Аноку – пусть командует запирать все ставни, а то сейчас как ливанет! Потонем! Марш, марш!

– Как же пост?!

– Покараулю! Давай, двигай! И куда понесло наших наемников вместе с господами, а?!

За первой молнией последовал хороший заряд ветра, заставивший выть печные трубы во всем городе, а за ним прилетели капли дождя, как осколки от попаданий тех самых бомбард на двадцать пудов каждая. Сыпали они все гуще и кончаться не собирались.

В конюшне, или, точнее, нынешней временной казарме аудиторского отряда Его Светлости, жаловались кони. Умные и не очень умные животины чуяли бурю. Понятно, раздавалось испуганное ржание, перестук копыт, чей-то дестриэ от чувств принялся грызть дверь денника, и жандармский паж теперь уговаривал дорогостоящую тварь прекратить – как бы не случилось колик.

Дизанье лучников сидел на скатке сена в коридоре – в самой середке, откуда открывался удобный обзор по всему расположению, и был мрачнешенек. Личного состава не хватало. Катастрофически. Вроде бы – толпа народу. А поди – караул во дворе нужен, к черному ходу человека поставь, неплохо бы и к окнам второго этажа в бургомистровом доме. И ко всему этому нужна смена, а еще резерв – на всякий случай, мало ли что. Одновременно надо потихоньку, но поступательно и неотвратимо собираться, ибо шеф недвусмысленно намекнул, что в этом гнусном городишке отряд не задержится.

Из оперативного уравнения придется исключить жандармов. Не пойдут они ни в караул, ни тем более паковать пожитки. Воевать – пожалуйста (хотя не хотелось бы). Но для всего остального слишком они элитные, слишком белая кость, слишком опора герцогства. Не приставишь опору к черной работе. Опора служит и должна радовать просто потому, что она такая надежная сидит рядом. С одной стороны, шеф де Лален приказом оставил его, Анри Анока, ветерана и заслуженного бойца – старшим. Сиречь приказать он сейчас мог что угодно и кому угодно. Но вот господа жандармы, как ни крути, – не из его подчинения. А их сержанты и пажи – их. Захотят, могут не дать ни человека. Захотят – дадут. И ничего не попишешь – такая вот служба.

Шеф – тот в своем праве, но отчудил напоследок! Надо же было догадаться уволочь всех рыцарей и себя самого, оставив квартиры на попечении лейб-лучника? За каким, скажите на милость, бесом?! Неужто было не… э-э-э-х, чего уж теперь! Нынче лишь волочь наряды и ждать, когда их милости выкажут милость явить их милость. Ну, то есть вернуться в казарму, взяв команду на себя.

Пока вроде бы выкручивался.

Но настроение было так себе. Еще и ненастье разыгралось – вон окошки как потемнели.

Пажи и свободные от вахт кутилье суетились, как и было велено, поступательно, но не торопясь. Уже запакованы тороки с провизией, наполнены бурдюки и фляги, сбруя на перекладинах перед денниками – хоть сейчас выводи седлаться. Большая часть прислуги разбиралась с запасным оружием и ненужными в данный момент деталями доспехов, чтобы, значится, схватил и сразу погрузил. Вторая, меньшая часть, вдумчиво потрошила амуничник, как бы это сказать, аккуратно мародерствуя. Оно, конечно, некрасиво. Да только ведь пропадут и дорогие седла, и стремена отличной ковки, и мундштучные да пилямные оголовья, и седельные чемоданы из добротно выделанной двойной кожи с полотняным подкладом.

Они же большущих денег стоят, так? Так. Долго им лежать без пригляда? Или сопрут, или без всякой пользы рассохнутся, а железо проржавеет. Или пожар и тогда вообще…

– Ибо прах есьм и к праху отыдеши, - так прокомментировал мысли о возгорании заслуженный лейб-лучник, говоря мрачно, даже грустно, но достаточно громко, чтобы его услышал пробегавший мимо кутилье.

– А, начальник? – боец остановился, замерев с седлом в руках.

– Знаешь что… М-м-м… – привычный солдат начальственное мычание не перебивал. – Ты, Крюшо, караулил в доме бургомистра? Знаешь, как пройти в ратушу – там дверка такая, да?

– Так, пожалуй, что и знаю.

– А флигелек видел с той стороны? По всему выходит, там местный арсенал. Возьми Жакуя, пусть не мается дурью, и айда через ратушу прямиком туда. Поглядите хозяйским взглядом, вдруг что пригодится. Сильно сомневаюсь, что у местных жадин найдется добрая сталь, но вот кабы у нас случились заместо охотничьих арбалетов настоящие боевые – вот это было бы дело. Раздадим пажам, вдруг пригодится. Да и вещи недешевые – как мы их оставим-то без пригляда, сам рассуди?

– Э-э-эт мы враз, старшой, эт мы могем! – Крюшо заулыбался при одном намеке на расширение мародерства.

И утек, выкликнув пажа Жакуя, который бросил делать вид, что работает, вооружился здоровенным рабочим топором для беспроблемного вскрытия дверей и утек вслед.

Хозяйственный Анок успел подумать, что шеф за грабеж вряд ли заругает и что не худо бы проверить караулы во дворе и в доме. Это единственное место, которое не поддавалось визуальному контролю, ну, понятно – не поглядеть сквозь стенку, придется отрывать зад от сена и переться личным явлением. Очень не хотелось, да и зачем, но – надо. Еще один взгляд вдоль коридора: жандармы и сержанты кто в деннике отдыхает, кто при конях, остальные трудятся, лучник при черном ходе на месте, лучник при самом большом стойле, в котором заперли повязанных наемников, – бдит. Пора, стало быть.

Анри с кряхтеньем (набегался, наломался за последние дни) приподнял себя над тюком, как вдруг на улице загрохотал гром, завыл ветер, да так, что дизанье присел обратно и без всякого кряхтенья, словно юноша. Потом хлопнула дверь и в конюшню вбежал караульный.

– Командир, командир, велите запирать ставни! Сейчас ливанет, буря, ужас! Зальет к бесу!

– Да твою же мать! – только этого не хватало, подумал Анок, хотя все к ненастью и шло, – чего встал, вертайся на пост, сейчас разберемся! Ну, давай, давай, марш кругом! Знаю, что дождь, не растаешь!

Лучник обернулся к копошению вокруг амуничной комнаты, раскатывая командный рык:

– Эй, будто не слышали? Слышали? Бегом – к ставням! Затворяйте все на крючья и запоры, да проверить по два раза – не выворотит ли ветродуем! Кровля навроде добрая, не успела прохудиться, но…

Изложить стратегию во всей красе он не успел – ему не дали. Не воспарила военная мысль под давлением материальной пятерни, которая нахально против всякой субординации ухватилась за кольчужное плечо.

«Совсем ребята плохие стали, даже распекать жаль, однако придется!» – решил было Анок, медленно поворачивая голову и уже набрав воздуха, чтобы как следует от всей души…

– Эй, ты чего? Говори толком! Да что с тобой? – сказал он лучнику, который и хватал Анри за рукав.

Бравый вояка, как и думалось начальству, оказался совсем плох. Глаза навыкате, рот полуоткрыт, блеет что-то. И он покинул пост! Господа, нечто неслыханное, его лучник самовольно покинул пост при задержанных бандитах! Рожа при этом смотрелась до такой степени напуганной, или, скорее, неправильной, что вместо страшных ругательств дизанье стал участливо интересоваться.

– Ваше сияте… ше-ше, вы… Вам! Ам-м-м, на-на-начальник, поглядите, там… там… там… Оно, они, мы как бы… э-э-э…

Сообразив, что ничего путного от подчиненного он не добьется, гвардеец предпочел пойти и глянуть. На улице знатно грохотало каждую минуту, словно адские псы выла буря, вдобавок по крыше, стенам, ставням заколотил ливень, настоящий великий потоп. Все это вкупе с ржанием опять перепугавшихся коней, топотом служивых ног начисто заглушало любые звуки тише выстрела из серпентины.

Но временный карцер исторгал из себя какие-то незаконные вибрации. Определенно. Просто говоря, внутри кто-то отчаянно матерился, а кто-то или стонал, или подвывал.

– Ну и что тут происходит, господа бандиты, подонки, уголовники и прочая мразота? Хотите огрести? – спросил Анок, обращаясь к зарешеченному окошку в двери стойла.

Пленных рассадили с умом. Всех более-менее целых – рядком, руки завели за толстенную жердину и на веревку. Не дернешься, а руки под петлями не затекут, так как вязать намертво нет нужды. Крепко раненных после немудрящего лечения уложили на сено к противоположной стене.

Господа мразота вели себя… странно. Во всяком случае, лейб-гвардии лучник не мог сравнить подобное ни с чем из собственной бурной биографии. Один разбойник в середке крупно трясся и дергал головой во все стороны, непонятно, как она держалась на плечах. Его сосед, наоборот, сидел, вытянувшись в струнку, напрягшись так, что напружиненные шейные жилы было видать даже в скудном освещении. Глаза его выкатились из орбит и не моргали, а челюсти безостановочно клацали, как испанские кастаньеты. Он разевал рот и немедленно захлопывал его со всей силы, непрерывно скалясь и все тараща и тараща зенки.

Товарищи, пытавшиеся отодвинуться от беспокойной пары в середке, издавали все те незаконные звуки, что сумел разобрать Анок. Они что-то кричали и ругались.

– Эй, начальник, отсади нас, права не имеешь запирать добрых людей с психами! Видал, чего деется, начальник? Лепилу зови, а нас отсаживай, гадом буду!!!

– Поговори мне, падаль! – отозвался старший лучник.

– В натуре, начальник, будь человеком, стремно же! – продолжали подвывать откуда-то снизу и сбоку, там, куда Анри при всем желании не мог заглянуть через небольшое окошко.

Он сразу заподозрил неладное. Что если все это дурацкий спектакль, а одному из наймитов удалось освободиться, и теперь он подкарауливает зазевавшегося стража в углу денника? Проверить это было никак не возможно, если не заходить внутрь стойла. А это в свою очередь – тупейшая дурость. Коли заходить, так при оружии, да сам-третей.

– В батоги захотел, говнюк?!

– Хоть в жопу трахни, начальник, только пересади братву, это ж в натуре беспредел бескрайний… Ай, бля, ты погляди!!!

– Заманчиво, но ты меня за идиота держишь? – сказал Анри, как вдруг от неожиданности отпрыгнул.

С той стороны решетки на него смотрело внезапно и совершенно беззвучно появившееся лицо. Смотрело в упор, едва не навалившись на прутья. Лицо отличалось бледностью с уходом в синеву, без кровинки. Глаза не моргали. Зрачки не двигались. Но глаза жили. Анок мигом узнал наемника. Этот несчастный заработал двуручным топором шотландца в бедро во время драки на улице. Артерию клинок не задел, но дыра вышла знатная и кровила так, что не надо было степени по медицине для полного понимания его шансов. Маловато тех шансов.

Однако теперь он стоял и смотрел сквозь оконце. Стоял, хотя днем не мог подняться на ноги и часто терял сознание.

Раненый бандит засипел. Лицо сменилось затылком со свалявшимися с соломой волосами, и он стал удаляться, раскачиваясь в решетчатом поле зрения. Чудесное исцеление товарищи встретили залпом чудовищных богохульств, а когда хворый повернулся, натурально принялись выть, уже без всяких слов.

Анри затряс башкой, прижав руки к вискам.

Что, поведайте, любезные дамы и господа, здесь вообще происходит? И что делать ему, дизанье Службы Тела Его Светлости? Усилить посты? Поднять личный состав к бою? Но с кем? Объявить выговор и внеочередные наряды невиновным? Вздвоить ряд и… и что? Ни один привычный, годами испытанный на нем самом и им самим рецепт не казался действенным. И тут:

– Шеф, шеф! Подите сюда! – закричал вдруг караульный на посту у черного хода на улицу. – Там какая-то хрень! Мы же трупы наемников рядком выложили вдоль стены! Таперича там кто-то топчется, мабуть, горожане грабить пришли! Хотя они ж до исподнего того, чего грабить! Вот я и говорю, шеф, вы б глянули, а то в щелочку не разобрать из-за дождя этого чертова!

Анок, вовсе потерявшись в потоках всей этой нелепицы, шагнул было к черному ходу, как из денника за спиной раздалась не многоголосая какофония, в которой лучник подозревал какую-то пакость, а один пронзительный вопль, наполненный такой болью и ужасом, громкий и долгий настолько, что разом накрыл и раскаты грома, и крики в стойле. Из занятых денников разом повылетала вся подвахтенная смена с оружием в руках. А вопль все длился.

– Свет мне, быстро!!! – приказал дизанье, и кто-то сунул ему траншейный фонарь – стальную трубу с узкой амбразурой в дверце. – Пали!!!

Лязгнуло кресало о кремень, на фитиль полетели искры, огонек разгорелся, отразившись в оловянном зеркале. Сноп направленного света взрезал полумрак за решеткой. В центре жердины один трясся, второй – клацал зубами, как давеча. Раненый теперь не стоял у ворот стойла, а лежал поверх одного из бандитов, скрывая его почти полностью. Движения он совершал такие, будто вдумчиво целовал подмятого под себя человека. Сцена была дикая, с таким содомским накалом, что Анри не в первый миг понял, что смертный крик исходит именно отсюда, от этой парочки. Потому что раненый не целовал наемника.

Он жрал его лицо.

Дверь, ведущая из дома бургомистра в ратушу, оказалась заперта на ключ. Где его искать – Бог весть, поэтому кутилье Крюшо взялся за топор. Доски из отличного высушенного дуба в частой клепке выглядели убедительно. Петли с пожилинами в добрых два фута – тоже. Вынести преграду с пары ударов не вышло бы, невзирая на тяжелый саперный топор и преизрядную силушку солдата.

Крюшо взялся рубить расчетливо – вокруг врезанного в дверь замка. Дело вышло нелегкое. Приходилось целиться в стык с косяком, да так, чтобы не угодить по кованой замочной доске или массивным головкам заклепок. Но дело спорилось, лезвие раз за разом хрустело по дереву, кутилье с хэканьем выдирал топор, замахивался и бил снова и снова. Еще немного, и можно будет вставить в щель массивную железяку и отжать дверь.

Паж Жакуй завороженно следил и постоянно лез под руку с советами.

– Точнее, точнее цель! Эх, зачем из-за головы, надо не сильно, надо аккуратно! Осторожнее, черт здоровый! Сейчас топор загубишь, чем тогда арсенал вскрывать-то?! Там воротина, вестимо, покрепче слажена! Ай, надо было самому! Долго ты возиться собрался? Сила есть, а умом-то Бог обделил! Дай мне, а? Уж я бы давно! Да не попади по гвоздю, второго топора не прихватили! Наискось, наискось бери! Это тебе не в караул через день, тут думать надо!

Сопровождение закономерно бесило бравого кутилье, и он бесился – кто бы на его месте устоял? В конце концов Крюшо пришлось изругать Жакуя «бородавкой маминой писи», обещав всенепременно дать в морду, так что тот навалит полботфорта.

– Держи фонарь ровнее, остолоп, не видно ни пса! – закончил он и добавил: – Чем языком чесать, сходи глянь, кто там ходит!

– Что? Где? Да никто не ходит, это тебе послышалось! – заоборачивавшись ответил паж.

Крюшо, прошипев нечто вроде «еще и в уши долбится, придурок», рыкнул:

– Поговори мне, присосались, понимаешь, к бургундской сиське, не оторвешь, пока не порвешь! Сходи да глянь – не развалишься! Если Анри прислал подмогу – волоки ее сюда, а то знаем, их на помощь, а они по сундукам шустрить! Если просто воруют – все равно волоки, мало ли какую тяжесть со склада тащить!

– А ну как они откажутся?

– А ну тогда я сперва тебе дам в рыло, а после – всем прочим! – оставив дверь, здоровяк Крюшо поднес кулак к Жакуевой физиономии. – Чуешь, чем пахнет?

Кулак показался слуге убедительным. Он хмыкнул и пошел проверять.

Ход в ратушу был устроен в комнатке пять на семь шагов с невысоким потолком – только-только топором размахнуться. Для кладовки великовата, для прихожей – в самый раз. Над низким косяком висела лампа, которую и затеплили от фонаря, так что света едва, но хватало. Вторая дверь, теперь прикрытая, вела в бургомистровскую залу на первом этаже. Там-то чуткий кутилье и смог разобрать звуки шагов, несмотря на болтовню Жакуя, стук стали о деревяшку, а пуще всего – непрекращающиеся раскаты грома, вой ветра и постоянную барабанную дробь дождя по крыше.

Крюшо с раздражением глянул в спину пажа, который успел сделать кругом и теперь плелся на выход – бдеть.

– Трещотка задолбавшая, – тихо прошипел солдат и, обернувшись, поплевал на руки.

Пора рубить. По прикидкам, оставалось ударов пять-шесть. Ну, может, десять.

В прихожей было душно.

Смесь запахов: трудовой пот и немытые военные тела, аромат дорогого елея, который бургомистр не жалел на освещение самых заштатных помещений, прогорклое масло из их собственного фонаря. И чем-то еще потягивало. Да практически дерьмом. Или не дерьмом… Так мог бы смердеть только что вскрытый фурункул. А то еще какая дрянь, о которой думать не хотелось.

Крюшо и не думал.

Топор врубился в дверь, вторая дверь, в зал, скрипнула. И думы о вони пришли сами собой.

Вместо свежего воздуха комнатку буквально затопил тот самый смрад, густой и омерзительный.

«Не фурункул. Какой, к бесу, фурункул! Так воняет гангрена, и не просто гангрена, а человек, от нее, родимой, сдохший, обосравшись напоследок!» – вот что понял кутилье, умевший различать сорта разного амбре, как-никак – приличная карьера за плечами.

– Какого хера вы там устроили, говнюки? Нужник? Я вам обещаю, – дверь под напором стали затрещала, но еще не поддалась. – Сперва в рыло, а потом будете убирать это все руками…

– Крюшо, Крюшо, а чего это он, глянь, а! – ответил Жакуй тихим, очень не характерным для себя голосом.

Солдат обернулся, едва не таранив плечом пажа, который быстро, не разбирая дороги, семенил назад. В свете ламп, теплившихся в зале, в свете Жакуева фонаря было на что посмотреть. Точнее, на кого.

В проеме стояла фигура. Небольшая, тонкая, в длинном одеянии непонятного в скудном освещении цвета. Воняла именно она, фигура.

– Мать твою… – только и смог выдохнуть кутилье, в один миг поняв, кто замер перед ними. – Тот псих, что мы ночью заломали! Он у доктора тут лечился. Вроде…

– А он не бросится? – с надеждой спросил паж, приподнимая фонарь повыше, чтобы осветить лицо пришельца.

Не лицо, личина – бледная до синевы. Глаза неподвижные и словно из стекла. Из стекла, с той стороны коего выглядывал некто или нечто настолько злобный и чужой любым человеческим качествам, что против воли можно было завыть. Или обмочиться – что угодно, только бы не встречаться взглядами с этим. Свет, павший на морду существа, словно стал сигналом. Юноша, когда-то носивший имя Сорель де Латур-Шарези, открыл рот, протяжно застонав. Блеснули обломанные зубы. Стон перешел в хрип, а Крюшо без второго намека понял – точно, кинется. Вот прямо сейчас. Каким стремительным и чудовищно сильным могло быть это тщедушное тело, солдат помнил. А также то, что трое матерых лучников-гвардейцев в боевом облачении едва смогли взять его на кулачках.

Поэтому какие, на хрен, кулачки.

Оно бросилось, прыгнуло с места, сразу, без разбега – вперед, выставив скрюченные пальцы. В тот же миг прыгнул и кутилье. Навстречу и влево, раскручивая тяжелый, не боевой, но на славу отточенный топор.

Полет острой стали пересек путь существа. На уровне шеи, точно и аккуратно, как скальпель хирурга. Мышцы, кожу, жилы и позвоночный столб лезвие развалило, не встретив сопротивления. Голова завалилась на плечо юноши, удерживаемая лишь остатками плоти. В потолок, на стены ударил кровяной фонтан, впрочем, почти сразу иссякнув. Молодой Сорель де Латур по инерции достиг пажа, ударился, обдав того юшкой, и рухнул на половицы. Босые ноги мелко сучили в луже красной, остро пахнувшей ржавчиной крови.

Жакуй, так и не выпустивший фонаря, стоял, привалившись к стене, широко открыв рот и еще шире – глаза. Он судорожно втягивал воздух, начисто утратив волю. Из забытья его вырвал Крюшо. По-простому – грубой пятерней.

– Чего замер! Надо доложить! Да очнись, тряпка! – звук отменной оплеухи. – Шевелись давай!

– А?! – встрепенулся паж, словно разбуженный пощечиной.

– Сказал бы я тебе! А ну, пошел! – кутилье, ухватив ворот слуги, буквально поволок его к выходу.

Но позади вдруг протяжно заскрипели половицы. Паж и солдат оборотили взгляды к покинутой прихожей. При дверях стояло тело со свисающей на бок головой. Лицо превратилось в кровавую маску, на которой продолжали жить глаза, исполненные прежней злобой. Зубы клацнули, пошатнувшись, монстр двинулся на служивых. Впечатлился даже Крюшо. Он матерно завопил и огромными скачками умчался из зала. За ним семенил Жакуй, тихо подвывая от ужаса.

Ретираду провожали раскаты грома, вой ветра и стаккато, которым дождь стучался в крышу, стены и окна.

Вслед беглецам двинулось и наполовину обезглавленное нечто, совершенно не обращавшее внимания на некоторый непорядок с организмом.

Из стойла с арестантами раздавались смертные крики. Люди убивали друг друга. Зубами, ногтями, руками, убивали, забыв, что они люди, или когда-то ими были. Один наемник, умудрившийся распустить путы на руках, сорвался с жерди и добежал до дверей. Он повис на решетке, тряся ее, выкрикивая нечленораздельные мольбы. Даже руку одну просунул между прутьями, будто в попытках протиснуться наружу из денника, превратившегося в круг ада.

Через недолгие мгновения сзади сверкнули обезумевшие глаза, чьи-то пальцы вцепились в шевелюру несчастного. Нелюдская, звериная сила оторвала немаленького бандита от решетки, а потом с размаху впечатала его голову в прутья. И еще, и еще, и еще раз. Наружу полетела кровь, ошметки мяса и зубы. Бриганд испустил вой, которому невозможно было заглушить треск сокрушаемых костей, вой превратился в стон, да так и затих. Затих и наемник, только застрявшая меж прутьев рука торчала наружу, как нелепый и немой крик «Помогите!».

Из-под двери на пол потекла кровь.

Неспешная лужа расползалась все шире, затекая поверх того самого застарелого пятна, что так насторожило в ночь заезда Уго, а утром – Филиппа де Лалена.

Жандармы, лучники и прочий воинский люд, видавший всякие виды, все эти крепкие мужчины, обученные самой жестокой профессии – убивать и умирать под чужими знаменами, замерли, не в силах осознать, что же они видят. В деннике среди воплей, стонов, топота и звуков молотьбы мяса в мясо раздался громкий сухой треск.

– Они оглоблю сломали… – сказал кто-то.

И ему не ответили, лишь пялились на содрогающиеся стенки стойла, покрепче сжимая оружие. В углу напротив сидел на корточках лучник, с заиканием бормотавший неуместную доксологию:

– Glòria in excèlsis Deo et in terra pax homìnibus bonae voluntàtis, – он застрял на «бонэ волюнтатис», раз за разом повторяя строфу, которая никак не могла перескочить на «Laudàmus te».

Никто не обращал внимания и на внезапную набожность. Крик и кровь, которыми исходила арестантская, кажется, лишили людей и воли, и желаний хоть на что-то реагировать. Но ничто не длится вечно. Беснование продолжалось считанные минуты, и вдруг денник замолк. Не было более воплей, воя, хруста и чавканья, тем более жутких, что почти ничего не было видно в маленькой рамке зарешеченного оконца. А теперь и слушать было нечего. Зато рука в замызганном, сером от пота рукаве, высунувшаяся наружу по плечо, ожила.

Зашевелились пальцы, сжимаясь и разжимаясь, рука скользнула внутрь, вновь ухватив прут, а за решеткой поднялась кошмарная личина. Лежащий на боку нос, вмятые скулы и надбровья, торчащее мясо и абсолютно пустые и в то же время злобные глаза, более не принадлежавшие бандиту, наемнику и убийце. Принадлежавшие кому-то еще, кому-то неизмеримо худшему.

Он обвел взглядом собрание и тихо зарычал.

Люди в коридоре невольно попятились, лишь один жандарм сказал нечто вроде:

– Но, но, не балуй!

– Парни, господа, братцы, слушайте сюда, – неожиданно спокойно, деловым, надо отметить, тоном откликнулся дизанье лейб-лучников Анри Анок, и только сбивчивое в сословном смысле обращение выдавало крайнюю нервозность. – Быстро волоките лавки. Надо подпереть дверь, она открывается в коридор, а засов они выставят на три счета. Шевелись, братцы.

Едва услышав разумную речь и что-то похожее на ясный приказ, и братцы и господа разом пришли в поступательное движение. Жандарм, не чинясь воинской специальностью и происхождением, притащил скамейку, а за ним и пара сержантов-кавалеристов. Паж обухом топора загонял деревянные клинья под створку. Никому не нужно было пояснять, что за «они» и отчего им захочется выносить преграду. На совесть пригнанные и сколоченные доски в железной кованине отчего-то больше не казались надежным препятствием.

– И вот что, – продолжил распоряжаться Анри, по-прежнему тихо и словно бы отстраненно. – Если кто до сих пор не в полном вооружении – вооружайтесь. Считайте, у нас боевая тревога.

Народ, в самом деле – кто без шлема, кто без перчаток, внял. Под громовой аккомпанемент и перестук разыгравшегося ливня все забегали, целеустремленно заметались, бросившись к оружию. Лишь обалдевший лучник напротив того самого денника все еще не вернулся из непонятных своих эмпирей, продолжая бормотать «Слава в вышних Богу». Но начальник ему помог, обрушив исполинскую оплеуху на затылок и увесистые богохульства.

– Сраная богоматерь, а ну, встать! Тревога не про тебя сыграна, а, поповское отродье?! Молится он, как драный в жопу епископ! Служить за тебя я буду, ты, говно?!

Оплеуха такого размера оторвала бы иную голову. Черные слова такой массы раздавили бы иной трибунал Святой инквизиции. А стрелок – ничего, полетел в служебном направлении. И вовремя. Все вовремя – от подпертой двери до срочного доснаряжения. Потому что они подали голос.

Стойло наполнилось хрипами, рычанием, стонами, в которых более не слышалось боли – только голод и лютая злоба. Воротина, сами стенки – все заходило ходуном, а меж прутьев и даже через поилку, что была устроена в нижней части двери, потянулись окровавленные руки. Одновременно кто-то, надо думать, с недобрыми целями, стал ломиться в черный ход, выходивший на улицу. Но та дверь была куда основательнее и отворялась наружу, посему никому не было до нее дела. По крайней мере, пока.

– Снарядились?! Выводи коней на двор! Снимай караулы! Строимся, забираем шефа из церкви и валим отсюда! Кто как, а я сыт сраным городишком по горло!

Дизанье поплотнее нахлобучил барбют, вытянул меч и принялся с плеча рубить руки, тянувшиеся в коридор из денника. Отсеченные конечности посыпались на пол, что никак не убавило пыла и ярости тех, кто рвался в конюшню. Перекошенная морда в сочащейся юшке все так же скалилась в смотровое оконце, а дверь и стены по прежнему содрогались от ударов и натиска десятков тел.

Анри не смог увидеть, как отчлененные руки не замирают на половицах, а продолжают извиваться и скрести по дереву, – ему просто не хватило времени. Со двора ввалились трое – боец, стоявший на посту, паж Жакуй и кутилье Крюшо. Все были мокры и явно переполнены новостями самого дурного свойства.

– Старшой! Там… – караульный провел ребром ладони по шее.

– Мать моя! – это Жакуй.

– Берегись, оно идет сюда! – это Крюшо.

Что троица имела в виду, выяснилось спустя пару мгновений. В растворенные ворота пал нестерпимый блеск молнии, высветив силуэт. Лучник не сразу понял, что в вырезанной из тьмы фигуре было не так. Там, где человеку полагалась голова, головы не имелось. Анри зажмурился. Не то приводя в порядок зрение после ослепительной вспышки в небесах, а может, думал, что наваждение пропадет. Не пропало.

Еще миг спустя внутри показался давешний юноша в изгвазданной ночной рубахе. Голова болталась на ошметке плоти, вперив в собрание неживой, но отменно злобный взгляд. Де Латур-Шарези, или, точнее, то, что было им недавно, остановился на пороге, заливая пол кровью и дождевой водой. Бросок, последовавший потом, был стремителен. В пять огромных скачков нечто достигло сгрудившихся перед ним людей. И…

…повисло на мече десятника. Отличная рейнская сталь пронзила грудину, выйдя между лопаток на три ладони.

Сержант-караульный тесаком подрубил монстру ноги, а топор в руках Крюшо начисто отсек голову. Давя собственный ужас, солдаты занялись тем единственным, что умели хорошо – в три мига превратили тело в дымящиеся куски мяса и порубанных костей.

– Сдох, падаль! – выдохнул Анри, отдуваясь. – Значит, их можно убивать!

– Это, старшой… Можно оно, конечно… – рядом так же тяжко дышал сержант. – Только вот есть мнение, что замучаемся. Многовато убивать потому что. Нас на всех не хватит, мамой Христа клянусь.

Встав на парапет, устроенный вдоль стены, что огораживала двор, Анок ежесекундно протирал глаза, полуслепые в грозовой тьме, да и жалящая пелена дождя, которую нес обезумевший ветер, не добавляла зоркости. Протирал и про себя молился, не уставая благодарить Господа и безымянных строителей – за стену, не очень высокую, но каменную, за ворота, толстые и на совесть окованные. Без тарана или пушки не выбить.

А ведь не было у них ни тарана, ни пушки.

У них.

Сверкающие ежеминутно молнии, ветвистые, долгие, громотворные, давали достаточно света, чтобы разглядеть: площадь от ратуши до богатых домов напротив, от Гостиного двора до храма была запружена непроходимой толпой. Добрые бюргеры более не были добрыми. Да и бюргерами вряд ли их можно было охарактеризовать в настоящем качестве. Или просто людьми. Женщины, мужчины, старики, дети – все, кого только можно было разглядеть, тянули руки со скрюченными пальцами, скалили зубы, щелкали челюстями, издавая слитный тысячеголосый вой, стон и хрип.

Его невозможно было слышать из конюшни – громовые раскаты и буря перекрывали все. Но здесь со стены – очень даже. Дизанье понял несколько важных вещей.

Первое: толпа злобных тварей не сможет прорваться в расположение. Второе: отряд нипочем не проедет сквозь этакое половодье сошедшей с ума, а может, не вполне живой плоти.

Любые кони в нем просто завязнут. Стоит открыть ворота и – все, край. Кавалерия не сумеет взять разгон – нет места, а уж когда в ворота хлынут твари… Третье: сколько они продержатся в этой странной, но все едино – смертоносной осаде? Явно недолго. И дело не в провианте – люди попросту не сдюжат. И четвертое: шефу, Уго де Ламье, пузану Петронию со присными пришел конец. Отсюда пятое: ему, Анри Аноку, командовать обороной и что-то придумывать.

– Лук! – дизанье протянул руку, тут же нащупав поданное понятливыми подчиненными оружие.

Когда полыхнула очередная молния, высветившая треть небесной сферы, Анри всадил стрелу в глаз старику лет шестидесяти. Возраст не мешал тому прыгать и бесноваться в общем порыве в десятке шагов от стены. Не помешала и стрела, пробившая голову до затылка.

Вряд ли старик являлся живым и до меткого выстрела. Лучник успел разглядеть наверное: у почтенного горожанина не было руки, вырванной из плеча – лишь обломки кости торчали наружу. С головы содрана половина скальпа – аж голый череп виден. С такими ранениями не живут. Рядом бились, заходились в судорожном экстазе невыразимой ярости и вполне целые сограждане. Если прикинуть, сколько ударов потребовалось, чтобы проклятый мальчишка, лежащий теперь в конюшне, угомонился, каждого придется утыкать стрелами, как ежа. И поди догадайся – поможет ли.

Этого дизанье не знал. Зато в наличии исчерпывающая осведомленность о боезапасе, которая со всей ясностью говорила: никаких стрел не хватит на всю толпу. И на ее достаточную для прорыва часть – тоже.

Сиречь приплыли.

Анок выругался сквозь зубы, обернувшись затем лицом во двор. Там его ждал облаченный в железо, но слишком крохотный отряд. Недавно он мнился грозной силой на улицах сонного торгового городка. Теперь же… сами извольте судить.

Грохотал гром, раскатывая могучий глас от горизонта до горизонта. Полыхали молнии и лил стеной ливень. А гвардейцу надо было приказывать. Решать. Брать ответственность.

Сейчас, немедля. Но слова застревали в горле, как и мысли – в голове, совершенно пустой, словно ветер выдул оттуда ценные соображения, да и все прочие – заодно. Затянувшееся молчание, дошедшее уже до рискованных пределов, оборвал крик, раздавшийся от ворот:

– Старшой! Старшой! Шеф! Шеф здесь! Пробились со стороны улицы! Там тварей не так густо!

Витражи многоцветно отражали полыхание молний. Буря за стенами храма во имя Пресвятой Девы разгулялась не на шутку. Гром заставлял содрогаться стекло в свинцовых переплетах, а сполохи проникали внутрь нарядными синими, зелеными, красными и желтыми лучами. Хладный свет зарниц сливался с теплым сиянием лампад и свечей в единую ауру. Как жизнь и смерть.

– Что ты сделал, брат! Что же ты наделал!!! – дон Гектор стоял у алтарной стены, длинный и тонкий, как копье.

– То, что было предначертано. Частица Тьмы пробудилась, на моем месте обязательно оказался бы кто-то. Но оказался я. Все идет так, как должно идти! – ответил Хименес.

Сверкнула молния.

Филипп, во все глаза смотревший на пару гостей из далекой страны, в мгновенной вспышке озарения вдруг понял, узнал нечто совершенно сейчас лишнее, ненужное, не сообразное моменту. Его разум из последних сил цеплялся за прошлое, где все было если не хорошо, то нормально, в отличие от сокрушающего само понятие нормальности настоящего. Из прошлого и пришли эти черты, высвеченные небесным сполохом.

Острый орлиный нос, словно из мрамора выточенные скулы, миндалевидные глаза византийского святого – лицо в обрамлении почти седой бороды. Дон Гектор, магистр искусств и доктор медицины, или кто же ты на самом деле?!

– Это был ты! – внезапно, против воли воскликнул рыцарь, – Старик в пшеничном поле, на дороге в Геннегау! Черт возьми, это все время был ты! Но как?!..

Оба испанца обернулись навстречу столь неуместному возгласу.

– Как я и говорил, надо было оставаться в поместье у отца. Но теперь мы все здесь, – сказал дон Гектор Аурелио, брат неведомого Ордена.

– Как я и говорил, Тьма пробудилась и, как магнит притягивает железные опилки, потянула сюда людей. Нас, тех, кому суждено, – сказал Игнасио Хименес, добавив в сторону: – Впрочем, теперь здесь слишком много живых. Вы более не нужны. Сир Джон, убейте всех.

Перед амвоном уже высилась закованная в латы фигура. Шотландец покачивался, озираясь, будто впервые видел этот мир и не вполне понимал, что происходит. Неудивительно, всего минуту назад он был мертв, как четверодневный Лазарь, и теперь воскрес. Надо думать, евангельский герой тоже не вдруг сообразил, что же с ним случилось. Не сообразил пока и бывший королевский поверенный.

Зато у старого германского рыцаря с реакцией вышел полный порядок. И реакция была сугубо практической.

– Филипп, Жерар! Очнитесь! К оружию! Петроний, командуй своим! Валим обоих!

Приказывать наемникам кого-то валить оказалось не нужно. Это единственное, что они умели в любой непонятной ситуации, а с пониманием получалось плоховато. Поэтому без лишних слов в глубине церковного нефа засверкала сталь. Люди в алтаре тоже обнажили клинки. А что еще оставалось?

– Повторюсь в третий раз, – устало произнес дон Игнасио, – Вряд ли у вас получится, не усложняйте. Все равно вы все уже мертвы.

– Выкуси! – раздалось из-под забрала германца.

Синклер перестал озираться, поднял со скамьи секиру и зашагал, звеня сабатонами по ступенькам. По наспиннику его кирасы ударили стрелы, пущенные лейб-лучниками. Бесполезно. Прекрасной выделки броня была непроницаема, а большие плечевые латы, смыкавшиеся над хребтом, не оставляли щелей, куда могло бы проникнуть каленое жало. Поверенный даже не обернулся, лицо в прорези гранд-бацинета оставалось таким же недвижным, как и недавно – в смертном покое. Он просто продолжал идти, опасно приподняв оружие. Видимо, ни смерть, ни новая жизнь, если это была жизнь, его навыкам никак не повредили.

Де Ламье взревел:

– Сперва этого, все скопом! После займемся докторишкой!

И его услышали.

Наперерез шотландцу кинулись двое. Один, в бригандине, заносил клевец, второй, в старой миланской кирасе и с малой павезой на левом плече, целился тесаком.

Сир Джон мгновенно и окончательно ожил, обратившись самим собой, каким его помнили в схватке с дезертирами на улицах деревни всего пару дней назад. Быстрее молнии, быстрее, чем многие успели бы щелкнуть пальцами, он присел, развернувшись к нападающим, и пронзил пикой на тылье древка стопу парня с клевцом. Тот замер, не в силах опереться на ногу, а шотландец с невероятной силой отвел тесак обратной стороной оружия так, что второго наемника развернуло к нему боком. Удар топора в основание шеи, и все было кончено. Еще удар – первый раненый полетел в сторону с разрубленным от уха до уха черепом.

Синклер, как будто не заметив досадной помехи, поднялся на амвон и стал обходить алтарь. По доспехам вновь безвредно щелкнули стрелы.

– Бейте в ляжки, идиоты! – тонко взвизгнул Жерар.

Если Уго был медленнее стрелы, то совершенно точно опаснее. Без слов он бросился на шотландца, по всем правилам Harnisch fechten, сиречь боя в доспехах, перехватив меч левой рукой за клинок, а правой – за рукоять под самую гарду. При этом он заходил с фланга, оставив пространство для своего ученика – Филиппа.

Тот успел бросить последний взгляд на диспозицию. Гектор медленно приближался к своему испанскому визави с эстоком наизготовку. Петроний прытко бежал вокруг алтаря, а Жерар, захлопнув забрало, уже несся к месту скорой схватки. Из церкви к ним бежали наемники.

Как ни опасен сир Джон, а против такой толпы ему не выстоять и десяти секунд – так подумалось де Лалену, и он атаковал.

Точнее, собирался.

Уго успел первым. Отведя граненый подток от забрала острием, он принял страшный удар мордхау, который обрушился на него сверху вниз, центром клинка – там, где он был накрепко зажат меж латных рукавиц. Секира, попади в цель, неминуемо должна была сбить рыцаря с ног, а может – убить. Но де Ламье скользнул вперед и в сторону, пропустив топор мимо себя, и точно впечатал навершие аккурат под открытое забрало королевского поверенного. Единственное по-настоящему уязвимое место в великолепной его броне.

Таким ударом можно завалить средних размеров быка. Завалился и шотландец, тяжко и гулко громыхнув латами по граниту. Уго наступил на кирасу и без замаха всадил клинок Синклеру под мышку. Навалился. Провернул. Подождал пару мгновений, вглядываясь в дело рук своих, а потом выпрямился, размашистым и несколько картинным жестом, стряхнул кровь с меча.

Бой закончился быстрее, чем пришла подмога.

– Всегда было интересно схватиться вот с этим, – де Ламье потряс гардой в сторону тела, – Уж больно ловок казался, шельма, на топорах. Недостаточно. Теперь точно сдох. А вы чего замерли? Вон, говнюк испанский вас дожидается. Уж одного сраного докторишку в четыре лица осилите? А может, банду Петрония кликнуть? Или опять мне вся работа? Слышишь ты, клистирная трубка! Не больно ты нас развлек! Одному мне маловато! Еще фокусы знаешь? Да не стойте, взять мерзавца!

Разгоряченный дракой Уго забыл, что все увиденное раньше с большим сомнением можно было отнести в разряд фокусов. Впрочем, команда его была единственно возможной. Больше врагов в церкви не было, а с оставшимся надо было что-то решать.

И дон Гектор решил в своей обычной манере.

Пока Петрониевы ребята вместе с лучниками бежали к алтарю, верные приказу «взять», испанец с неуловимой быстротой вонзил эсток в сердце доктора Хименеса. Брат неведомого Ордена замер в финальной позиции безупречного выпада. Узкий клинок хищно подрагивал в свете лампад. Вот только на его острие не трепыхалось пронзенное тело. Доктор исчез. Не увернулся, не отбил удар, его просто не стало.

Все замерли, тупо и недоуменно пялясь на пустое место, где по всем понятиям должен был корчиться человек, но где не было ничего, кроме воздуха, в котором роились лишь растревоженные пылинки.

– Какого же хрена? – выдохнул Петроний с той стороны алтаря, который он так и не успел обежать.

– Да, какого хрена?! – Жерар заозирался, подняв забрало для ясности. – Вы, чертов испанец, объясните, что тут вообще происходит?!

Чертов испанец, дон Гектор, опустил оружие и, наверное, собирался объяснить хоть что-то, для чего открыл рот. Но ответили всем вопрошавшим с другой, неожиданной стороны. Из церковного нефа, из-за шеренги наемников, замерших перед ступенями.

– Потеряли кого? – сказал Хименес, который как ни в чем не бывало стоял за спиной коренастого мужика, облаченного в панцирь и набранный из круглых клепаных блях сервильер.

Бриганд, ойкнув, подпрыгнул и развернулся кругом… чтобы сразу же получить собственный кинжал в глаз. Он так и рухнул без звука, не заметив, как доктор успел добыть его же оружие с его же пояса.

– Можно и так, – легкое мание руки над трупом. – Можно и как-то иначе. Я ведь не напрасно занудствую: вы все уже мертвы. Не помогут ни латы, ни ваше, надо отдать должное, блистательное искусство меча – ничего. Тьма быстро овладевает мной, а когда овладеет – я смогу убить вас вчера. Смогу вчера, понимаете? А могу не убивать, потому что она завладеет вами, как уже завладела всем городом. Быстрее или медленнее, но вы станете ее частью. Частью меня, как все здесь. Справиться со мной… Ну что же, вы можете попробовать сразить время. Мне никогда не нравились пафосные речи, но придется… Я теперь время. Альфа и омега, причина и следствие самого себя. А вы, дорогие гости, вы – всего лишь огоньки над бездной, которые Тьма будет тушить и зажигать. Тушить и зажигать. Тушить и зажигать. Постепенно мы найдем и соберем все распавшиеся в давние времена осколки – следы древней битвы, которую считали выигранной. И тогда, даже если вы сумеете выбраться из города, Тьма найдет вас на краю света и сделает собой, сделает мной. Только что-то мне подсказывает, что вам суждено принять участь здесь. Так что…

Хименес пожал плечами и огляделся, будто ожидая дискуссии.

Вооруженные и опасные люди молчали, не находя слов и, что хуже, – действий. Ни характерных для себя – опасных, никаких других, хотя бы глупых. Впрочем, у лучника Мердье идея все-таки возникла.

– Да твою же мать! – заорал он. – Хрен тебе!

Тренькнула тетива. Оперенное древко, как по волшебству, возникло на ладонь ниже ключицы доктора. Тот посмотрел на пронзившую его стрелу и, помолчав, просто обломил ее у груди и отбросил, словно нечто неважное. В общем, наверное, так и было, ибо испанец не спешил падать и биться в агонии, как полагалось при таких случаях. Вместо этого он сказал:

– Господи, какие вы все утомительные. Впрочем, если желаете, можно, как там говорит сир Уго? Поиграть? Фокусы? У меня есть парочка. Во-первых…

Он приложил ладони по сторонам рта, позвав:

– Сир Джон, что вы разлеглись? Поднимайтесь.

За стеной в небесах ударила очередная молния, залив храмину недолгим светом, следом громыхнуло. Освещения оказалось достаточно, чтобы увидеть, как тело шотландца шевельнулось, и он опять начал вставать на ноги, нащупывая секиру, что валялась рядом.

– Во-вторых, вы не забыли о добрых бюргерах?

Руки его разлетелись в стороны, встрепенув рукава упелянда, словно крылья неведомой птицы. Хименес замер на миг, чтобы обвести собравшихся взором, улыбнулся и не без веселья в голосе крикнул:

– Наслаждайтесь!

За его спиной с треском распахнулись двери храма. Опять сверкнула молния. Под ее ветвистым сиянием все увидели, что ждало их с той стороны. Десятки и сотни людей. Впрочем, людей ли? Перекошенные лица, оскаленные рты, а точнее – пасти. Содрогающиеся в конвульсиях неописуемой злобы тела, скрюченные пальцы и жадно протянутые руки – вперед, в направлении жидкой шеренги бойцов у алтаря.

С воем и стоном, опрокидывая друг друга, толпа тварей, больше не людей – монстров, бросилась внутрь, издавая вой, хрипя и рыча.

Этого было достаточно. Отряд бросился бежать. Это было инстинктивное действие, без тени мысли – все просто норовили оставить между собой и смертью хоть один лишний туаз. Побежал, помчался и Филипп, более не помнивший не только аудиторского задания Его Светлости, но и самого себя. Побежал несгибаемый Уго, магистр искусств и медицины – дон Гектор, а быстрее всех – жирный Петроний. Вот только куда? Куда они собрались?

Об этом никто не подумал. Впереди их ждал тупик и скорый ужасный конец. Правда один в отряде живых сохранил остатки соображения. Юный Жерар.

– Сюда! – завопил он. – Сюда, быстро! Здесь дверь на улицу! Бежим!!!

Де Сульмон, которого самым неприятным образом поразила новая способность доктора Хименеса, весь его бенефис оглядывался, смотрел и думал, как ловчее сделать ноги. И вот теперь, когда приперло, использовал результаты наблюдений. Справа в алтарной части был устроен вход для клира, посредством которого святые отцы могли сообщаться с улицей, избегая лишних контактов с дорогими прихожанами.

Бывшие прихожане не могли разом поместиться в главный вход – их было слишком много. Да и не отличались они в нынешнем состоянии особым умом – лишь яростью. Отчего возникла давка, а спутники Филиппа смогли выгадать пару лишних секунд, которые отделили их от смерти.

Отряд бежал.

Вслед ему несся крик дона Игнасио:

– Опять вы все усложняете! Впрочем, бегите! Мы все скоро встретимся!

Не полагаясь лишь на быстроту ног, ушлые наемники, достаточно пришедшие в разум при виде пути к спасению, захлопнули дверь, принявшись тут же забивать меж створкой и порогом запасные кинжалы и топоры.

– Молодец, Жерар! – пересиливая гром и ветер, заорал Филипп. – Слушай меня! Сейчас – налево, по переулку к конюшне! На площадь нельзя – там темным-темно от бестий! Добежим до черного хода – еще поживем! Не разделяться, двигаемся плотно! Петроний, де Сульмон – впереди, мы с Уго замыкающими. Руби всех, кто не с нами! Марш!!!

Его послушались. Наемники и даже жирный трактирщик разом забыли, что он, де Лален, им не командир. Приказ был ясен и до того сообразен моменту, что сулил спасение. Дюжина выживших плотной колонной скрылась в пелене дождя, оставив за спиной страшный храм и дверь, которую уже сотрясали удары ворвавшейся толпы.

Улицы за ратушей были пусты. Никто не кидался на отряд, и это было хорошо, ведь и той памятной ночью по прибытии лучники едва уложили одинокого безумца, а днем – только ловкий Гектор смог прибить кинувшуюся на них дамуазель. Выйдет ли быстро расправиться с десятком или, не приведи Господь, большим количеством рехнувшихся, а может быть, уже не вполне живых горожан – вопрос риторический. Не выйдет.

Как только они застрянут или с площади набежит орда, привлеченная шумом драки, или те, что в храме, выбьют, наконец, заклиненную дверь, и нагонят со спины. Кстати, очень может быть, что уже выбили и теперь нагоняют. Посему быстрота и тишина, чему опустевший с этой своей стороны город очень способствовал. Как и гром вкупе со стеной дождя, достаточно шумной и непроглядной, чтобы на несколько минут скрыть тех, кто желает быть незамеченным.

Они обогнули усадьбу настоятеля, что приютилась по левую руку от храма, счастливо миновали проулок, выходивший на площадь, где через дождевую завесу угадывалась грозная тень толпы. Никто их не заметил, никто не кинулся, но…

До черного хода в конюшни оставалась сотня шагов, когда Филипп, как и было сказано, шедший замыкающим, увидел, как от колонны отделилась тень и канула в переулке, что вел в сторону от ратуши. Рыцарь, отвернув с маршрута, побежал следом, не думая о приказе не разделяться, который родился в его собственной голове.

В узине между домами в десятке туазов он увидел высокого человека, который, с его стройностью копейного древка, мог быть только доном Гектором Аурелио.

– Куда??? – крикнул рыцарь.

– Здесь мы расстанемся. Не надо меня преследовать. У вас свой путь, у меня – свой. Я должен донести в капитул о произошедшем здесь, Орден надо предупредить. И это могу лишь я!

– Зачем?

– Мы стражи мира от этой напасти! Стражи плохие, как оказалось, но лучше нет.

– Пропадете в одиночку!

– У меня шансов больше вашего. Прощайте, рыцарь! И помните! Голова, сердце, хребет – или их, – испанец рассек падающую стеной воду клинком, показывая на город за спиной Филиппа, – или их надежно не остановить!

Магистр искусств отсалютовал эстоком, развернулся на каблуках и побежал, скоро исчезнув между домами.

Де Лален собирался сказать «и черт с тобой», когда до него донеслись звуки, кои он надеялся еще некоторое время не слышать. Он вообще не хотел слышать ничего, кроме бушующей природы, пока не окажется за надежными стенами. При очередном высверке, что озарил небосвод, он еще и увидел – возле черного хода шла драка.

Отряд, не заметив потери Гектора, добрался, почти добрался до места, где и встретил плотную группу… людей? существ? Они с уже привычным не то воем, не то стоном сгрудились подле черного хода и упорно долбили дверь. При ближайшем рассмотрении до всех дошло, что это те самые бриганды, которых поубивали у Старого Порта во время дневной стычки. Той самой, что затеял и не пережил королевский поверенный. Тот самый, что и привел бандитов в город, тот самый, что теперь воскрес или, быть может, восстал. Вполне подвижны были и недавние покойники, что с учетом увиденного не поражало.

Твари не сразу заметили вооруженных людей, которые без пояснений понимали, что ожившие мертвецы стоят между ними и спасением. Поэтому атака началась молча, без приказов и боевых кличей. Ходячие тела незатейливо пластали на котлеты, справедливо полагая, что если они и окажутся живучими, как шотландец, то вряд ли будут представлять опасность в столь жалком виде.

Внезапность и то, что разбойников предусмотрительно раздели почти донага, помогли. Боя не получилось. Через пару минут бывшие бриганды были разделаны, как в мясницкой лавке, и теперь их останки корчились на тротуаре, постепенно замирая. Рыцарь же стучал в дверь навершием, повелительно крича:

– Отворяй, здесь я, Филипп де Лален! Отворяй быстро! – стучал и молился, чтобы распорядительный Анок не забыл выставить у черного хода пост.

Ведь если им не отопрут сразу – об этом и думать бургундцу не хотелось. Но дизанье оказался добрый служака. Караульный впустил их сразу, заслышав знакомый голос и знакомое имя.

– Шеф! Сир Филипп! – радовался десятник, только руками не всплескивал, как барышня. – Что в храме, как вы?

– Лучше тебе не знать. Там засел гнусный говнюк Хименес, всех провел, гад!

– Вы его? – лучник сделал говорящий жест, будто протыкал кого-то.

– Мы едва ноги унесли! Он там и управляет всем этим бардаком!

– Шеф, не хочу расстраивать, но у нас тут, – Анок указал на стойло, откуда доносились говорящие сами за себя звуки, а из-под воротины натекло целое озеро крови. – В общем, надо отступать, я уже распорядился насчет сборов. Вот только не вырваться, на площади…

– Знаю, – перебил Филипп, – я здесь сидеть не намерен, так что план такой…

Рыцарь очень радовался военной жилке бравого дизанье. Никаких лишних вопросов: как проклятый доктор все это устроил, кто это шумит за стенами, почему восстают мертвые, ведь это первый круг ада – и прочие сопли. Доклад и молча слушать распоряжения. Что и требовалось.

План получился простой. Настолько простой, что мог быть успешным. Вот только в конце появились возражения. Возражать начал Уго, а потом и Анок, невзирая на прекрасную военную жилку.

Лучники с пажами собирают все лампадное масло в доме бургомистра и идут в ратушу. В это время остальной отряд во главе с жандармами строится во дворе. Лучники открывают двери на площадь, начинают стрелять и поджигают бочонки с маслом, которые тоже бросают в толпу. Твари со всей площади рвутся к ним. Анок должен успеть запереться и бегом – к отряду. После чего ворота настежь и конница бьет в копья. За ней вырываются остальные и галопом к парому. Толпа отхлынет к ратуше – будет место для разгона. Пик и алебард, а также ростовых щитов у бестий не видно – атакующих жандармы не остановят.

– Вот только заводных коней придется бросить – может, потопчут кого, внимание на себя отвлекут. Жалко, но нам их не увести, – излагал рыцарь. – Далее. Старшим Уго. Выводи людей. На паром все сразу не сядут, надо оставить заслон. Ну да подъем на пристань единственный, там и двое в ряд не пройдут – отобьетесь. После паром возвращается, забирает остальных…

– Обожди! – поднял руку де Ламье. – Что значит «отобьетесь»? Что значит «выводи»? Отобьемся, а выводить будешь именно ты!

Германец ткнул стальной клешней в бригандину Филиппа.

– Я тоже не понимаю! – признался Анок. – Вы – шеф, вам и командование!

– Какое-то узкое место наметилось в твоем плане, дружище! – поддержал товарищей друг Жерар.

Да, приходилось признать, что ослиное упрямство наставника и правда – узкое место. Но рыцарь уже все придумал и все решил. И так выходило, что его люди дальше пойдут одни. Без него.

– Отставить! – де Лален повелительно топнул в пол. – Слушайте, и без споров! У нас нет времени! И шансов у нас немного, если не убить ту тварь в храме. Я пойду и убью. Я вас сюда приволок, так что и отдуваться мне. Тихо! Мне самому неохота страсть как, да только это единственный выход! Убью и догоню вас. Если что, переплыву реку на лошади.

– Тебя в грудь ранили, а не в голову, дружище! Что ты мелешь, послушай себя! Он убьет, а потом переплывет! Ты видел шотландца!? Ты видел, что вытворяет доктор? Его стрелой в сердце не взяли, да и остальное… Да обоих ничем не угомонить! Если после удара Уго эта шотландская тварина поднялась на ноги!

Жерар рубил воздух ладонью в крайнем возмущении, словно отметая все тезисы друга. Германец смотрел на рыцаря скептически, а лейб-лучник – возмущенно.

– Не знаю, о чем речь, да и не моего ума дело, но коли надо кого того, то идти всем вместе – так оно вернее! Геройство в одиночку – дело зряшное! Такая моя тактика и до сих пор живой, так вот бы и вам, шеф! – высказался Анри, переходя на незатейливую, но вполне понятную солдатскую лингву.

– Жерар, есть способ, – Филипп не отводил глаз от лица друга, в котором неожиданно встретил важную помощь, а теперь и серьезную помеху. – Что сказал Хименес? Кроме всякой лабуды – он часть этого места. Там висит еще одна часть – старый меч на стене. Если воткнуть его в брюхо той твари, та и сдохнет. Но если его не завалить, ты помнишь, что еще сказал доктор? Насчет «не спрячетесь и на краю мира»? Его… оно надо вывести в расход, или вот это все…

Рыцарь зачерпнул в ладонь половину окружающего мира с пошатнувшейся нормальностью.

– Это все начнется сперва в округе, потом в графстве, а потом? Что потом, Жерар?

– Я не знаю, что потом, но затея дурацкая. С чего это тот старый меч подействует, если меч нашего немца не сработал?

Де Ламье откашлялся столько внушительно, что все, замолчав, уставились на него.

– Филипп прав, надо попытаться. И насчет меча на стене – затея может выгореть. Но их там двое. Двое. Поэтому я иду с тобой. Разберусь с дохлым подонком. А ты – ты уж доберись до этой обосранной клистирной трубки. Заткнись, Жерар! И ты, молодой де Лален! Я клялся твоему отцу, так вот, клятве я не изменяю. Понял? Жерар-р-р…

Уго раскатил последнее «р» с неподражаемым собственным грассированием, и не поймешь, не то рычит, не то полощет горло.

– Вы оба психи! Но я не об этом – вижу, что вас, осла немецкого и бургундского, не остановить. Я о другом. Кто поведет отряд? Шеф – ты. А ты, Уго, его заместитель. И вы оба собираетесь покончить с собой. И?

Раздалось молчание. Именно так, раздалось – разом, внезапно и в половину полновесной минуты. Молчание иногда бывает оглушительным, как пушечный выстрел. Как подрыв штурмовой петарды. Как в этот раз. Рыцарь смотрел на де Сульмона. Уго перевел на него взгляд. Последним – Анри Анок. И все это на фоне кровавого стойла, откуда пытались выбраться запертые там монстры, на фоне черного дверного проема, за которым ярилась гроза и стояли под дождем люди, доверившие судьбу командиру.

Наконец Филипп сказал, четко разделяя слова:

– Отряд поведешь ты. Больше некому.

– Я?! Вы хоть помогите, я же никогда, я…

– Помогать тоже некому, друг Жерар. Помощь – это ты.

С первой частью плана сложилось удачно.

Едва завидев открывающиеся двери ратуши, твари в буквальном смысле обезумели, хотя куда уж сильнее. Они лезли по головам, протискивались между друг другом, ползли на карачках или просто – ползли, лишь бы добраться до шеренги лучников, что выстроились на крыльце. Чудовищная ненависть всю свою мощь устремила в одну точку.

На людей, что вышли наружу.

Служба Тела Его Светлости не подвела. Стрелы посыпались густо, не зная промаха. С тетив летела влага, чтобы тут же пропасть в дождевом буйстве, а капли брызгами разлетались на пути оперенной смерти, что стремилась навстречу другой смерти – олицетворенной. Лучники били быстро и точно. И так же бесполезно. Тварям стрелы не причиняли никакого вреда.

Но и не подвели, исправно стараясь навалиться и порвать. Стараясь так, что пространство перед воротами стало быстро освобождаться.

Волна бесноватой плоти готова была захлестнуть тонкую линию гвардии. Смять и поглотить без следа. Но парни с пламенеющими крестами на ливреях твердо стояли на позиции, пока через их головы в толпу не полетели зажженные бочонки с маслом и факелы. Анок отдал приказ – и перед носом у атакующей массы захлопнулись тяжелые дубовые створки.

Тысячеликое, тысячемордое коллективное оно, из чьих глаз смотрел кто-то один, пыталось разнести дверь, и, может быть, через некоторое время не выдержали бы никакие засовы. Но вой толпы и грохот грозы вдруг перекрыл звук чистый и звонкий. Горн серебряно призывал жандармов к атаке.

Растворились ворота.

В рассевшееся крыло толпы, которое утратило ту смертельную плотность, ударила кавалерия. Ударила крепко – броней и доспехами, копьями и конскими копытами, валя и разбрасывая тела, по одиночке бессильные перед стальным валом. Бессильные до поры. Ведь их было очень и очень много. А отряд, недавно грозный и неотразимый, на поверку оказался совсем маленьким. Но пока жандармы пробивали настоящую просеку, уводившую всадников из ловушки, что казалась безнадежной.

И никто, в том числе ни одна тварь, не обратила внимания на две пешие фигуры, что вышли через черный ход и направились к храму по проторенной дорожке.

Что-то было не так с голосом, который раздавался под церковными сводами. Как будто гулял он не между стен и стрельчатых нервюр, а между ушей – прямо в голове. В головах людей, которые не могли бы понять ни слова на старом, давно изменившемся языке. Но они понимали, даже Ровный, который мог уверенно сей язык понимать в написанном виде, но никогда не слышал. Даже чекисты, вообще не слишком дружные с заграничными наречиями.

– Ты напрасно вернулся, старый доктор.

Тяжелый бас, низкий и рокочущий, с дефектным грассирующим «р». И шаги. Лязгающая по дереву сталь, не легче голоса.

Наконец латные башмаки выбили это из каменных плит – что бы ни спускалось по лестнице, оно было здесь, рядом, в нескольких десятках метров. Из-за закрученных в спираль ступеней выступила огромная фигура. Не было на ней черной костюмной пары и старомодных штиблет. Потертую шляпу на голове сменил шлем, а все остальное – доспехи.

Но антиквар и чекисты узнали его сразу. Тот жутковатый господин, что едва не превратил Петербург в филиал ада. Тот, что заставил их, вооруженных дробовиками, бежать от парка Лесотехнической академии, а потом – из города и страны. Тот, кого художник Понтекорво упорно именовал Тенью, выделяя голосом заглавную букву «т». Тот, кого старик, похоже, знал, или, по крайней мере, знавал. Тот, кто, без сомнений, в свою очередь, водил знакомство со стариком.

Только всего этого не могло быть. Пережитый опыт кричал Ровному: очнись, может, хуже того, происходит в реальности. И если ты сейчас не примешь ее – сдохнешь.

Предательские представления о должном цеплялись за это самое – должное. Цеплялись накрепко и сами собой.

«Отличная миланская готика! – проносилось через голову Кирилла необязательное. – Причем не просто так, а в германском стиле, аlla tedesca! И не конец пятнадцатого века, которого в любом приличном музее увидишь, а середина столетия, край – годы шестидесятые, редкость!»

Спасительные, но такие губительные по причине крайней неадекватности мысли, проведя антиквара профессиональными тропами, вернули с аукционных небес на бургундскую землю. Потому что контекст прочитанной книги, пропавшего города Сен-Клер и этих лат, делали еще более невозможным человека внутри самих лат.

Ведь это, это… Это! Этого не может быть! Пятьсот лет!

– Сир Уго де Ламье, – художник церемонно поклонился. – Не буду врать, что рад встрече, но я, мы здесь не за радостью, мы здесь ради одного незаконченного дела.

Уго де Ламье!!!

Дядька Филиппа де Лалена – персонаж истрепанной рукописи, призрак прошлого настолько далекого, что при прочтении он казался всего лишь… тенью. Или Тенью?

Высокий джентльмен, которого Ровный до сих пор не мог, не был в состоянии признать тем, кем он являлся, повернув голову в шлеме, указал на него латной рукавицей.

– Господин антиквар! А вы счастливчик. Стоял за вашей дверью и думал, убить вас или подождать? Оказалось, правильно не убил. Вы настолько любезны, что принесли книгу сами. Я чую рукопись. Да и не пройти в Сен-Клер без нее, место закрыто Хозяином, а она – ключ. Эх, кабы знать заранее, не пришлось бы провести столько дней в вашем интереснейшем городе. Город хороший и люди замечательные. Очень отзывчивые! Остаться подольше очень соблазнительно, но кто мог подумать, что наш доктор окажется таким шустрым и так здорово напугает вас и вас, господа инквизиторы. Что, кстати, он вам наплел? – шлем повернулся к чекистам. – Вы вообще знаете, кто это? Или, как обычно, доктор не посвятил в детали собственной биографии? Как он теперь представляется? А то профессий, званий и имен у него припасено куда как много!

– Ты слишком много болтаешь, Уго, – оборвал излияния художник, которого рыцарь отчего-то называл доктором. – Пора переходить к делу. Где твой хозяин?

– Уго… – фигура в доспехах заметно вздрогнула, даже массивные наплечники подскочили. – Имени у меня нет. А Хозяин есть. Не думаю, что он до вас снизойдет, зачем? Мимо меня вам не пройти, а значит…

Бецкий передернул затвор, взяв дробовик наизготовку. Его движение тут же повторил Быхов.

– Знаешь, что это, мужик?

– Вы думаете управиться этим?

– До сих пор получалось, – сказал майор и, больше ничего не говоря, выстрелил.

Двенадцатый калибр в гулком помещении оказался голосист – эхо так и разгулялось, волнуя огоньки свечей и лампад. Рассеялся прозрачный пироксилиновый дым, а в левой стороне кирасы стала видна круглая пулевая пробоина. Человек, даже не покачнувшись, извлек из ножен огромный меч с клинком более метра длиной. На улице, будто отозвавшись выстрелу, зарокотало. Видать, собиравшаяся весь день гроза – собралась.

– Странно, но я не могу нащупать ваших слабых мозгов, – задумчиво пробасил человек. – Чаще всего это простое дельце. Наверное, наш дорогой доктор мне мешает. Что же, раз так, начнем.

Из-за глыбы алтаря выпрыгнул чертом из табакерки второй полицейский. В самом деле, куда бы он делся? Его заметно трясло, что живо напомнило Кириллу наркомана Богуслава – такое же синюшное лицо и глаза навыкате. Не прекращая скалиться, бывший страж порядка поднял пистолет, но пальнуть не успел.

Два ружья в руках инквизиторов оказались быстрее, а руки не дрожали. Картечь из «Бинелли» Быхова снесла бельгийцу верх черепа, а Бецкий угостил его сразу двумя пулями в грудь и живот. Мощные патроны «магнум» свалили полицейского с ног, он задергался на полу, слепо шаря руками, а ботинки его выбивали по плитам какую-то немыслимую чечетку. Инквизиторы сразу навелись на рыцаря, а майор крикнул:

– Ровный, не тормози, оружие наизготовку!

За окном опять громыхнуло, на этот раз ближе и значительнее, а в витражах отразилась первая за ночь молния. Послушный команде антиквар вскинул старенький, но, как обещали, очень надежный дробовик к плечу, ощущая, как вся военная справа, напяленная на отвыкший от подобного организм, мешает и давит. Паче всего путался нелепый меч, что навесил на него еще днем запасливый Быхов.

И чекисты, и антиквар напрочь выпустили из боевого расписания художника Понтекорво. Кирилл просто не мог прийти в себя, что и о чем думали сотрудники конторы неизвестно, но куда дедушке с его смешной шпагой, если в деле сразу три мощных ствола?

– Прикрывайте, господа! – внезапно звонко воскликнул он, отдав салют клинком.

– Куда, чертов дед?! – Бецкий потряс оружием в негодовании, так как старикан пересек линию стрельбы.

Чертов дед и правда отличился. Он резво подбежал к ступеням кафедры, где высилась фигура в полных латах, и, приняв изысканную фехтовальную стойку, наставил шпагу. А рыцарь просто поднял меч. Стальная громадина с настоящим заточенным ломом, каковым казался меч для непосвященных, являли чудовищный контраст с престарелым гражданином в шляпке и узким клиночком в руках.

Рыцарь был неправдоподобно быстр. Не ожидаешь такого от человека в массивном железе с головы до пят, в котором и пошевелиться трудно. Он всего лишь сделал шаг, слегка развернув корпус, как его оружие обратилось сияющей радугой, которая пересекла художника крест-накрест.

Точнее, пересекла бы.

Старик ушел из-под первого взмаха, а второй смог проводить в сторону плоскостью шпаги.

Антиквар против воли зажмурился. Услужливое воображение нарисовало разваленного пополам художника, ибо не то что отразить – заметить удары на такой скорости представлялось чем-то выше людских способностей. Но ничуть не бывало.

Меч, повинуясь инерции и услужливой помощи дедовой шпаги, пролетел мимо цели. Длинный выпад, и острие устремилось к открытому лицу. Укол должен был пробить голову до затылка, но рыцарь без затей повернул шлем, шпага безвредно скрежетнула по бронированному нащечнику. Не замахиваясь, враг рубанул художника по опорной ноге, но тот легко отбил клинок, разорвал дистанцию и тут же, пригибаясь, нанес пару уколов, метя в подмышечные вырезы нагрудника.

Попал он или нет, Ровный заметить не смог, зато рыцарь, более не размениваясь на игру клинков, пнул старика латным башмаком в грудь. Понтекорво приподняло над полом, и он отлетел метра на полтора, растянувшись на граните.

Фигура в броне вновь подняла оружие, но тут заговорили дробовики. Быхов, Бецкий и антиквар, увидев, что больше никто не стоит на линии прицеливания, обрушили шквал свинца. Картечь высекала искры из стали, а тяжелые пули дырявили ее… вообще никак не повредив человеку внутри старинной скорлупы.

Однако не обращать внимания на выстрелы он не мог и, вместо того чтобы броситься на упавшего художника, атаковал стрелков.

«Да не может он двигаться так быстро!» – успел подумать Ровный, потому что рыцарь в четыре лязгающих прыжка, как заправский спринтер, почти достиг трех друзей, которым пришлось уносить ноги. Они порскнули в стороны, так как рукопашная с неуязвимым для огнестрельного оружия монстром казалась форменным суицидом, да, пожалуй, таковым и была.

Быхов побежал к алтарю, где все еще дергался полицейский. Майор, показав спину, – к противоположной стене. А Ровный, откуда прыть взялась, – к скамейкам для прихожан, перепрыгнув первую не хуже крученого жеребца. Рыцарь помчался именно за ним, грохоча по проходу между лавок.

Обогнать его невозможно – сразу понял антиквар, перескакивая через второй ряд скамей, а после и через третий. Человек в доспехах поравнялся с ним, запыхавшимся и потерявшим разгон, пошел вдоль лавок, деловито помахивая мечом.

Опять грянули выстрелы, притормозив рыцаря на пару секунд.

– Прыгай оттуда, Кира, быстро!!! – заорал Быхов от алтаря. – На меня!!! Шевелись!

Майор Бецкий принялся стрелять, а до Кирилла дошло, что его преследователь хоть и очень ловок, но через спинки скамеек в его броне не больно поскачешь. Поэтому, опираясь руками, он исполнил команду буквально – попрыгал в сторону капитана. Тот сидел на корточках и возился с чем-то разложенным на полу, чем именно, антиквар не понял. Не понял, пока до его ушей не донеслось шипение гранатных запалов, и тогда Ровный начал торопиться по-настоящему.

Он перепрыгнул последнее препятствие и бросился к колоннам, где дожидался Бецкий, паливший из пистолета. Видимо, в ружье вышли патроны. Одна за другой через голову антиквара полетели три колотушки, а его самого майор втащил за каменный столб.

Грохнуло. И еще раз, и еще.

Замечательная акустика так здорово разнесла звук взрывов, что антиквар перестал что-либо слышать. Он скорее ощутил, как по защищавшей его преграде ударили осколки и воздушная волна. Потом, словно через вату в ушах, шандарахнуло опять. И все стихло. Лишь звон в ушах не прекращался.

Майор и Ровный высунулись из укрытия.

Прямо перед ними валялся меч. Скамьи, спинки в том месте, откуда драпал антиквар, были опрокинуты и пощеплены. А из-за них в боковом проходе торчали неподвижные латные ноги.

– Выкусил, ты, говно! – надрывался с амвона Быхов, словно сошедший с ума пастор, на коего с недоумением взирал витражный Христос. – Я ими не только тебя, танк!.. Знай наших, чучело!!! Четыре гранаты, а! В лузу!

И уже спокойнее:

– Все живы? Отец, ты как?

Понтекорво, совсем по-стариковски охая, поднялся с пола. На груди его манерного старомодного пиджака отпечатался след огромной стопы. Художник потер ушибленное место, вздохнул, кивнув, вроде как в норме.

– Ох, ловок ты, дед! Я уж думал, этот тебя пошинкует! Ну да ничего, супротив гранаты, эх, сами видели! Между прочим, Слава, я пустой, не поделишься БП? – капитан залихватски махнул рукой в сторону Бецкого, который, скинув ранец, принялся извлекать запасные гранаты.

– Вы рано празднуете викторию, кхе-кхе, – сказал Понтекорво, покашлял и поднял с пола шпагу. – К нам идет кое-кто похуже. Или вы запамятовали, что это всего лишь Тень? А вот и Хозяин.

Все замерли, лишь Быхов продолжал распихивать гранаты за пояс. От левого прмдела в самом деле раздавались шаги. Но пуще них о приближении чего-то недоброго возвещало ощущение силы. Да, именно ее – энергия, непредставимая мощь наполняла помещение. Казалось, за стеной дышит атомный реактор… Нет, неверно.

Приснопамятный РБМК рядом с тем, что приближалось, шло к центральному нефу, был не более той магнитной шарманки, что так любил покрутить старина Фарадей в далекую викторианскую эпоху. Храм переполнялся силой от стен до конька крыши, от дверей до алтаря. Вот-вот – и камни разлетятся от невероятного ее давления.

В голове антиквара шумело, и это не были последствия подрыва немецких колотушек в замкнутом помещении. Перед глазами залетали мушки, как после долгого бега или бессонной ночи. Наваливалась вялость, руки и ноги стали словно ватные.

Он только и мог что смотреть туда, куда уставился художник, прямой и несгибаемый, будто древко копья.

Что выйдет к ним навстречу через считанные секунды? Монстр, чудовищный дракон о трех головах, Годзилла – гость из смешного японского синема или огромный боевой робот? Что еще может излучать столь напряженное могущество, от которого воздух густеет и меркнет молниевый блеск по ту сторону окон. Или это зрение подводит со страха и усталости?

Но нет, глаза не подводили антиквара, пусть и расшалились перед взором незваные мушки.

Но нет, не Годзилла появился в центральном пределе.

Среднего, а пожалуй, небольшого роста человек. Похожий на кого угодно, только не на боевого робота. В потертой стеганой куртке, к подмышкам, подолу и стоячему воротнику которой были пришиты кольчужные полотна. Высокие остроносые сапоги. На голове вместо шлема – шапочка с отворотами. Он шел, опираясь на меч в ножнах, будто на посох. Гладко выбритое лицо с правильными чертами принадлежало парню лет двадцати пяти – двадцати семи. Вот только волосы, выбивавшиеся из-под убора, были прихвачены сединой, а от нижней губы до подбородка змеился шрам.

Выглядел он не грозным, скорее – усталым. А в сравнении с предшественником еще и очень невзрачным. Однако сила перла именно от него, что поняли, почувствовали, ощутили все, стоило ему появиться под сводами.

Пришелец заговорил.

Опять слова раздавались сразу в голове, в мозгу, едва не разрывая плоть вибрациями адской мощи.

– Желаю здравствовать, господа. Добро пожаловать в Сен-Клер, что на реке Уаза.

Он оглядел гостей, коих столь любезно приветствовал. А самого визитера приветствовали громовой салют и сполохи молний, высветившие весь храм, будто исполинская фотографическая вспышка. По окнам принялся лупить дождь. Да вот незадача: свет, звук, буйство стихии, разыгравшейся от души, – все это стало приглушенным, далеким и каким-то неважным.

– Вижу, все в сборе. И всё в сборе. Рукопись, что вырвала часть этого места и не дала закончить начатое во времена оны. И вы, господа. Роль курьеров вам удалась. Книгу я забирать не буду, она и так на своем месте. Осталось немногое, – он указал на художника и антиквара. – Вы, господа, мешаете. Ты, старый друг, когда-то сбежал, хотя должен был остаться. А ты – проводник, исполняешь роль, которую когда-то исполнил я, а значит, тоже умрешь. Вам, воины, придется умереть после. Прошу не усложнять, ведь все идет так, как должно. Круг замкнулся, целостность этого места восстановлена. Почти. Дело за малым.

Сказав так, человек спокойным шагом направился к четверке друзей. Словно речь шла о самой примитивной обыденности, о чем-то давно и прочно решенном.

– Он знает, – кивок на художника, – что должно случиться. Осколки будут собраны воедино. Город закрыт, войти вы смогли, но выбраться не удастся никому. Время умирать.

Инквизиторы открыли огонь. Ровный не смог. Его переполняло чувство полной обреченности. Он не сомневался, знал, что пули, мечи, картечная осыпь, взрывчатка – все это бесполезно.

Едва грохнули выстрелы, как человек исчез, чтобы вновь появиться на амвоне, где недавно Быхов так ловко кидал гранаты. Антиквар не удивился. Может быть, устал, но скорее – зачем расходовать последние силы души на нечто предопределенное?

– Доктор, старина, ну просвети же спутников! – сказал человек. – Я само время этого места. Вы пытаетесь застрелить время? Я мог убить вас час назад, могу и теперь. Вы просто упадете замертво, потому что я лишил вас жизни час назад. Доктор, ты же знаешь о нарушении причинности? Я причина и следствие всего, что происходит в этом месте, я остановил время, я замкнул его в бесконечный круг. Вы дошли до храма только потому, что здесь все началось и здесь должно закончиться.

Человек пожал плечами.

– Впрочем…

– Да не пошел бы ты на хер! – капитан вместе с матерной тирадой выпалил картечью, правда без всякого эффекта, кроме грохота, больно ударившего по ушам. – Одного завалили и тебя завалим! Я, Слава Быхов, дрянь безобразная, клянусь крепким гвардейским словом: убью, кем бы ни был! Я умею играть в эти игры!

– Игры? – человек показался с правой стороны алтаря. – Где-то я это уже слышал. Ну что же, развлекитесь напоследок.

Он поднял руку в приглашающем жесте.

Опять блеск молнии и гром. А после – лязг открывающихся запоров. Двери – все двери храмины распахнулись. И в них неспешно стала втекать орда мертвецов. Все те, кто пять веков таился в домах и на переулках, в подвалах и на площадях древнего города. Изрубленные, утыканные стрелами или почти целые, а то и вовсе нетронутые тела в старинных одеждах. Они были трачены временем, но до странности целые для пятивековой старины. Как и их хозяева.

Множество их.

Наверное, сотни, за спинами коих читались еще и еще сотни.

С мертвыми, высохшими лицами, но очень живыми, жаждущими глазами.

Все они, покидая завесь дождя на улице, заходили внутрь, и бежать было некуда. Перестрелять, упокоить, перерубить такую массу оживших тел – полноте, не хватит ни патронов, ни гранат, ни человеческих сил. Тем более что у алтаря находился тот, кому не страшно никакое оружие.

Вишенкой на протухшем торте стал человек, поднявшийся между развороченных лавок. Доспехи его были изрублены осколками и пулями, но сам он казался невредимым.

«Четыре гранаты – и хоть бы хны, похоже, мы добегались!» – подумал антиквар.

И тут сверкнула молния. Ослепительная, яркая, родившая гром орудийной силы, что заставила дребезжать стекло и сами каменные стены. Что-то случилось, что-то непредвиденное. Что-то, не имевшее отношения к разрядам атмосферного электричества, но последовавшее прямо за ними.

Когда стих гром, на площади… запел горн. Его серебристый звук был настолько живым, настолько чуждым всей окружавшей мертвечине, что само время остановилось. Остановились и покойники. Даже человек у алтаря в немом удивлении округлил глаза.

Раздался звон множества подков, бьющих в брусчатку, которым вторил старинный боевой клич. Дождь за спинами орды взвихрился, явив силуэты десятков людей с копьями и мечами в руках, которые принялись рубить, топтать и колоть тварей.

Художник с улыбкой повернулся к амвону.

– Замкнул время в круг, говоришь? Это второй шанс, старина! Не рассчитывал на такое?

Шпага опять взлетела острием вверх, а после – на отлет в сторону.

– Прикройте спину, друзья! – попросил художник и направился к невысокому человеку.

Тот лишь пожал плечами, даже не думая обнажать оружие.

– Не помогло тогда, не поможет и теперь. Здесь не бывает вторых шансов.

– И все-таки ты удивился, старина! – Понтекорво неожиданно юным и сильным голосом легко осилил шум схватки в дверях. – Значит, ты не всесилен, значит, пришло время танцевать!

– Танцуй, испанец, танцуй.

Филипп и Уго добежали до проклятого храма. Бежали быстро, не таясь, благо грохот схватки, долетавший с площади и все удалявшийся, говорил сам за себя – тварям есть чем заняться. Наконец они достигли алтарной двери. Та была распахнута, а топоры и кинжалы, которыми ее заклинили, валялись в лужах рядом. Простой вывод – бестии смогли выбить створку и теперь бьются с отступающим отрядом, следовательно, церковь пуста.

Точнее, там наверняка остался кое-кто нужный.

Дождь хлестал по латам, рассыпаясь на броне сотнями брызг. Тяжелые капли стекали по клинкам, сверкали в вы-сверках молний, падали на мостовую, навсегда сливаясь в единый поток.

Друзья остановились при дверях.

– Ссыкотно? – спросил Уго, скалясь под откинутым забралом.

– Нет, – ответил Филипп.

– Ну и дурак! Потому что мне – ссыкотно.

– И чего, – рыцарь тряхнул меч, будто рассчитывал избавиться от вездесущей влаги. – Так и будем стоять, пока не проржавеем насквозь?

– И то верно, – Уго взялся за рукоять бастарда поплотнее и шагнул в храм.

Там ничего не поменялось. А так подумать, что могло измениться за полчаса отсутствия? По-прежнему трепетали огоньки свечей, превратившиеся в оплывшие огарки, мерцали лампады, а разъяренная гроза не уставала пронизать сиянием витражные стекла. Разве что тел наемников, порубленных Синклером, не было. Видать, поднялись, как и все остальные.

Зато королевский поверенный оказался на месте. Он стоял в проходе, между скамеек для прихожан. А на переднем ряду вальяжно расселся доктор Хименес. Они ждали. И дождались.

– Вы быстро вернулись, друзья! – голос из полумрака звенел неподдельной радостью. – А то я начал переживать, не порвали бы вас! Такая, знаете ли, могла выйти проза! Но нет! Маневр с отвлекающим прорывом задуман блестяще, браво! Как только началось, я сразу сказал: эти упрямцы идут назад. И правда! Ну что же…

Уго, слегка наклонив голову, прошептал:

– Займись доктором, а я отвлеку шотландца. Первый раз неплохо получилось, – с последними словами он захлопнул забрало, накинув крюк на петлю.

Германец двинулся на мертвого, теперь без сомнений мертвого, сира Джона. Тот шагнул ему встречь. Зазвенела сталь – секира снова схлестнулась с большим мечом войны.

Молодому бургундцу, который тоже успел закрыть салад, надо бы озаботиться, подумать, как он возьмет противника, способного мгновенно исчезать и появляться в любом желаемом месте. Но рыцарь не думал, он бежал. К амвону, по ступенькам – за алтарь. Туда, где в полутьме высились силуэты епископских кресел.

– Куда же вы, юный друг! – пропел Хименес. – Мне казалось, вы дадите последний бой, как положено рыцарю! Примете смерть и все такое! А вы бежать! И куда, спрашивается! Глядите, ваш товарищ сражается!

Посмотреть было на что.

Дела у де Ламье складывались не так блестяще, как первый раз. Поверенный, пользуясь собственным неумирающим статусом, пропустил несколько ударов, а после, выгадав момент, так хватил старого воина молотом на обухе двуручной секиры, что начисто снес его с ног.

Теперь Уго отбивался от сыплющихся тяжких ударов, лежа на спине, отползая, силясь встать.

Помочь ему Филипп не мог. Точнее, думал, что может, использовав один шанс из… сотни, тысячи?

Наконец рыцарь добрался до горнего места и замер, насторожив меч. Он обводил мир, суженный до рамки смотровых щелей, ищущим взглядом. Взлетает и падает топор, звенит железо, Уго пока жив. Трепещут свечи и лампады, а на улице гремит гром.

Молния.

Храм на мгновение засиял заемным светом. Где же проклятый болтливый испанец? Снова молния. Филипп увидел, как де Ламье встает под градом ударов, значит, сумел вывернуться. Значит, еще повоюем, ведь против двоих бессмертных тварей в одиночку не выстоять. Выстоять бы вдвоем…

Внезапно рыцарь ощутил пустоту в руках. Только что он сжимал меч – и вдруг его не стало. Нежданная сила навалилась, отбросила Филиппа к стене, о которую он ударился, лязгнув тыльными сегментами наплечников. Перед ним стоял доктор, вооруженный его, де Лалена, собственным мечом доброй пассаусской стали. Одной рукой Хименес упирался рыцарю в грудь, а другой – направлял острие в глазную прорезь.

– Вот так. Вот так, – испанец хмыкнул. – А ведь можно было обойтись без совершенно ненужной и утомительной возни, без совершенно ненужной боли. Вы не можете убить меня, вы и ваш упорный друг разве не поняли еще, что легче заколоть воздух? Я часть этого мира, а он – часть меня…

– Слышал уже и все с первого раза понял! – просипел Филипп.

Правая рука его уже нащупала то, к чему он стремился. Рукоять древнего меча, который помнил еще взятие Иерусалима, а теперь висел на стене и ждал своего часа. Рыцарь левой ладонью сжал клинок, нацеленный ему в лицо. Движением локтя сверху вниз смог сбить кисть на груди и отвести острие. А потом, вложив весь вес, всю ненависть и ярость, с доворотом корпуса вогнал старое железо под ребра доктора Хименеса.

В сполохе молнии на полмига блеснули буквы, вваренные безымянным кузнецом сталью в сталь: In nomine Domini.

– Не мне, но имени твоему, – сказал Филипп.

Клинком пронзил одежду, кожу и мышцы, глубоко погрузившись в плоть. В широкий дол потекла густая, вязкая кровь. Дон Игнасио отскочил, смешно подпрыгнув на пятках.

– О-о-о, ты достал меня! Ты воткнул в меня немного стали! – издеваясь, кривляясь, заголосил он. – И что теперь де-е-елать!

«Неужели все-таки конец?!» – успел подумать рыцарь, когда лицо доктора внезапно изменилось.

– Меч в животе, какой кошма… – он осекся, уставившись на торчавшее из его тела оружие.

Кровь потекла быстрее. Кажется, рана начинала дымиться. Ноги испанца задрожали, он рухнул на колени, силясь вытащить из себя клинок, ухватившись за рукоять двумя ладонями. Без сомнений, он умирал. Меч, бывший частью храма, города, самого этого места, рассек чары, привязывавшие жизнь.

– Этого ты не учел, хитрая сволочь! – торжествующе крикнул бургундец.

Но происходило что-то еще.

Уго за амвоном добивал шотландца, смачно и отборно ругаясь. Но нет, еще что-то. Хименеса покидала не жизнь, то есть не одна она. За спиной дона Игнасио вставало черное сияние, не излучавшее света, бесформенное и обладавшее всеми формами. Осколок Тьмы за пределами всех миров явился вновь, вмиг наполнив и переполнив огромный храм и даже само представление о полноте, оставаясь при этом ничтожно маленьким, как точка, и бесконечно большим, как небосвод.

– Так вот как это происходит… – прошептал доктор, вытащив, наконец, меч из своего тела. – Теперь ты заплатил цену, рыцарь. Ты теперь… Как вам такой фокус…

Беглый брат неведомого Ордена упал лицом вниз, а рядом по полу зазвенел клинок, помнивший еще взятие Иерусалима. Сияющая Тьма, бездна без конца, проклятый Осколок переместился, если он вообще мог двигаться, если в этом была нужда. Он восставал над молодым рыцарем, поглощал его, впитывался в него, становясь им, сдаваясь ему, превращаясь в него.

Дикая, ни на что не похожая боль пронизала Филиппа де Лалена. Он ощутил себя огромным и многоликим, всем и ничем. Его суть раздирало на мириады других, вливая их в него и его в них. Он был и не был, чтобы в конце ощутить себя не просто единым – единственным. Иным.

Метаморфоза. Перерождение. Сознание гасло и рождалось вновь. Его тело передвигало ноги и, кажется, что-то говорило или пыталось сказать.

Последняя мысль Филиппа, которая принадлежала только ему, пронеслась через голову, раскалывающуюся на бесконечные частицы бытия: «Как вам такой фокус? Кажется, я тоже учел не все».

Уго думал, что шотландец никогда не затихнет. Де Ламье удалось встать, применив давно заученный прием. Теперь поверенный судорожно бился на полу, а Уго, придавив его коленом, вгонял меч в бреши доспеха, чтобы разрубить то, что положено. Как там отчебучивал хренов Гектор, мать его, Аурелио? Мозг, хребет, сердце? Кажется, то существо, которым стал Синклер, подобным правилам не подчинялось.

Но вдруг мертвый сир Джон замер, став по-настоящему мертвым.

В любом случае де Ламье очень на это надеялся, ибо выковыривать неубиваемое тело из доспехов еще раз он бы просто не смог – слишком устал. Голова гудела после удара обухом, еще поглядеть, во что превратилось армэ и сколько встанет ремонт. Сильный, но уже очень немолодой организм будто бы выжали досуха. Болело все, кроме ресниц, да и они, если подумать…

Справился? Навроде да.

Рыцарь кивнул сам себе и тяжко поднялся на ноги.

Открыл забрало, глянул по сторонам. Звуков драки слышно не было, лишь шаги, которые он узнал сразу. Из-за алтаря выступил его воспитанник, чьи латы оказались изрядно заляпаны кровью. В руке он сжимал старомодный одноручный меч.

– Где клистирная трубка? Впрочем, чего я спрашиваю. Значит, получилось! Ну что, ты не ранен? Надо бы выбираться…

Уго поднял глаза. До этого он разглядывал латы ученика, гадая, нет ли повреждений. Но теперь он глянул в его лицо. И то, что сияло за ним. Вокруг него. В нем. Сияло без света, излучая лишь тьму, а точнее, настоящую Тьму. Он видел ее один раз, прямо здесь. Единственный раз в жизни ему захотелось немедленно умереть – от ужаса. Он очень хотел никогда больше… Но это оно – черная звезда поднималась над Филиппом, юношей, которого он учил и клялся защищать.

Поднималась над ним, падала в него, поглощала его.

Губы молодого рыцаря беззвучно шевелились, наконец, огромным усилием воли он смог выдавить понятное слово, которое беззвучно произносил раз за разом.

– Беги!

– Что?!

– Беги! Беги! Беги!

Рука его бросила меч, который со звоном подскочил перед Уго.

– Беги!

И рыцарь побежал. Подхватил клинок с пола и побежал.

Прорыв вышел нелегким.

Жерар несся в голове отряда, потеряв копье в чьем-то туловище на выезде с площади. Широкая улица, где могли проехать четыре всадника в шеренгу, позволяла применить удар рыцарским клином. Но она была недостаточно широка для маневра. Твари сыпались из окон, выпрыгивали из переулков, гнались вслед, но люди пробились.

Не все. К пристаням вышли не все – кого-то похоронило на улицах под волнами мертвой плоти. Отчего-то твари отвязались, вторую половину пути их никто не преследовал. Когда конь Жерара, запаленно поводя боками, достиг выхода на пирс, юноша успел слегка успокоиться и привести мысли в порядок, тем более что дождь, как бывает при сильной буре, внезапно иссяк, а небо начало заметно светлеть. Гроза уходила. Светлело и в жераровой голове.

Занималось утро. Где утро, там и новая надежда.

Значит, первым делом завести отряд на причал. Потом выставить охранение. Перевезти, кого получится, на ту сторону, выстроить бойцов и там – мало ли что. Вернуться, забрать остальных. И, чем черт не шутит, дождаться упрямых ослов – Филиппа и Уго, которые словно с ума взбесились, до того им вошла за темечко идея погибнуть героями.

Бросив повод пажу, де Сульмон первым вбежал на пристань, где увидел… паромщика.

Тот самый угрюмец, одна нога короче другой, вытертые шмотки и отвратительная собачонка. Тот самый, что вез их через реку, кажется, сто лет тому. Просто удивительно, сколько всяческой дряни может приключиться всего за сутки.

Мужик стоял на плоту, пришвартованном у пирса. И молча пялился на юношу.

– Эй, милейший, удачно, что ты на этом берегу. Запускай на борт, словом, поехали отсюда. Ну, ты чего? Язык проглотил?

Жерар трусцой подбежал к парому и попытался шагнуть на него, чтобы привести хозяина переправы в чувство. По щекам надавать хаму или еще как.

Но помянутый хам повел себя и вовсе неожиданно. Он пихнул Жерара так, что тот едва не опрокинулся навзничь.

– Да ты, что ты себе… я тебя!!!

– Нет, – просто ответил паромщик.

– Ну держись!!! – Жерар в лютой злобе, еще не отойдя от драки, рванул было меч, но паромщик отвесил ему такую оплеуху, что шлем зазвенел под голой рукой, а юноша все-таки упал на спину, громыхнув по доскам.

– Нет, – повторил паромщик.

К Жерару бежали воины. Кто-то грозно матерился, кто-то обещал лодочника утопить, кто-то доставал топор с поясного крепления – яснее тысячи слов.

– Нет! – голос рокотнул, не хуже давешнего грома.

До того это получилось убедительно, что отряд встал. Так они и стояли. Одинокий сермяжный мужик с собачонкой и шеренги воинов, облитых сталью, яростью и кровью. И злобные люди, обученные убивать и умирать, не двигались.

Потому что за спиной паромщика стояла не собачонка. На месте дворового кабыздоха мерещилась тень худшего ночного кошмара – здоровенная тварь о двух головах с клыкамисаблями, когтями-кинжалами, смрадным дыханием и жутким четырехглазым взором.

– Нет! Город закрыт! Вы все – все оплатили дорогу сюда. Обратно не выйдет никто! И не думайте переплыть реку – вынесет обратно! Возвращайтесь!

– Но куда? – простонал Жерар, накрытый страхом вместо недавней бодрящей ненависти.

– В пекло. Или сидите здесь, мне все равно.

– А заплатить…

– Вам нечем платить, – отрезал паромщик.

И тут за спинами раздался знакомый бас, раскатывавший «р» в таком грассировании – не понять, не то рычит, не от полощет горло. Через линии бойцов проталкивался Уго. Его собственный здоровенный меч лежал в ножнах, а вооружился он каким-то до нелепости старым клинком.

– Уважаемый, у всего есть цена, – сказал де Ламье, вышедший вперед.

– Цена – это жизнь, – ответил паромщик.

– Я готов заплатить, пусть молодой уезжает. Я останусь вместо него.

Повисла тишина, нарушаемая только удалявшимся громом. Паромщик размышлял секунды три, а потом кивнул головой.

– Идет. Молодой, проходи, остальные…

– Эй, погодь! А мы? Поделимся по жребию и, – рядом с Уго, как по волшебству, вырос лучник Мердье. – И тоже, ну ты понял! Брат за брата!

Паромщик обвел всех тяжелым взглядом исподлобья, вперившись в оконцовке в лейб-лучника.

– Вам нечем платить. Вы все мертвы. Вам нечего тревожить живых, проваливайте! Молодой, заходи, цена уплачена.

Воины молчали, потрясенно переваривая услышанное. А Жерар не молчал, он почти голосил.

– Ты чего собрался делать, старый ты черт?! Я так не могу, я…

– Цыц! – Уго нахмурился, как умел делать, наверное, только он, мигом укротив юношу. – Жерар, я поклялся быть при Филиппе до конца. И клятву сдержу. Молчи, не перебивай. Де Лален младший не придет. Он остался здесь, значит, и мне судьба. А ты слушай. Держи этот меч. Я видел, он может убить бессмертного. Когда-нибудь он пригодится. Держи суму…

Германец повесил на плечо Жерара переметный седельный чемодан.

– Здесь твоя дурацкая книга. Закончи ее, людям должно знать все, что здесь случилось. Никто не поверит, знаю. Но когда настанет пора – поверят и воспользуются. Поэтому никому не показывай, допиши и спрячь. Сейчас это важнее всего, ты понял? Просто кивни, не надо мямлить! Это твое последнее боевое задание! Ты вроде стал браться за ум, я тебя вообще не узнаю. Так постарайся не обосраться в самом конце! Пошел!!!

Дождь совсем перестал. Затих и ветер. На реку полз жирный предутренний туман. Под его кровом исчезал паром, на котором еще некоторое время можно было разобрать корявый силуэт паромщика, стройного юноши в бригандине и шлеме, боевого коня-дестриэ светло-серой, почти белой масти. Первым пропал в тумане конь, слившись с его прядями, последним – молодой воин, стоявший у кормовых перил, а потом и сама корма. Лишь скрип лебедки еще некоторое время и мог напомнить, что на переправе работал плот.

Воин, в свою очередь, мог некоторое время видеть товарищей на причале. Несколько оборотов лебедки, и о городе Сен-Клер свидетельствовали самые высокие башни – ратуши и храма. Стоило лебедке поскрипеть еще – пропали и они. Последним напоминанием стал зычный голос Уго, прорвавшийся сквозь туман:

– Допиши и спрячь, допиши и спрячь! Не обгадь все дело, молодой дурень!

Солдаты и жандармы спускались на берег. Им предстояло возвращение. Последними причал покидали Уго де Ламье и Петроний.

– Чего ты такой кислый, толстяк?

– Как-то очень странно все вышло, – пропищал трактирщик.

– О да, твоя последняя авантюра не задалась! – подтвердил Уго.

– Я и говорю, странно.

– Зато, похоже, смерть от болезни тебе не грозит, так что гляди веселей! Сколько мы с тобой знакомы? Лет тридцать?

– Да уж, прошлое у нас на двоих весьма занятное и чертовски долгое.

– Будущее может быть еще интереснее, ведь ты умеешь пользоваться самыми неожиданными шансами. Так, дружище?

– До сих пор справлялся.

– Вот теперь узнаю неугомонного Петрония!

– Заткнись, Уго, без тебя тошно.

Так под звуки необязательной, почти домашней трепотни замыкающие вслед за отрядом канули на улицах города Сен-Клер.

Без подмоги, которая взялась невесть откуда, друзья не выжили бы. Да и с нею выжили чудом. Мертвецов было слишком много, и на каждого уходило слишком много патронов. Антиквар, майор и капитан стояли в проходе между рядами скамей, поливая вход огнем.

Однако разрываемые пулями и картечью мертвецы приближались, лезли по телам упокоенных или просто лишившихся подвижности и через минуту должны были захлестнуть маленькую шеренгу, что упорно продолжала извергать дым и пламя.

Ровный уже не думал о бесполезности сопротивления. Он просто стрелял. Но мысли в голове оставались. Точнее, всего одна. Какого лешего не нападает Тень? Тварь слишком сильна и стремительна – дробовиками не отбиться. Но высокая фигура в изломанных доспехах не шевелилась, стоя там, где ее уложили гранаты.

Впрочем, скоро стало совсем жарко, а значит, не до самых полезных мыслей.

– Пустой! – заорал майор.

– Заряжай, прикрою! – отозвался Быхов и двумя выстрелами разнес головы паре самых шустрых мертвяков.

В его дробовике оставалось три патрона. Еще чуть – и придется идти в пистолеты.

Ровный помнил, что его положение чуть лучше – он успел набить магазин смертоносными цилиндриками последним и теперь мог стрелять еще пять раз. Но потом выходило, что все-таки пистолет. А может, меч, то есть рукопашная, ведь зарядиться заново им не дадут. Бестиям оставалось пройти метров десять, и слава Богу, что атакуют они строго в лоб.

В тылу бился художник, зарубивший, кажется, дюжину мертвецов.

Дробовик антиквара опустел. Последние два раза выстрелил майор и схватился за пистолет. Руки капитана Быхова уже некоторое время расцветали не громогласными снопами огня двенадцатого калибра, а куда более скромным речитативом девятимиллиметрового «Глока». И тут натиск тварей ослабел. Попросту они прекратили лезть с площади. Их место заняла шеренга закованных в сталь людей, прикрывшая дверной проем, а в храм ворвался квартет с клинками наголо. Вел их невероятно толстый человек, на пузе которого с трудом помещалась кираса.

Он тремя взмахами рассек покойника перед собой, закричал тонко, завопил, указывая тесаком за спину трех друзей. Понятно без слов, помогите своему, здесь мы разберемся.

«Почему Тень не шевелится, неужто выжидает?» – подумал антиквар, разворачиваясь кругом.

Вовремя.

Художник с поразительной для его лет легкостью увернулся от топора, которым саданул человек в долгополом одеянии сильно выцветшего синего сукна в кровавых потеках. Топор был не боевой – рабочий, а поэтому медленный. Человеку когда-то сожрали, обглодали половину черепа, что не убавило ему сил и прыти, но явно не прибавило ловкости. Понтекорво смог поймать мертвеца за вооруженную руку, толкнув плечом на второго покойника. Их оставалось в алтарной части храма всего двое – остальные валялись изрубленные на полу.

Шпага пропела свои песни, вонзившись в хребет долгополого, затем под лопатку, а после – в основание черепа. Со страшной, неуловимой скоростью.

Последнюю тварь смерть и перерождение, видимо, застали во сне, судя по съехавшему на ухо ночному колпаку и плиссированной рубахе до колен, в прошлом отличавшейся снежной белизной, а теперь – блеклой серостью. Покойник отбросил содрогающееся, но еще стоявшее на ногах тело с нелепым топором в руках – и острие клинка просквозило его череп между глазом и переносицей. Серая рубаха попытался схватить шпагу, но смог облапить лишь пустоту, а старик повторным уколом рассек мертвое сердце, а после перерубил шею.

Перемещение вбок, разворот, шпага взлетает к потолку, чтобы просвистеть вниз, замерев в нижней второй позиции. Движения быстрые, энергичные – аж капли крови брызнули с плоскостей и граней. Понтекорво оглядел поле боя.

Латники при дверях сдерживали натиск толпы. Четверка, зашедшая в храм, рубила ожившую нежить. Инквизиторы и антиквар набивали магазины ружей. По непонятной причине исполин в доспехах стоял как вкопанный, склонив голову, будто разглядывая нечто одному ему ведомое между лавок. И не атаковал. Пока все шло как нельзя лучше…

«Нет!» – пробежала спасительная мысль, и старик кувырнулся вперед, не раздумывая, не рассуждая зачем.

Бросок рыбкой, доворот плеча, группировка и перекат в группировке. Только вот шляпку потерял. А мог бы потерять саму жизнь – позади сверкнул меч. Длинная полоса стали в руках у вновь появившегося человека в стеганой куртке. Жуткого человека.

Полутораручный бастард вжикнул лезвием в том месте, где полагалось быть правому плечу художника, закончив путь примерно на уровне левого бедра. Мимо. Человек с лицом юноши и взглядом, который был наполнен всем и ничем, недовольно цыкнул, вновь занося оружие.

Одновременно произошло многое.

Старик вскочил со шпагой наотлет. Антиквар и капитан лязгнули затворами, возвещая о готовности к стрельбе. Громыхнуло «Бенелли» Бецкого. На фоне свалки у дверей шевельнулся стальной гигант, широким шагом направившись в сторону горнего места.

Тот, кого Понтекорво называл Хозяином, просто шагнул в сторону, пропустив сноп картечи, разнесший вдребезги позолоченный семисвечник на алтаре.

– Принять бой напоследок – благородно и очень глупо, – длиннющий меч лег на плечо. – Впрочем, такие порывы были близки и мне.

Выстрел.

– Опять не попал! – молодой рыцарь спускался по амвонным ступенькам, глядя на Бецкого, чья картечь превратила в дуршлаг серебряную вазу с высохшими цветами.

Майор, скосивший взгляд за спину, скомандовал:

– Отец, Ровный! Опять этот здоровый гад зашевелился! Прикройте спину! Быхов, не стой, огонь!

– Зачем? – спросил рыцарь, пожав плечами, но его слова потонули в грохоте и дыме.

Инквизиторы били на бегу, норовя взять цель в два огня, пока той вновь не пришло в голову исчезнуть. Польза такого маневра рисовалась крайне сомнительной, но что оставалось?

Художник Понтекорво грубо, очень по-русски и от души выматерился, чем мог бы удивить спутников, случись для этого досуг. А потом выматерился еще раз, завидев, как потерявший голову антиквар с надсадным криком несется навстречу Тени, разряжая ружье в кирасу. Досуга не случилось.

Чем и о чем думал Ровный, теперь уже не узнать. Точно не головой. Бросок на огромного противника выглядел безумием. Он мог поднимать мертвецов, он едва не превратил население мегаполиса в орду кровожадных тварей, покорных лишь ему и жажде убийства. Он пережил подрыв четырех гранат. Но мог… да просто сломать антиквара голыми руками пополам.

– Куда, чертов идиот?! – заорал художник, беря разгон с ясным пониманием, что не успеть. Кирилл бежит и добежит до Тени первым. За несколько секунд до того, как ноги донесут старика к схватке, а это слишком долго. И не будет никакой схватки. Ему, художнику, сейчас надо было рубиться с Хозяином. Только у него был хоть какой-то шанс – клинок против клинка. Но он не мог бросить антиквара. Хотя бы не попытавшись его спасти. Не мог.

Дурацкая инициатива Бецкого, куда он полез со своей пукалкой, неужто не ясно, что стрельбой дела не решить, поломал весь расклад, и карты, только что легшие в пользу друзей, в пользу живых, смешались. Бой опять балансировал на дьявольски остром лезвии, и враг, имеющий серьезное преимущество, мог легко столкнуть его в нужную для себя сторону.

«Дерьмо! Шансов и так почти не было, не обманывай себя!» – подумал старик, пожирая метры между собой, антикваром и Тенью.

А Кирилла будто парализовало в той его рассудочной части, которой он всегда по праву гордился. Не узнать теперь было в перекошенном обличье того степенного повелителя пистолей, статуэток, вазонов, живописи в растресканных подрамниках и прочего драгоценного старья. Не узнать еле живого от страха и общей ненормальности происходящего человека, что пытался не сойти с ума в проклятом городе.

Оскаленный в боевом кличе рот, вытаращенные глаза и руки, извергающие огонь и свинец. Тяжелые пули прошивали кирасу Тени, заставляя вздрагивать могучего рыцаря. Но тот не обращал на эти досадные мелочи ни малейшего внимания, шел по проходу, отмахивая покалеченными латными руками в такт шагам.

Выстрел, выстрел, выстрел!

Три дыры в нагруднике, пять шагов до врага.

Бельгийский дробовик пальнул последний раз и заглох, возвестив о пустом магазине. Антиквар один движением скинул с шеи ремень, ухватил ружье за ствол, крепко, с хэканьем всаживая приклад в шлем.

Рыцарь ухватил цевье стальной клешней и, одним движением вырывая оружие из рук Ровного, отшвырнул «Браунинг Авто 5» далеко за скамьи, как нечто лишнее. Кирилл, гортанно вскрикнув, пожалуй даже, взмемекнув, дернул из ножен старинный меч с дурацким, уродливым эфесом, который пересадили благородному оружию в семнадцатом веке.

Полыхнула молния.

Тускло блеснул клинок. Переточенные лезвия, поработавшие на совесть, но не утратившие остроты, широкий дол с вваренным сталью в сталь клеймом. Описав широкую дугу, он обрушился на бронированную шею, но цели не достиг. Да и не мог, наверное.

Огромная кисть в латной рукавице метнулась встречь, перехватывая гарду. Меч замер, трепеща стальным телом. А рыцарь отвесил такую оплеуху, что Кирилла бросило спиной на скамью, начисто выбив дух. Оружие, старше самого храма, где разворачивалось сражение, осталось в руках врага.

Он не обратил никакого внимания на поверженного антиквара, с шагом отбив шпагу, которую подоспевший художник попытался вонзить в глазную прорезь, тем же манером ахнул старика железным запястьем в скулу. Того снесло, как сваркой срезало.

Ноги выше головы, руки в стороны – и Понтекорво улегся подле Ровного.

Драка с самого начала до самого конца заняла хорошо если пять секунд.

Тень, переложив меч в правую руку, устремила шаг к схватке у алтаря, там, где инквизиторы бились с Хозяином.

Точнее, пытались биться.

Выстрел, шаг, еще выстрел, шаг.

Бецкий целил с упреждением, норовя поймать неуловимого человека там, куда он переместится, уходя от пальбы Быхова. Такого класса маятник не умел качать ни один инструктор по практической стрельбе, а майор их повидал немало, включая пару настоящих виртуозов старой школы. Рыцарь с лицом юноши и глазами тысячелетнего мертвеца побил их всех.

Но, как точно знал Бецкий, бесконечно уворачиваться не сможет никто. Статистика не позволит. Да и любые быстрые ноги в конечном итоге от картечи не унесут. Надо попасть, хорошо попасть единственный раз. Дюжина девятимиллиметровых шариков убить эту тварь не смогут – майор иллюзиями себя не тешил. Но делов наделают. Сбить с ритма, остановить маятник хоть на секунду, и тогда капитан и майор нашпигуют цель свинцом, как гуся в сезон охоты.

После можно сходить врукопашную.

Как оно перенесет разбитый прикладом череп, перемолотый хребет и десяток пуль из «Глока» в сердце? Если что, и за ножи можно взяться.

Бецкий был уверен: коли что-то облачено в плоть, значит, плоть ему нужна. Ну а плоть уязвима. Только бы гад снова не исчез, как ему это удается, что он там плел про время?

Так что расчетливо, шаг и выстрел, с упреждением.

Майор не попал. Зато попал Быхов, которому сегодня здорово везло. Изрядная часть осыпи рванула бедро рыцаря – полетели куски кожи с высокого ботфорта. Он споткнулся, замер, нелепо подняв клинок. И тогда Бецкий разрядил, как в тире, два оставшихся выстрела ему в грудь. Еще раз – Быхов.

Инквизитор в три прыжка достиг рыцаря, успев скинуть дробовик с застежки на тактическом ремне. Приклад пошел в челюсть, плавно и надежно, как учили когда-то на рукопашном бое в гвардейские десантные годы. Вот не думал, что пригодится, а поди ж ты. Ростом противник не задался – чуть выше мелкого Быхова. Высокий и крепкий майор был уверен, просто видел, что не промахнется. Страшный удар снесет с ног, раскрошит кости, выбьет глаза из орбит, а там…

Где-то на границе сознания, никак не участвовавшего в рефлекторных, намертво заученных движениях, возник старый анекдот насчет мексиканцев, которые взяли на перестрелку ножи.

«И меч тебе не поможет…» – подумал майор.

Но меч помог.

Рыцарь и не в секунду даже, в долю сердцебиения пригнулся, шагнул навстречу, пропустив приклад над головой, а широченная крестовина меча зацепила Бецкого за шею, мгновенное давление – и он полетел через бедро рыцаря на пол. Перехват меча за рукоять, клинок размашисто хлестнул по дробовику Быхова, который тот заносил для удара по затылку. Шаг вперед с левой, навершие по дуге снизу вверх приходится в подбородок капитана и тот падает, как громом сраженный.

Гремит тот самый гром.

Между лавок поднимается антиквар и силится встать художник. Инквизитор скорчился под ногами рыцаря, под занесенным мечом. Второй – майор, отбив рукой в падении, будто на уроке самбо, махом вскакивает, опять подхватив дробовик для удара.

Бесполезно, ведь по ступенькам поднимается стальная Тень, которую прикладом точно не остановишь. И до Бецкого всего три шага. А в руках – меч. Впрочем, тем рукам оружие не слишком потребно.

Что-то кричит толстяк в доспехах, добивающий очередного мертвеца у входа в храм. Что-то вроде «у-о, уо, о-и, о-и». Воет, что ли?

Майор бьет прикладом, опять, точно и четко – в голову. Но рыцарь, развернувшись в стойке, перехватывая клинок рукой, колет навстречу – под ребра инквизитора. Тот успел опустить локоть, но острие, скользнув по руке, входит в бок на пол-ладони. Рыцарь тянет оружие на себя, отворяя кровавый ручеек, и вновь заносит оружие на укол.

Рядом выросла Тень, и меч, воздетый железной дланью, падает, все разгоняясь, на…

Чертов швейцарский мизерикорд.

Кстати, с чего я взял, что он именно швейцарский? Не ведаю. Просто разгулялся он в моей бедной голове сверх всякой меры. Живу с болью и проклятым кинжалом я очень давно. Больше, чем могу вспомнить. Но теперь – с перебором даже для меня, который, кажется, ко всему привык. Да вот – не ко всему.

В прежние времена…

Какие еще времена? Времени там, где живу я, не существует. Одни только болотные огоньки над бездной. Да и меня, если вдуматься, не существует. Словом…

Когда-то давно швейцарский мизерикорд гасил мою жизнь в доли секунды, доли настолько маленькие и стремительные, что я как будто и не жил никогда. Как будто меня нет и не было. Но потом я появлялся опять. Без памяти, без сознания, без я. Лишь умение искать и умение забирать жизни, да еще высокое жилистое тело в придачу.

Интересно, чье.

Вот такие мысли и вызывали тот дрянной кинжал, который я постоянно поминаю. Раз – и нету меня. Боль. Новая боль, и я снова есть, снова ищу и убиваю, бросая чужие жизни в тот водоворот, что зажигает наши огоньки. Зажигает и гасит. Потому что я всего лишь Тень. А тень кто-то должен отбрасывать, не так ли?

В прежние времена. Ну хорошо, заткнитесь, я и сам помню, что нет у меня никакого времени.

Помню.

Это очень странная штука – помнить. Помнить что? Коли нет я, нет и памяти. Но она есть. Смутная, опасная, зыбкая. Значит ли это, что есть и я, обладатель того самого высокого тела?

В прежние… прежде… Теперь кое-что изменилось. Я перестал гаснуть. Не гасну и теперь, даже теперь, когда чертов мизерикорд забили в висок по самую гарду. Больно очень, а я все еще здесь. Облаченный в латы с огромным мечом в руках. Его тяжесть странно привычна. Тяжесть доспехов странно привычна, как будто тело давно и накрепко умялось под это старое железо.

Я помню.

Хозяин сказал:

– Ты вернулся.

Я ответил:

– Вместо меня ушел молодой. А я – я поклялся. Защищать, служить, бла-бла-бла, ты знаешь. Никуда я не уйду. Мне идти некуда. И незачем.

Хозяин сказал:

– Так и должно быть. Теперь ты – моя Тень.

Именно тогда пришла боль, и я погас впервые. То есть прежние времена – это не иллюзия, они и правда были? Времена и прежние? То есть когда-то был кто-то, кто мог давать клятвы и пытаться их не нарушить? Были друзья, исчезнувшие в тумане, как не было их. Был молодой, вместо которого остался кто-то… Я!

Теперь, в центре бушующей силы, в центре настоящего шторма, которым обернулась вечно спокойная бездна, я должен исправить ошибки. Несколько кусков мяса, чьи жизни мне назначено было забрать, вернув похищенное, пришли сами. Кажется, они разговаривали, а я отвечал. Тяжкое это дело, доложу вам, вслушиваться в болтовню, когда из черепа торчит здоровенный кинжал, а его еще и проворачивают в мозгу.

Те куски плоти – на диво упорные. Даже мне не удалось взять их там, где назначено. Я тянусь, но не могу нащупать их сознания, такие слабые, чаще всего гаснущие, как свечка на ветру. Но не эти. Старый человек не дает. А до крупного рыхлого, того, что с книгой, вообще не дотянуться. Наверное, из-за книги, ведь это она похищена, она не дает замкнуться кругу.

Удивительно ловкие и упорные существа. Старик отлично размахивает сталью. Потом раздается грохот… Настоящая дьявольщина, я почти дотянулся до того рыхлого, с книгой, но раздался грохот. Кажется, какое-то подобие штурмовой петарды в очень маленьком цилиндрике. Извольте видеть, я не могу пошевелиться. Латы, которые стоили двести гульденов, пробиты и порваны, а тело приходится приводить в порядок. И думать.

Думать, невзирая на кинжал в мозгах, что весьма затруднительно.

Думать над тем, а какого беса вообще происходит? Что я такое. Что я здесь делаю – сплошные вопросы.

Хозяин бьется с теми ловкими и упорными. Бьется вместо меня, поклявшегося защищать и служить, вместо его Тени. Но позвольте, если я клялся ему в прежние времена, было время, когда и он не был Хозяином – настоящим Хозяином, воплощением бездны, где загораюсь и гасну я?

Меч. Не мой, большой меч войны, а другой – старый. Я его помню. Представляете?

Кто-то рубит марионеток, бездумные тела, обращенные бездной. У бездны нет рук, ног, глаз – нужны чужие. Как и чужие жизни, силой коих бездна норовит склеить саму себя. Теперь пришли люди, не покоренные всесильной бездной. Но этого не может быть. Однако – может!

Почему?

Ответ пришел сам собой. Они пропали в тумане. И теперь появились опять. Вернулись в карусели времени, которую закрутил в городе Хозяин. Стоп. Пропали в тумане? Как те, в прежние времена? Как те, или это они и есть? Но тогда я помню, знаю и их тоже, как и старый меч в моей руке?

Что-то кричит толстяк в доспехах, добивающий очередного мертвеца у входа в храм. Что-то вроде «у-о, уо, о-и, о-и». Воет, что ли?

– Уго, Уго, очнись, очнись!

Уго.

Старик вроде бы тоже звал меня…

Уго.

Уго де Ламье. Приятно познакомиться. Я очнулся. Сон без конца, наполненный болью, мириадами смертей, мириадами возрождений, чтобы искать и забирать жизни по воле Хозяина, по воле бездны, у которой нет ничего, кроме стремления собрать себя воедино. Сон и существование, грозившее обернуться вечностью, вечностью страшнее любой смерти. И теперь я, Уго де Ламье, очнулся.

В дверях храма рубит направо и налево жирный Петроний. Старый лучник Анри и его ребята. Пара жандармов и сержанты на крыльце среди моих марионеток. Полноте, моих ли? И Хозяин.

Хозяин, вонзивший сталь в одного из людей, воинов, пришедших со стариком.

Хозяин, которому я, Уго де Ламье, принес клятву и стал его Тенью.

Но теперь я очнулся.

Кирилл, тяжко дыша, поднялся, опираясь руками на скамейки для прихожан. Хороший удар в голову стряхнул с него боевую одурь, тот чудовищный укол адреналина, заставивший бежать, орать, стрелять и рубить без тени мысли и рассуждения. Но теперь антиквар смог оглядеться.

Из оружия – пистолет в модной тактической кобуре. Монстры заняты солдатами из прошлого, а откуда они еще могли появиться? Но вот у алтаря – беда. Человек с мечом повалил обоих инквизиторов. Тот человек, чья мощь, казалось, могла развалить каменный храм и стереть с лица мироздания весь город, один вид его вселял даже не ужас – он почти уничтожал сознание. Зачем ему оружие? Однако он скрестил его с чекистами и победил.

Два взмаха клинка.

Потом умрет он, антиквар.

Что-то подсказывало: смерть была бы не самым плохим финалом, его ждет нечто худшее, достаточно поглядеть на ходячих тварей.

«Неужто и я? – подумалось Кириллу. – Жадный хмырь Петухов, куда ты втравил однополчанина?»

Тень в доспехах почти добрался, добралась… черт знает, какой род верно использовать в данном случае. Добралось? Рыцарь вонзил клинок в Бецкого. Кажется, конец. Еще один удар и – все. Тень заносит меч, его меч, отнятый, как кукла у дошколенка. Теперь точно…

Рыцарь в стеганой куртке нацелил острие, перенес вес на левую ногу. Укол стремителен и точен – в шею, в горло. Меч в железной длани высокого рыцаря в доспехах падает на…

Антиквар зажмурился.

Но древний клинок с ужасающей силой вдарил по оружию Хозяина, почти вывернув его из рук. Эхом громового раската зазвучал голос:

– Филипп, нет!

Ровный открыл глаза. Два рыцаря стояли друг перед другом. В стороне, припав на колено, майор пытался рукой зажать рану.

– Филипп, нет!

– Филипп? Ты вспомнил? Странно. Не должен был.

– Я уплатил изрядную цену, Филипп, за то, чтобы вспомнить.

– Значит, старый наставник, ты больше не нужен. Привык к твоему виду, но что поделать. Умри.

– Нет, Филипп.

– Вот заладил! Нет и нет. Да! Ты умрешь, так или иначе. Ведь ты – моя Тень.

– Нет, – повторил рыцарь.

– Да! Я не Филипп, он давно мертв, я – Хозяин, а Тень… будет новая, здесь полно отличных тел. Старик привел двух отличных воинов, нам обоим пришлось повозиться. Выберу любого.

– Нет, Филипп, – голова в шлеме склонилась в знак согласия. – Это значит, я свободен от клятвы. Защищать мне больше некого, и служить мне больше некому.

– Ты больше не нужен, старый наставник.

Меч в руках Хозяина ожил. Ожил и меч Тени.

Клинки схлестнулись в смертельном соединении. Огромный полутораручный бастард, позубрив древнее лезвие, метнулся выше и рычагом на плоскость вышиб оружие из руки высокого рыцаря. Старый меч, сверкнув, отлетел в сторону.

Тень, стремительно шагнув, ухватила Хозяина за предплечье. Тот разжал левую, плененную руку, отведя бастард для последнего точного укола.

– Не пытайся исчезнуть во времени. Ведь я – все еще твоя часть, и я здесь, тебе не уйти, – пророкотал голос Тени.

– Зачем, Уго? Я победил, как и дˆолжно. Зачем исчезать, уходить?

И сбоку, откуда-то из-под ног, пришли слова.

– Вот зачем.

Бецкий ухватил рукоять древнего оружия, зачем-то изуродованного неуместным эфесом. И, как был, окровавленный, стоявший на коленях, прямо с колен прыгнул вперед. Сталь, выкованная в незапамятные времена, прошедшая войны и забвение на чьем-то хвастливом ковре, метнулась, вспорола воздух, рассекла стеганую куртку под кольчужным полотном, погружаясь дальше, и дальше, и дальше в тело рыцаря с лицом юноши и глазами тысячелетнего мертвеца.

Тот выронил меч, со звоном запрыгавший по полу, и медленно повернулся к инквизитору. Майор выпустил рукоять, оставив клинок погруженным в бок Хозяина до половины. Кровь, которой положено было высохнуть в пыль, а пыли обратиться молекулярным прахом сотни лет назад, густо полилась по полу, закрывая старинные стальные буквы, гласившие In nomen Domini.

Бецкий полез в задний карман, достал пачку сигарет, зажигалку и принялся закуривать. Хозяин покачнулся, но на лице его играла улыбка.

– Ничего не поменялось, воин. Тело – это просто тело. Одно или другое. Теперь – твое. Ты знаешь, что сейчас будет? Старик рассказал или, как обычно, самое интересное приберег?

Инквизитор затянулся и выпустил дым.

– Эт, братишка, не просто тело, ха-ха-ха! – смех прервал кашель. – Кхе-кхе, черт… Крепко ты меня проколол…

Эт, братишка не просто тело – это жизнь. Нет другой цены. Жизнь за жизнь.

– Правильно, – сказал рыцарь. – И твоя жизнь теперь принадлежит Тьме. Цена уплачена.

Рыцарь начал оседать, ноги его больше не держали. Кровь лилась все обильнее, а рана, кажется, начала дымиться.

– Надо же, старый меч работает по-прежнему, – и повторил: – Цена уплачена, воин.

– Еще нет, – ответил инквизитор.

Что-то менялось. Над Хозяином и вне его поднималось нечто. Нечто, не имевшее формы, сиявшее настоящей первородной Тьмой, которая была до света, до нашего мира. Нечто ничтожное, как точка в пространстве, и громадное, как город. Нечто, заставившее антиквара, немо следившего за схваткой, зажмуриться. Нечто настолько непредставимое и могучее, что даже живые мертвецы замерли, обернувшись навстречу явлению оно. Бой в храме и рык, стон, вой на площади затихли.

Слуги внимали пришествию подлинного облика Хозяина, бездны, слабой, расколотой на части, но все еще мощной достаточно, чтобы казаться временем, разрушителем миров, а может – быть им.

– Оно твое, а ты его, – сказал рыцарь, упав на колени.

– Не сегодня, – ответил майор, зажимая сигарету в зубах.

Руки его нашли гранату.

– Не вставай, Слава! – крикнул Бецкий. – Все ложитесь, на всякий. Курение убивает, ты в курсе? А еще вот это.

В змеящейся Тьме, которая покидала Хозяина, кувырнулся колпачок. Зашипел запал. Инквизитор, прижав немецкую колотушку к груди, упал на гранит, скорчившись, накрыв смертоносный подарок.

Грохнуло.

Тело майора подбросило на полметра. Заструился дым, смешав запах сгоревшей взрывчатки с запахом крови. Инквизитор умер.

– Нет! – шепнул, как будто закричал, рыцарь. – Нет!!!

– Нет! Нет, только не так! – закричал художник, успевший подняться из-за скамей.

– Слава! – Быхов с пола.

Лицо юноши подернулось серой пеленой, а глаза тысячелетнего мертвеца потухли. Рядом с инквизитором упокоился Хозяин.

Тьма, осиротевший ее осколок, принялась пульсировать, с каждым тактом становясь все меньше, пока, наконец, не превратилась в простую точку, которая не излучала более ничего, не рвала на части мироздание и не грозила расколоть саму душу каждого, кто осмелился бы всматриваться в нее слишком долго. Потом исчезла и точка. Которой некуда было войти, некем было обратиться, некого было обратить в себя.

Теперь цена и в самом деле была уплачена по самому строгому счету.

Разом стихла гроза и перестал дождь, как будто и не надсаживалась буря за стенами. Попадали мертвецы, обращаясь в мумии, высыхающие и распадающиеся на глазах. Исчезла нить, связывавшая тела с чудовищной не-жизнью, нить, подвесившая само время. По камню и дереву, по краскам и серебру, по сводам и контрфорсам, по сукну, льну и железу, словом – по всему зримому миру словно прошлись тряпкой, стерев в считаные мгновения пленку сиюминутного. Все на глазах распадалось, старело, ржавело, замирало, становясь тем, чем положено, – очень и очень старым, уставшим, лишенным жизни.

Фигуры воинов, бившихся с мертвецами, сперва показались размытыми и туманными, потом тумана в них стало больше, чем формы, а потом не осталось ничего, кроме самого тумана.

Тело Хозяина, как и корпуса его марионеток, стремительно высыхали, пока не превратились в едва заметную тонкую пыль. Не поддалась распаду лишь Тень, стоявшая посреди всеобщего исчезновения, словно статуя в измочаленных латах.

– Нет! Только не так! Почему я все еще жив?! – художник подбежал к амвону, встав около Тени.

По сухим щекам струились слезы, настоящие, искренние слезы упущенных возможностей.

– Да, Гектор, да! – Тень повернулась к нему и подняла забрало. – Ты сделал выбор, когда сбежал от нас до того, как город закрылся от мира.

– Но как, Уго?!

– Я тоже сделал выбор, я заплатил, остался здесь, в этом дерьмовом дерьме на черт знает сколько веков, – железная рукавица простерлась над телом инквизитора. – И паренек заплатил вместо тебя, старого трусливого козла.

– А я?..

– А ты? Ты выбрал жизнь. Вот и живи, испанец! Прощай, мне пора.

Не слушая более причитаний художника, Тень, или, вернее, Уго де Ламье, скрежеща утомленной сталью, дошел до собственного большого меча, что валялся на полу там, куда его отбросило взрывом, закинул клинок в ножны. Не обернувшись ни разу, рыцарь пошагал к выходу – на площадь, которую накрывал густой утренний туман.

Поначалу его высокая фигура была хорошо видна, потом остался лишь силуэт, а потом скрылся и он. Навсегда.

Зеленый «Паджеро» завелся, будто и не глох никогда.

Внедорожник уносил поредевший отряд домой.

Антиквар крутил баранку, Быхов курил, высунувшись в окно на переднем пассажирском месте. Художник, понурившись, обнимал трость, которая скрывала клинок, так им пригодившийся.

– Так вас зовут не Понтекорво? Вы Гектор, дон Гектор? Как такое может быть? – все спрашивал и спрашивал Ровный, чье любопытство проснулось, стоило отступить страху смерти.

Недовольный такой витальностью, старик отмалчивался, но все же вынужден был отвечать – а куда деваться?

– Мой полное имя Гектор Эрнесто Мария де Аурелио и Пименталь и Понтекорво. Получая советский паспорт, как мне было назваться? Марией? В те годы подобный гендерный маневр мог вызывать вопросы.

– В какие годы? Ведь вам же, черт возьми… если вы тот самый… сколько вам лет и почему?..

– Сам не рад, молодой человек, – закряхтел художник. – Я ехал сюда, рассчитывая сгинуть вместе с чертовым городом, когда мы отключим Осколок. Что-то пошло не так.

– Но что?

– Ответ один – есть и другие Осколки, а значит, я буду существовать. Последний страж нашего чертова Ордена.

– Охренеть, просто охренеть! У меня к вам столько вопросов как, так сказать, к очевидцу! – антиквар трижды хлопнул по рулю от нахлынувших исторических переживаний и перспектив.

– Вы, извините, их прямо сейчас собираетесь задать, молодой человек? – желчно осведомился Понтекорво.

– А, черт, блин, простите! Не так просто это переварить. Нервничаю! И вообще… Но один вопрос – он важный. Мы разобрались с той дрянью? С Осколком? Мы же его того?

– И не надейтесь. Того! Уничтожить Осколок мы не в силах, у него абсолютная прочность. Он переживет подрыв сверхновой, не то что наши суетливые потуги! Майор Бецкий ценой жизни смог его выключить. Похоже, это был единственный способ. Оставить Тьму без носителя. Штука это мощная, но тупая настолько же абсолютно, насколько прочная. Оно знает лишь стремление собрать себя воедино. Но само не в состоянии сделать и шага – нужен носитель. И вдруг его не стало. Не надо спрашивать, как именно это работает. Думаю, оно умеет настраиваться на вибрации избранного мозга. Майор сумел одолеть Хозяина, а значит, на какое-то время стал ему ближе родной матери, и Осколок должен был завладеть им, как некогда поглотил несчастного Филиппа де Лалена. Но не срослось, после чего он просто выключился. Он так и будет лежать под древним камнем, пока не кончится наш мир.

– А включить его обратно?

– Думаю, мы до этого не доживем. Сильно надеюсь.

– И что нам теперь делать?

– Сей вопрос вовсе странный. Жить. Трудиться. Любить. Как раньше.

– А у нас выйдет? Как раньше?

– Постарайтесь. В конце концов, времени вам отпущено не так чтобы много. Так что лучше постарайтесь.

– А что будет с капитаном? Как он объяснит на службе, где его носило и куда делся напарник?

– Я помогу. Как вы могли заметить, я здорово научился убеждать людей.

В зеркало заднего вида антиквар рассмотрел, что художник широко улыбнулся, впервые за всю неделю.

Зеленый внедорожник, подпрыгивая на колдобинах, уносился прочь из Бургундии.

В комнате было жарко. С годами Жерару де Сульмону категорически разонравились свежесть и холод. Точнее сказать, он сам и теперь был не против подобных эффектов, да вот колени с ним не соглашались.

Поэтому во славу ревматизма ярко горел камин, а на упомянутых коленях лежала грелка. Разглядеть со стороны ее не представлялось возможным, так как седой де Сульмон сидел за столом, поминутно обмакивая перо в чернильницу, а потом снова и снова устремлял его бег по желтоватым страницам.

Книга никак не желала заканчиваться, но закончить ее было необходимо. И как следует спрятать, потому как все равно никто не поверит.

До поры.

Магистр искусств и доктор медицины дон Гектор Аурелио оставил за спиной проклятый город Сен-Клер. И коня он оставил за спиной тоже. А еще товарищей. Если подумать, не товарищи это были, а попутчики, да и сделал он все, что мог.

По крайней мере, так говорил себе доктор и брат неведомого Ордена, шагая по дороге. Вроде бы выходило убедительно, но кое-что его грызло. Он знал, точно определял характер этих укусов.

Совесть.

Но эта склочная сожительница была хорошо знакома дону Гектору. Договориться с ней не выйдет, сколько бы ни прошло лет. Нет-нет, а вылезет опять из-под спуда и возьмется грызть. Поэтому надо было думать о деле, а не о совести. Или получится, что он бросил товарищей напрасно.

Опять «товарищи». Кто ему товарищ? Ну не Петроний же! Хотя…

Чтобы ее черти взяли, ту совесть!

Дело прежде всего. Но как он доберется домой пешком? Следовало озаботиться лошадью. Проще всего купить, благо деньга в наличии. И скорым темпом – в капитул, доложить обо всем. Всенепременно. Или память о брошеных товарищах не даст жизни.

Не пришлось бы платить по счетам.

Доктор не ведал, что придется.

Пока же широким шагом он двигался по добрым землям герцогства Бургундского, которые оказались чертовски опасными.

Конец